Витькины небеса. Жить ради Победы

      Ранняя осень позолотила дерева за околицей. Ещё сентябрь, и Витьке кажется, что он будет длиться вечно. Но, как ни гони мысли о проклятой зиме, а она всё ближе, ближе. Все люди будто привыкли к постоянному чувству голода. Но зимой всё совсем по-другому. Когда холод продирает кости, голод заявляет о себе громче. Холод и голод – два вечных спутника военной зимы.

      Ребята вновь всё свободное время посвящали заготовке дров. Уходили они в расположенный неподалёку за железной дорогой лес. Топорами вырубали нетолстые деревья, распиливали их и таскали на плечах по домам. Делали это украдкой, чтоб не попасться начальству на глаза. Нелегко приходилось полуголодному мальчишке! Но Витька знал, что такое настоящие лесозаготовки, проходящие в деревнях Кировской области. Вот где по-настоящему тяжко! Там люди трудились от темна до темна, заготавливая дрова для отапливания городских предприятий и учреждений, а также древесину для промышленных нужд. И кто трудился? Да те же дети и женщины, даже беременные. Им лишь за месяц до родов отпуск давали, а через месяц после рождения ребёнка труженица обязана была вновь выйти на работу.

      Чуть дальше, за переездом через железную дорогу несла свои чистые прозрачные воды неширокая речушка Люльченка, которую все местные жители от мала до велика прозывали Юрченкой. Место очень живописное. Аромат трав и луговых цветов, растущих по берегам, дурманил голову. Моста через речушку не было, обычно телеги переезжали её вброд, да и глубины-то там от силы до колена.

      Сразу за речкой, на просторной поляне, располагалось стрельбище. Тут наспех учили стрелять из винтовки призванных в Красную Армию новобранцев перед отправкой на фронт. Там же постигали азы воинского мастерства молоденькие 15-16-летние ребята, проходившие курс всеобщего военного обучения – ВСЕВОБУЧ. Их тоже готовили, чтобы они смогли, когда придёт время, заменить на фронте убитых отцов и старших братьев. Когда на полигоне шли стрельбы, на дороге выставляли вооружённых часовых. Они перекрывали движение, чтобы какая-нибудь, случайно проезжающая телега не попала вдруг под шальную пулю.

      На этом самом стрельбище Витёк с товарищами время от времени собирал отстрелянные свинцовые пули, переплавлял их на рыболовные грузила. А некоторые отчаянные ребята из тех, что похулиганистей, отливали из свинца налитухи, которые брали с собой на вечёрки в соседние деревни на случай драки стенка на стенку. Тяжёлая налитуха зажималась в кулак, чтобы усилить удар. Витьке-то в таких делах ещё участвовать не доводилось, а ребята, что на пару лет постарше, хаживали задирать на местных и в Лянгасы, и в Верещагины, и в Подозерье. Правда, с началом войны для этой дурной забавы и сил и времени поубавилось. Но редко-редко, а и такое случалось.

***

      Однажды Витька сунул в печь сковороду с использованными пулями для переплавки. Проделывал сей трюк он не впервой и считал себя большим специалистом в этом искусстве. Бабушка с мамой ворчали:

– Скоро ли ты уже от этих пуль отвяжешься? Лико чо, всю сковороду испортил!

– Да, сынко, надо бы тебе делом заняться. Хоть снова на завод пробовать подрядиться.

– Дак не берут. Сказали же – мал, на будущий год, мол, прийти, – нехотя оправдывался Витёк. Мальчишка вспомнил, каких трудов ему стоило успокоить маму и бабушку, когда он впервые пытался отправить сковороду с пулями в печь. Как долго объяснял им, что пули те отстрелянные и, значит, не взорвутся. А сейчас ничего, привыкли, ворчат только малость. Витька заулыбался, как вдруг…

      Вначале из печи выпорхнула ослепительная вспышка пламени. Тут же прогремел оглушительный взрыв. Казалось, дом рухнет. Витёк зажмурился и только слышал приглушённые звоном, стоящим в ушах, причитания бабушки:

– Батюшки-святы! Чуть не угробил нас всех…

      Витька приоткрыл глаза. Воздух в доме наполнился какой-то дымкой. Из катящейся кастрюли растекалась по полу, дымясь, мучная завариха. Мама, всплеснув руками, застыла на месте с раскрытым ртом. Но хуже всего другое. Ужас объял Витьку, когда увидел он трещину, расколовшую их спасительницу-печь сверху донизу. Мальчишка желал провалиться сквозь землю. Опомнившись, мама промолвила:

– Ну… Вот и поужинали. Очень сытно!

