Витькины небеса. Жить ради Победы

      Медработница второпях выслушала сбивчивые Витькины жалобы на боль в «том самом месте». Долго разбираться времени у неё не имелось, очередь-то была ещё ого-го. Быстренько зачем-то послушала стетоскопом, как Витя дышит, – да и выписала пареньку больничный и направление в городской вендиспансер.

      Как в тумане добрался Витёк с Филейки до улицы Энгельса. Не раз, когда боль становилась совсем невыносимой, готов был он снова грохнуться на землю, но как-то дошёл. Врач-венеролог, пожилой еврейчик, с недоумением взглянул на съёжившегося мальчишку. Обычно в его кабинет заходили пациенты постарше. Прочитал направление.

– Ну-с, молодой человек, раздевайтесь, будем смотреть, – картавя, молвил эскулап.

      Врач в очках и с бородкой всем видом внушал Витьке уважение. Такой точно вылечит, как пить дать! Оглядываясь по сторонам, паренёк начал снимать рубаху. Доктор рассмеялся:

– Рубаху-то, голубчик, можете не снимать. Штаны снимайте и ложитесь на кушетку.

      Оставшись без портков, Витька лёг, где сказали. Венеролог придвинулся, поправил очки. Оттянул рукой мальчишеское хозяйство и принялся внимательно его рассматривать. Витьке было крайне неудобно оказаться в таком дурацком положении.

– Так на что, собственно, жалуемся? – наконец поинтересовался медик.

– На работе тяжёлую железяку поднял, и тут очень больно стало и сейчас болит, – всхлипывая, объяснил Витька.

      Венеролог распрямился, сплюнул в сердцах и прокартавил:

– Ты хоть представляешь, куда тебя направили?

– Догадываюсь, – простонал парнишка.

– Ингуиналис херниа, – задумчиво пробормотал себе под нос эскулап какую-то непонятную Витьке абракадабру.

– Что такое? – испугался мальчишка. – Что-то не расслышал я Вас.

– Грыжа, говорю, у тебя паховая… Ну так вот, молодой человек, при всём моём желании я тебе помочь ничем не смогу, специализация не та, – огорчил врач, а потом, немного поразмышляв, наверное, чтобы как-то утешить Витьку, добавил. – Вот подрастёшь, взрослую болезнь подхватишь, тогда – пожалуйста, приходи, вылечу.

      К вечеру добрался обезумевший от боли мальчишка домой. В слезах рассказал он маме и бабушке о приключившейся с ним беде. Бабушка, много чего умевшая, успокоила внука.

– Я тебя вылечу, – твёрдо сказала она. – Вот для чего меня Боженька на этом свете оставил.

      Бабушка велела внуку лечь на лавку, задрала ему рубашку, приспустила штаны. Затем принялась разглаживать живот – от пупка и книзу. Чтобы шершавые натруженные руки лучше скользили, она их время от времени намыливала. Бабушка то нажимала на живот, то поглаживала, при этом всё шептала молитвы. Витьке было от этих прикосновений то больно, то приятно. Такое ощущение, словно бабушка хворь из него вытягивает. Продолжалось это часа два, а когда бабушка закончила, почувствовал Витька, что болеть стало чуточку меньше.

      Теперь Витька с бабушкой поменялись местами. Внук лежал дни напролёт, потихонечку вставая лишь в туалет, а бабушка поила и кормила его с ложечки, да каждый вечер повторяла своё леченье. И Витьке становилось всё лучше. Он уже снова мысленно рвался на завод. Особенно, когда прочитал в принесённом подселенцами номере «Заводского большевика» статью «Аулов мстит врагу».

      Там писали: «Молодой слесарь цеха № 20 тов. Аулов свой труд расценивает как выполнение боевого задания на фронте и делает по нескольку норм за смену. Аулов эвакуирован из Тульской области, фашисты убили всю его родню, но парень не пал духом. Своим ударным трудом Аулов мстит гитлеровским головорезам за их зверства. Недавно тов. Аулов утверждён кандидатом в гвардейцы трудового фронта».

      Скорей бы поправиться – и на завод, за батю мстить фашистким гадам! Да стать бы гвардейцем трудового фронта, вот это дело почётное!