      Всезнающий Мишка Зорин после предположил, что Витьке в сковороду каким-то образом попала разрывная пуля, почему-то не сработавшая во время стрельбы.

      Витьке тогда влетело по первое число. А на следующий день мама вернулась домой со справкой из райисполкома. В справке той выражалась убедительная просьба к начальству завода № 32: изыскать возможность устроить Витю на лёгкий труд, несмотря на его слишком юный возраст, так как семья их находится в бедственном положении, отец на фронте, а Витька является самым старшим из пяти детей.

      С этой-то самой справкой, подложив в отцовские сапоги тряпок, чтобы казаться выше, взрослее, направился Витёк в очередной раз пытаться устроиться на завод. Справа от проходной, в нескольких шагах от заводского забора примостилось небольшое одноэтажное наспех выстроенное деревянное здание. В нём и размещался отдел найма и увольнения. Зайдя в комнату к начальнику отдела, товарищу Малышеву, Витька, как мог, расправил плечи, вытянулся повыше и напустил на себя серьёзный, озабоченный вид, чтобы казаться старше.

– Опять ты, – недовольно гаркнул начальник. – Сказано ведь было: через год, не раньше.

– А вы, Николай Дмитрич, вот, гляньте, – Витька протянул заветную бумажку.

      Начальник отдела с кислой миной на лице долго вертел документ, качая головой, что-то прикидывал.

– Когда же тебе хоть тринадцать-то годиков стукнет?

– Уже скоро, в этом году исполнится, – отвечал Витёк, вытягиваясь изо всех сил.

– Так когда же?

– 30 декабря, – теряя надежду, выдохнул мальчишка.

– Да-а-а. А сегодня ещё только 16 сентября! – покряхтев да повздыхав, начальник отдела найма и увольнения принялся названивать начальнику штаба военно-учебного пункта завода № 32 товарищу Иванову.

      Вскоре тот явился сам, чтобы собственными глазами посмотреть на будущего подчинённого. Его разговор с Витькой был коротким. Расспросив, что да как, предложил он пареньку должность курьера при штабе. Витёк слушал – и не верил своим ушам: его наконец-то берут на работу! Товарищ Иванов строго предупредил об ответственности доверяемой Витьке службы; тем паче, время-то военное. Сказал, что нужно будет в точности исполнять приказы начальства. Пообещал оклад 211 рублей и талоны на рабочую пайку, которую недавно увеличили до 800 граммов хлеба (в целых два раза больше, чем до этого давали на Витьку, как на иждивенца!).

***

      Не чуя ног под собой, летел Витька домой. Ещё бы; отныне он – самостоятельный взрослый человек. Оклад, конечно, небольшой. Витька знал, что двухсотграммовая пайка хлеба продаётся с рук рублей за 30–40, так что на его 211 рублей в месяц особо не разгуляешься. Но зато взрослая рабочая хлебная норма – это уже существенная помощь семье. А место работы-то какое! Штаб военно-учебного пункта! Звучит, ого-го! Это же, как-никак, с армией связано. Скажи кому, не поверят!

      Окрылённый, влетел Витька в избу, на ходу сбрасывая с уставших ног сапоги с надоевшими тряпками. Ему так хотелось поскорее похвастаться перед всеми домашними своим назначением, но дома никого не было. Редко такое случалось. Мама, понятно, на работе. А бабушка, видно, тоже по каким-то делам ушла. В таких случаях маленьких детей отдавали на присмотр пожилой соседке.

      Вдруг из бабушкиного угла донёсся тихий шорох. Витёк насторожился. Вор? Парнишка осторожно подбирался к цветастой занавеске, отделявшей бабушкин угол. «Я же теперь почти военный, при штабе как-никак состою», – мысленно подбадривал себя Витька, но это как-то мало помогало. Сердце, колотившееся всё быстрее, хотело выскочить из груди. Ещё один шорох. Точно, там кто-то прячется. Собравшись с духом, как в атаку, бросился Витька на занавеску, желая резко откинуть её. Но вместо этого запутался в ней и, обёрнутый занавеской, с криком шлёпнулся на того, кто там прятался. Орали оба. И Витька, и тот человек, на которого он свалился.

      Чуть успокоившись, распутавшись, увидал Витёк перед собой не менее перепуганного, чем он сам, Степана, одного из их подселенцев. С облегчением Витька выдохнул:

– А я д-думал, что в-вор к нам з-забрался.