***

      В середине лета над Вяткой установилась жаркая погода. Но ещё жарче было под Курском, где начинала разворачиваться главная битва летней кампании 1943-го года. Фашисты решили разом взять реванш за все свои неудачи последнего времени. Гитлер поставил на карту всё, сосредоточив на Курской дуге огромные силы. Он желал резкими, неожиданными ударами окружить сосредоточенные на курском выступе соединения Красной армии. Это должно было вернуть Германскому командованию стратегическую инициативу.

      На Филейку возвращались израненные отвоевавшиеся солдаты. Калек, комиссованных из армии по состоянию здоровья, становилось всё больше. Пришёл на костылях с войны и дядя Илья, живший через дорогу. Пришёл с медалью и с пустой правой штаниной, низ которой, чтоб не болтался, был заправлен в карман солдатских брюк. Попервоначалу о войне он вообще ни слова не говорил. Всё вздыхал только, что не может больше воевать. И, конечно же, вернулся он совсем не таким удальцом, каким был раньше. От того шапкозакидательского задора, с которым он уходил на фронт летом 41-го не осталось и следа. Война оказалась совсем не такой, как её представляли. Потом, оттаяв, он много чего Витьке понарассказывал.

      Особенно поразил Витьку рассказ о том, как стоявший в резерве, ещё толком не вооружённый и не обмундированный полк дяди Ильи вдруг неожиданно бросили на передовую. Начиналась тогда первая военная зима, но зимнее обмундирование выдать им ещё не успели. Пошли они в атаку с одной винтовкой на троих, да и патронов-то имели по пять штучек на винтовку. Но смогли красноармейцы в рукопашной сапёрными лопатками побить врага в том бою. А после замерзали они несколько дней в отвоёванных окопах, отбивая многочисленные атаки противника. Боеприпасов подбросили, а с одёжкой было по-прежнему худо. Особенно мёрзли ноги в лёгких башмаках. Однажды ночью, коченея в дозоре, заметил дядя Илья вражеского разведчика в маскхалате, ползущего к нашим позициям. Взял его на прицел, но не успел выстрелить – враг сам подорвался на мине. Да так, что его оторванная нога прилетела метров за пятьдесят прямо к дяде Илье. Какого же было его удивление, когда увидал он на оторванной ноге фашиста наш русский валенок, очевидно снятый тем с убитого красноармейца. Что ж; померял – подходит. Валенки в той ситуации могли спасти жизнь, поэтому пришлось ползти за вторым. Фрицы открыли огонь, но дядя Илья прорвался к воронке, где лежал убитый немец и под градом пуль стащил с трупа валенок… «А теперь, вишь, мне и одного валенка хватит», – вздыхал отвоевавшийся боец.

      Из таких вот эпизодов, о которых никогда не напишут в газетах, и состояла, в основном, настоящая война.

      Витька всё ещё отлёживался, когда проститься с ним зашли его старшие приятели Мирон и Кузя. Стукнуло им уже лет по шестнадцать, и отправлялись они на учёбу в школу юнг на Соловецких островах. Их мечта сбылась, впереди маячила служба в Военно-Морском Флоте. Витька уже знал, что Соловки расположены посреди Белого моря, в прифронтовой полосе.

      Мальчишкам вспомнилась вдруг та рыбалка 22 июня 41-го года, когда Витька чуть не утонул. Повспоминали и своих убитых отцов: Михаила Поликарпыча, Александра Климентьевича – и… крепко обнялись на прощание.

– Ну, ты тут слишком-то не надрывайся, Вить! Мы на флоте за тебя повоюем, – шутили Мирон и Кузя.

– Куда же флот без авиации? Поработаю здесь за вас, чтобы наши самолёты там ваши корабли с неба получше прикрывали, – нашёлся Витька…

      Вскоре бабушка в последний раз разгладила внуку живот.

– Спасибо, бабушка; вроде, совсем я поправился, – радовался мальчишка.

– Не меня благодари, а святых угодников Божиих Косму и Дамиана, да Николу Чудотворца. Их молитвами ты жив и здоров. Да и я тоже. «Опять бабушка за своё принялась, но спорить с ней бесполезно», – думал Витя. Вслух же с хитринкой спросил:

– Как же мне Николу благодарить, икону-то ведь унесли от тебя, кажись?

– Икона та – чудотворная, схоронена в надёжном месте, не пропадёт… Молиться можно и без иконы. А ты, Витюша, забудь про икону ту до поры, до времени. Забудь, ровно и не было её. А когда время придёт, она тебе о себе сама напомнит.

21. КМИТЛЫВЫЙ

      До конца больничного оставалось ещё несколько дней, но Витёк чувствовал себя совсем здоровым. Потому, когда филейские ребята позвали на футбол, вопрос: идти или оставаться дома? – для Витьки не стоял.

      В те дни в городе только и разговоров было, что о футболе. Ещё бы; ведь в Киров приехала самая знаменитая команда СССР – ленинградское «Динамо»! Те самые герои-футболисты, сыгравшие легендарный матч 6 мая 1942 года в блокадном Ленинграде. Матч этот транслировали по радио на весь мир. И весь мир поверил: Ленинград жив несмотря ни на что – раз там даже в футбол играют. Шокированы были и немцы, услышавшие тот репортаж. Они считали, что в осаждённом городе и в живых-то никого не осталось. Ведь ещё в апреле 1942-го года немецкая пропаганда утверждала: «Ленинград – город мёртвых. Мы не берём его пока лишь потому, что опасаемся трупной эпидемии. Мы стёрли этот город с лица земли».

      Радиотрансляция футбольного матча опровергла доводы вражеской пропаганды. Но если бы мир видел эту игру воочию! Поначалу медленные передвижения истощённых футболистов по полю мало напоминали спортивное состязание. Если игрок падал – встать самому сил уже не было. На помощь приходили немногочисленные зрители, которые, как могли, подбадривали футболистов. Но постепенно игра наладилась. В перерыве на траву не садились; знали: сил подняться – не будет. После матча игроки покидали поле в обнимку, чтобы не упасть. Матч в блокадном городе дался нелегко. Без преувеличения, это был подвиг. Весь мир узнал, что Ленинград жив и сдаваться не собирается!

      Ленинградские спортсмены, как истинные патриоты, защищали свой осаждённый город, сражаясь в частях Красной армии на передовой, воюя на кораблях Балтийского флота и даже в партизанских отрядах.

      И вот летом 1943-го года ленинградские футболисты, теперь уже откормленные и набравшие форму, отправились в тур по стране. Цель та же: подбодрить народ, показать самим себе и всему миру, что дела наши – в порядке, раз в СССР думают не только о войне. Толпы восторженных кировчан встречали героев. На груди у футболистов поблескивали медали «За оборону Ленинграда». Болельщики преподнесли гостям огромные букеты цветов. Секрет большого размера и веса букетов оказался прост: в каждом из них маскировался немудрёный подарок – бутылка водки.

      На переполненном кировском стадионе «Динамо» состоялись уже два матча. В первом ленинградские гости сыграли с кировским «Трактором». Игра интересная, но, что называется, «в одни ворота» завершилась с разгромным счётом 12-0 в пользу гостей. Через несколько дней ленинградцы провели второй матч – со сборной Кирова. Игра оказалась более упорной. Кировчане постоянно атаковали, но забить никак не получалось. В итоге – опять крупное поражение: 11-1 в пользу ленинградцев. И вот он, третий, завершающий серию матч. Ажиотаж в Кирове царил грандиозный. Кое-как протиснувшись на стадион за час до начала встречи, филейские ребята сумели занять места.

– Шутки кончились! Уж сегодня-то наши игру покажут, – рассуждали сидящие рядом болельщики.

– Ещё бы, то разминка была, а сегодня наша основная команда «Динамо-Киров» реванш возьмёт! Состав-то усиленный выйдет, проигрывать нашим надоело, – вторили им другие.

      И верно, на 25-й минуте нападающий кировчан Михайлов, к восторгу болельщиков, открыл счет. Однако ленинградцы быстро взяли себя в руки, и голы опять посыпались в ворота кировчан. В итоге: 8-1. Но болельщики всё равно остались довольны!