– М-монетка з-закатилась, а я искать п-полез, – оправдывался Степан.

      Эпизод этот быстро забылся. Ведь вскоре вернулась бабушка с детьми, мама пришла с работы, затем появились и остальные подселенцы, Семён и Миша. Витька всем рассказывал про свою важную должность. Все за него радовались и поздравляли.

      Где-то через пару недель улыбающаяся почтальонша протянула Витьке драгоценный бумажный треугольник. Письмо от бати. «Ух, как здорово! Надо папке написать, что я теперь сам работаю, в штабе!», – думал Витька, разворачивая листок.

      «Здравствуйте, дорогие мои, любимые мама, жена, дети. Пишу вам моё последнее письмо. Нашу штрафную роту вывели на передовую. Завтра рано утром пойдём в атаку на немецкий укрепрайон. Будем искупать кровью вину перед Родиной. Шансов остаться в живых у меня нету. Не первый день здесь продолжается мясорубка. Так что, когда вы прочитаете это письмо, меня уже не будет. Ещё в середине зимы подошли мы ко Ржеву; думали, с ходу его возьмём. Но так до сих пор ничего и не вышло. Сколько народу тут погибло – не сосчитать. Непрерывно здесь идут кровавые бои за каждый куст, за каждую кочку, за какой-нибудь давно разрушенный сарай, которые переходит то к нам, то снова к немцам. Не знаю, будет ли когда-нибудь всему этому конец. А для меня конец уже близок. Что такое ад, я теперь знаю. Может, на том свете будет легче. Нет у меня перед завтрашним боем ни страха, ни тревоги. Пойдём в атаку за Родину, за Сталина! Так надо.

      Так прощайте, родные мои, и простите, что не дал вам всё то хорошее, что мог дать. Думал, всё впереди, успеется. А теперь, стоя на краю, понимаю, как важна была каждая минутка, проведённая с вами. Живите за меня и не поминайте лихом. Прощайте».

17. ТРЕЩИНА В СЕРДЦЕ

      Трещину, оставленную в печи разрывной пулей, наспех залепили. Печь вроде ничего, грела Витькино семейство, как ни в чём не бывало. А вот как залепить те трещины, что оставило последнее папкино письмо в сердцах домочадцев? Уж несколько недель прошло, как получили они от отца тот прощальный треугольник. И с тех пор не было от бати ни слуху, ни духу. Про то, что написал отец в этом письме, посторонним, от греха подальше, уж и не рассказывали. Мама предлагала сжечь письмо, пока не поздно, да бабушка не дала, запрятала в своём углу. На расспросы подселенцев, что пишет батя, не отвечали – ну их!

      Витьке поручили работу не дюже сложную. Он относил повестки заводским работникам, призываемым на ВСЕВОБУЧ. Желаешь ли ты пройти всеобщее военное обучение – об этом не спрашивали. Если приносили повестку, то отказаться от прохождения курсов возможности не было. Да никому такая мысль и в голову не приходила. Вот и топали голодные, усталые, отпахавшие у станка двенадцатичасовую смену рабочие в располагавшийся неподалёку от заводской проходной барак военно-учебного пункта. Там ещё часа по два, по три зубрили они уставы РККА, учились разбирать-собирать винтовку и обращаться с противогазом.

      А штаб ВУП находился на территории 32-го завода. Должность курьера обязывала Витьку постоянно курсировать между учебным бараком и штабом. Да ещё посылали его со служебными записками по цехам. В них начальник ВУП Стрелков и начальник штаба Иванов строго требовали с руководителей цехов объяснений: почему тот или иной их работник не присутствовал на учёбе? Ведь, пропуская занятия ВСЕВОБУЧА, будущий призывник тем самым подрывал боеспособность Красной Армии. А начальники цехов обычно слали в ответ записки о том, что в связи с выполнением срочного задания, срыв которого, опять же, грозил подрывом боеспособности Красной Армии, такой-то работник по приказу оставался работать сверхурочно. В общем-то, каждый из начальников со своей стороны прав, думал Витька; главное, что все пекутся о боеспособности Красной Армии.

      Витёк поначалу очень гордился своей полувоенной должностью. Ещё бы! Ведь на вопрос домашних: «Куда собираешься?» можно запросто ответить: «На работу. В штаб». Или поздно вечером, зайдя в избу, этак небрежно бросить: «Сегодня дел навалилось! Пришлось в штабе задержаться». Младшие дети при этом таращили глазёнки, а мама с бабушкой украдкой поулыбывались.