***

      Когда поправившийся Витька заявился после больничного на завод и показал механику справку о переводе на лёгкий труд, тот только руками развёл: «Ну, где ж я тебе в кузнице лёгкую работу найду?! Давай, сам по цехам подыскивай да переводись». Ничего не поделаешь, пришлось Витьке снова искать работу. Стал опять расспрашивать своих знакомых, и вскоре нашёлся подходящий вариант – телефонная станция.

      Заводской телефонкой руководил Василий Климук – высокий широкоплечий хохол лет тридцати с доброй улыбкой и проницательным взглядом. Был он из эвакуированных. А в подчинении у него: женщины-телефонистки да ватага из семи филейских пацанов лет по 14–15. Речь свою Климук перемежал колоритными украинскими словечками.

– Так шо тебе змусило уйти из кузнечного цеха? – поинтересовался Климук. – Платят-то там, мабуть, побильше, чем у нас?

– Травма у меня получилась, – ответил Витёк, и, показав справку, поведал о случившемся.

– Тоби краще отдохнуть с полгодика. Может, писля и лёгкий труд не знадобився.

– Семья у меня большая, а я самый старший из мужчин, отец на фронте погиб. Мама только работает, да я. Семь ртов кормить надо, – заявил 13-летний паренёк.

– Понятно, – покивал начальник. – А образование-то есть яке-небудь?

– Конечно! Четыре класса закончил, – похвастался мальчуган. – И в пятом учиться начинал, да война помешала.

– Так, хлопче; похоже, у тебя с твоим образованием понятия об электрическом токе, а тим паче о телефонной связи зовсим нема, – Климук тяжело вздохнул, покачал головой, – вы ж там у себя в деревне до сих пор с керосинками сидите. Лампочку Ильича-то, мабуть, в перший раз тильки тут, на заводи, и побачив?

– Ваша правда, – потупился Витька. – С электричеством дела не имел, но я смышлёный, научусь. Что там такого сложного?

– Добре, визьму тебе, коли кажешь, кмитлывый, – согласился начальник. – Но и нашу работу особливо легкою не назвеш. А наперёд знай: куди не треба – не лизь! Электрик, он ведь, можно сказати, як сапёр, всего два раза в жизни ошибиться может. Первую ошибку ты уже зробыв, когда профессию выбрал. А вторую краще не делать, с электричеством шутки погани!

      На первое время запретил начальник Витьке лазить по столбам, пока тот после травмы не окрепнет. И назначил ему наставником бригадира связистов-монтёров – самого старшего из них, шестнадцатилетнего Сеню Криницына, чтобы тот всё показал-рассказал, да поднатаскал новичка.

      Сеня начал процесс обучения с короткой экскурсии. Витьке было всё в диковинку. Хлопая ресницами и навострив уши ходил он за наставником, а тот рассказывал, что связь между заводскими абонентами осуществляется через коммутатор на целых 100 номеров! Этот аппарат представлял собой большой шкаф, чем-то напоминавший пианино, за которым сидели две телефонистки. Они целыми днями вручную соединяли желающих говорить. Одна телефонистка – женщина пожилая, строгая. Зато другая – молодая и, как заметилось Витьке, очень даже красивая. Она взглянула на Витьку, и, ласково улыбнувшись, чудным голоском сказала, как пропела: «О, какого хлопца к нам приняли, теперь у нас работа пойдёт!».

      Звали её Варей, и было ей восемнадцать лет. Жених её воевал, да и сама она просилась на фронт, имея за плечами курсы снайперов. Первая красавица на заводе. С того самого дня как встретит Витьку, всегда шутила: «Подрастай, паренёк скорей, будешь лучшим женихом. А глаза-то какие? Голубые-голубые, всех девок с ума сведут! Только очень уж ты маленький, вырастай побыстрей. Эх, не обещалась бы моему Егорушке ждать, вот из-за этих синих глаз с тобой любовь бы закрутила!». Шутки эти и смущали, и радовали Витьку. И не знал он, что на них ответить.