      Но очень скоро Витька привык, да и понял, что гордиться-то особо нечем. Проходя по заводским цехам, он видел мальчишек и девчонок чуть постарше его, стоявших у станков. Они делали продукцию, нужную фронту, а Витька всего лишь разносил бумажки. Многие из работавших ребят были так малы, что не доставали своими ручонками до шпинделя станка, и потому вкалывали они, стоя на перевёрнутых ящиках. К некоторым станкам (так чтобы работник всегда видел) приделаны маленькие неказистые транспорантики с надписью: «Что ты дал сегодня фронту?» К другим прикреплены самодельные таблички с текстом навроде: «Я, токарь Клабуков, обязуюсь сегодня, 1 ноября 1942 г., выполнить сменное задание на 200 процентов». Очень часто в конце смены внизу плакатика появлялась приписка: «Выполнил на 300» или «…на 400». Всё чаще, возвращаясь с завода домой, Витька спрашивал себя: «Так что же я дал сегодня фронту?». Ответа что-то не находилось. Поэтому Витёк и решил, как только появится возможность, проситься на настоящую работу в заводские цеха.

      Жизнь на заводе шла своим чередом. К зиме вновь возвели стены кузницы, взамен сгоревших. Всё лето паровой молот без устали бухал на открытом воздухе, но теперь холода уже на носу. Как-то переживёт Филейка очередную военную зиму? Прошлой-то зимой за ночь до двадцати трупов на территории завода набиралось. Всё было: и дистрофия, и тиф, и лютый холод в цехах. Особенно не щадила смерть стройбатовцев и иногородних подростков.

      Стройбатовцы – замызганные доходяги из среднеазиатских республик, низкие ростом, по-русски толком не понимавшие, непригодные к службе на передовой. Их очень плохо кормили, жили они в землянках в ужасных антисанитарных условиях, да и одевались в обноски.

      А иногородние подростки… Прибыли они в основном из южных областей. К суровым холодам не привыкшие, да и особого жизненного опыта ещё не накопившие – и потому плохо приспособленные к выживанию. Ещё вчера они учились в РУ (ремесленных училищах), живя в своих тёплых краях под родительским крылом. А сегодня оказались где-то за тридевять земель от родного очага в бараке или землянке одни против голода, холода, болезней и непосильного, выматывающего до изнеможения труда.

      И вот эти полуживые или, скорее, полумёртвые бойцы трудового фронта бригадой человек в 15 каким-то чудом выполняли ту же производственную программу, что до войны в Москве делали 50 квалифицированных рабочих. И справлялись. И перевыполняли!

      Постоянно напоминали об идущей войне воздушные тревоги. К счастью все они пока что были лишь учебными.

***

      Мальчишки любили скакать по крышам вагонов двигавшегося поезда, который недавно пустили для перевозки рабочих, расквартированных в городе, на 32-й завод. Состоял он из коптящего паровоза и четырёх деревянных товарных вагонов, в которые и набивался народ. Проездной стоил прилично: 12 рублей на месяц. Поезд двигался не спеша, но прыгая по крышам с вагона на вагон, можно получить массу незабываемых впечатлений.

      Маршрут начинался неподалёку от заводской проходной. От деревянной платформы, возведённой на Филейском шоссе, катил поезд мимо бескрайнего, тянущегося до самой Вятки овощного поля, разбитого эвакуированными рабочими, на котором летом росла картошка. Катил к деревне Черваки. Потом железка уходила за начатый возводиться латунно-прокатный завод, строительство которого приостановили по причине завязавшейся войны*.

[*Примечание: Латунно-прокатный завод достроили после войны, сейчас это Кировский завод ОЦМ.]

      Далее дорога шла за заводом № 266, который местные по довоенной привычке называли КУТШО, а некоторые эвакуированные почему-то величали странным именем «Лепсе», и вновь, пересекая Филейское шоссе, выходила на самую окраину города Кирова к Октябрьскому рынку. Там и была конечная остановка.

      А напротив филейской железнодорожной платформы, через дорогу, стояли бараки. В одном из них размещались библиотека и партком завода № 32, там вывешивали газету с результатами розыгрыша по облигациям госзайма. Покупать эти самые облигации людям приходилось в добровольно-принудительном порядке. Ведь денег и так не хватало, но с каждой зарплаты рабочие отчисляли средства на постройку танков и самолётов. А кроме того постоянно собирали подарки для фронта, отрывая от себя так нужные продукты, одежду, обувь. Вместо отменённых отпусков полагалась денежная компенсация, которую так же практически поголовно все сознательные граждане перечисляли в Фонд обороны. Как же ещё взять денег у народа? Тогда-то и придумали облигации. Государство как бы брало у человека деньги взаймы до окончания войны, взамен выдавая бумажку – облигацию. А чтобы как-то заинтересовать население расстаться со скудными сбережениями, по этим облигациям проводились розыгрыши денежных призов.

      Работники завода, конечно, не носили с собой эти красивые и в прямом смысле слова дорогие бумажки. Номера облигаций каждый записывал на листочек. С этими-то листочками и подходили они, отработав смену, к стене в парткоме, на которой вывешивались таблицы выигрышей. Вечерами около той стены всегда толпились люди. Редко удача улыбалась заводчанам, но время от времени кому-то везло. Бывало, выигрывали и по 100 рублей и по 200, а намедни прошёл слух, что в Кирове кто-то аж тысячу выиграл!

      Вот и Витька не остался в стороне, приобрёл на свои кровные с первой зарплаты облигацию. Шёл в партком с заветным желанием: взять вот так, да и выиграть главный приз. Протолкнувшись к таблице, затаив дыхание, принялся Витёк проверять свои цифры. Что же, чуда не произошло. Выигрышем и близко не пахло. Сам не зная почему, Витька переписал к себе на листочек цифры облигации, выигравшей главный приз: фантастические 30 тысяч рублей, да и отправился восвояси.

      На следующий день после работы ноги сами понесли Витьку в барак парткома. Шёл он туда, не понимая зачем. Ведь со вчерашнего вечера там ничего не изменилось. И точно. Такая же толпа, только люди другие, ведь те, что были вчера, свои облигации уже проверили. В толпе маячил Витькин знакомец Федька-Штырь, который имел несносную привычку каждый раз при встрече как-нибудь подкалывать Витьку. Не обошлось без того и сейчас:

– Дорогу! Дорогу! – наигранно прокричал Федька. – Дорогу главному везунчику!

      Как ни странно, но толпа притихла, расступилась. Все молча смотрели на Витьку, и тому ничего не оставалось, как подойдя к стене с таблицей, развернуть свой мятый листочек с цифрами. Витьке прекрасно знал, что его облигация не выиграла, но деваться некуда.

– Ну так как, повезло ли нашему штабисту? – не унимался забияка.

      Витька тщательно сверил цифры и тихонько молвил:

– Не совпало.

– Эх, ты; «не совпало»! Когда же у тебя что-нибудь получалось? Катился бы уж отсель!

      Витьке стало так горько от обиды! Он растерялся, а потом выпалил:

– Неправда! По первой облигации только не совпало, а по второй – выиграл!

– Надо же, какой богатый, – промямлил Федька, – у него, понимаешь ли, целых две облигации.

      Витька сам не понимал, зачем он так сделал. Он молча стоял. Кто-то из толпы взял из его рук бумажку и, проверив, присвистнул. Шепоток восхищения и зависти разнёсся по толпе:

– Ух ты! Во даёт! Ну и парняга, везучий! Главный приз хапнул! Тридцать тысяч!

      Витёк забрал свой листочек, аккуратно сложил его в карман, зыркнул на притихшего Федьку и в воцарившейся гробовой тишине важно проследовал к выходу сквозь расступившуюся толпу.

      Пару дней после этого случая мальчишка ходил король королём. Потом слухи о непомерном Витькином богатстве докатились до мамы и бабушки. Они стали требовать часть выигрыша, ведь жили впроголодь. Целый вечер потратил паренёк, втолковывая им, не верящим, что то была лишь шутка. Но шутки кончились на следующий день, когда новоявленного богача поймал на заводе парторг Степанов и стал настойчиво намекать на то, что настоящие советские патриоты всегда переводят большую часть выигрыша в Фонд обороны. Долго же Витьке пришлось доказывать, что он не верблюд.

***

      Однажды его пораньше освободили с работы. Завалившись домой, Витёк обнаружил одного из подселенцев, выскальзывающим из бабушкиного угла. На сей раз «отличился» тихоня Семён. Он принялся судорожно поправлять занавеску, словно ради этого неотложного дела сюда и подошёл.

– Да что ж такое? Мёдом там, что ли, намазано? То один залезет, то другой, – разозлился Витька. – А ну, отвечай: что ты там искал?

– Н-ничего не искал, п-показалось тебе, – оправдывался Семён. Но потом сознался, что очень ему любопытно стало бабушкину икону получше рассмотреть, да так её и не нашёл.

      Витька помнил, что и сам частенько любопытствовал по этому поводу. Ну, а вдруг не за этим Семён туда лазил? Уж не батино ли прощальное письмо он там искал? И не он ли в таком случае сдал отца НКВД-шникам? А Витька-то грешил на Степана! Как же тут разобраться?

      …Наступил вечер и вся семья была в сборе. Тётя Глаша пришла на этот раз вся в слезах. Лишь одного взгляда на их соседку-почтальоншу хватило, чтобы понять, что произошло. Всё внутри Витьки оборвалось. Тётя Глаша не могла из себя выдавить ни слова, только ревела навзрыд. Бабушка опустилась на табуретку и заплакала, лицом уткнувшись в свой фартук. Мама отвернулась к окну, крупные слезы ручьями текли по её щекам. Скоро настроение взрослых передалось толком ничего не понимающим малышам, они тоже все начали плакать. И только Витька стоял как столб; ни слезинки не вынырнуло из его глаз, уставившихся в одну точку на потолке. Он был весь напряжён и не знал, сколько времени всё это продолжалось. Наконец тётя Глаша, так и не проронив ни слова, приблизилась к пареньку, сунула, не глядя, в Витькину руку похоронку и, охая-всхлипывая, поплыла к выходу.

      Мальчишка стоял убитый горем. Ему вспомнились батины слова, сказанные тем далёким тёплым вечером 22 июня 1941 года: «Остаёшься за старшего, сын».

18. ГОЛОД

      Медленно близилась к завершению вторая военная зима. Уже и дни стали заметно длиннее, и солнышко, выглядывая всё чаще, стало, робея ещё, малость пригревать. Огромные сосульки, свисавшие с невысоких крыш заводских бараков почти до самой земли, начинали в такие минуты плакать, словно предчувствуя свою скорую неизбежную кончину.

      На днях политинформаторы, которые имелись в каждом цехе и всякое утро сообщали заводчанам о делах на фронте, порадовали тружеников тыла известиями о большой победе наших войск под Сталинградом. Окружённая немецкая армия, командовал которой фельдмаршал Паулюс, долго и упорно сопротивлявшаяся, наконец полностью уничтожена. А остатки её, многие тысячи солдат и офицеров вермахта, начали сдаваться в плен. Сдался, не решившись покончить с собой, и сам фельдмаршал. В Германии Гитлер, ещё по осени хваставший, что Сталинград уже взят, даже объявил по поводу этого сокрушительного поражения трёхдневный траур. А в холодных цехах филейского завода всезнающие бабы поговаривали, что именно с данной победы и начнётся, наконец, долгожданный перелом в ходе этой кровавой войны…

      Витька и Миша чистили от снега тропинку у дома, вслух размышляя.

– В Сталинграде наши фрицев разгромили; может, скоро и из-подо Ржева, где папка лежит, вышибут? – спрашивал Витёк.

– Земля ему пухом; вышибут обязательно. А моего отца на войну не пустили. Ничего не поделаешь: 58-я статья, враг народа – и точка. Уголовников на фронт берут, пожалуйста. А политическим никак нельзя, – вздыхал Мишка.

– Зато твой батя хоть жив.

– Мой-то жив, если можно это жизнью назвать… Да, погиб твой папка. Но хоть и был он в штрафниках, а всё ж в бою пал смертью храбрых. Все обвинения с себя кровью смыл. И наград не лишён, и вы пенсию получаете. А мой жив, но знаешь ли ты, каково там? Если на свободе людям сейчас вон как туго приходится, как же тогда в лагерях? Хорошо, если хоть инвалидом вернётся, а жизнь вся одним анекдотом навсегда испорчена.

– Не повезло нашим папкам. Скажи, Миш, как думаешь, из-за кого мой отец в штрафбате оказался? Кто же всё-таки, по-твоему, его письмо в органы сдал?

– Не знаю, Витюха, не знаю. Либо Семён, либо Степан. Кто-то из них двоих. Больше, вроде, и некому. Мне-то, поди, доверяешь?

***

      Голодный Витька топал из заводской столовки в штаб ВУП. Из голенища правого сапога (как у многих рабочих) торчала завёрнутая в тряпицу личная ложка – вещь дефицитная. Навстречу ему попадались группки рабочих, спешивших на обед. Витька пропускал мимо ушей обрывки доносящихся фраз. Как обычно, все разговоры лишь о еде.