За стеной телефонной станции в небольшом помещении размещалась аккумуляторная. Оттуда шло питание системы телефонной связи постоянным током. В аккумуляторной собирались в начале каждого рабочего дня ребята-монтёры на разнорядку. Проводил её всегда сам начальник телефонки Василий Климук. Широко улыбаясь, с шутками-прибаутками давал он задания монтёрам. Называл ребят не по именам-фамилиям, а по придуманным им прозвищам. Говорил так: «На подсобном ветер сплёл провода, на столб полезет Маугли, он, шо твоя обезьянка, по столбам лазить любит. Ты, Тетерев, отправляйся в компрессорную, там слышимость погана. В 22-м цеху короткое замыкание, на короткое у нас завсегда ходит Длинный. Ну, а бригадир отважный Робин и его старший помичник Кмитлывый – в заводоуправление, обрыв провода устранять». «Кмитлывый» по-украински значит «смышлёный». Витька заработал это прозвище после первого разговора с Климуком, когда сам о себе так сказал.

      Но хоть и прозвали Витьку Кмитлывым, а физическая природа электрического тока, свойства проводников и изоляционных материалов, а тем паче передача голоса по проводам – всё это долго ещё оставалось для деревенского паренька тайной, покрытой мраком.

***

      У проходной 32-го завода всегда торчали 2-3 торговца табаком. На шеях у них болтались сумки с товаром, который они продавали желающим, насыпая коробком в бумажку или в кисет. Пробовал торговать бабушкиным самосадом и Витёк, да прибыли особой что-то не получилось. Видать, не горазд он оказался к торговому делу; забросил.

      Вообще-то, талоны на табак полагались всем работающим, по возрасту не ограничивали. Витька, как все, отоваривал их и покуривал вполне открыто. Лишь при маме и бабушке дымить как-то стеснялся. Но однажды у мальчишки сильно распухла щека. От пронзительной зубной боли Витька не знал куда деться. Лекарств в доме не водилось. Тут-то мама и вспомнила, что когда у бати случалась такая беда, он обычно втягивал табачный дым и подолгу держал его за щекой у зуба, чтобы полегчало. Витьке предложили попробовать. И вот он, сидя на подоконнике, стал курить, стараясь выгонять дым из избы на улицу. У проходивших мимо соседских ребят чуть челюсти не отпали:

– Вить, а чо, тебе мама уже прямо дома курить разрешила?!

– Само собой; всё как положено, – не моргнув глазом, отвечал довольнющий мальчуган.

      …Завершалось лето сорок третьего года новыми победами Красной армии. Главная из них – разгром немцев на Курской дуге. Наши войска продолжали отвоёвывать захваченные противником города и сёла. Освободили Орёл и Белгород, а затем и Харьков. Победы не давались стране даром, оплачивались жизнями тысяч и тысяч её сынов и дочерей. После Курской дуги Германия больше так и не смогла собрать силы для крупного наступления. А Красная Армия, напротив, с каждым днём становилась всё сильнее. Достигалось это в первую очередь благодаря невероятному самопожертвованию тружеников тыла. Такой мобилизации всех сил и средств, всех мыслимых и немыслимых резервов не знала ни одна страна мира. В той же Германии ещё и не думали привлекать к тяжёлым работам женщин, а у нас с самого начала войны и женщины, и дети вкалывали по 12 часов в день без выходных и отпусков. Потому и смогли обеспечить армию всем необходимым и переломить ход войны…

      Свободного времени почти не было, а чуть появлялось – надо вновь заготавливать дрова и сено. Витькиной семье, как потерявшим отца на фронте, выдали разрешение косить для коровы на неудобицах траву, оставшуюся после основного сенокоса. Витька с мамой находили такие участки в заболоченных местах у железной дороги за Боровым озером. Косили, метали сено в маленькие стожочки. Иногда помогал им в этом деле и их подселенец Мишка Зорин. Нелегко голодными уйти за много километров и махать там косой да вилами. Пить хотелось, а ручья рядом нет. Тогда придумали класть на болотину платок и пить через него. На одно надеялись: что смётанное в стожки сено до осени никто не утащит.

      Чем дольше Витёк общался с Мишкой Зориным – тем больше вопросов, на которые ответить сложно, у него появлялось. Ведь Мишка – далеко не дурак, поумнее остальных подселенцев. Да и жизнью он битый, отец в лагерях. Вроде, должен понимать, что к чему. Тогда почему он частенько позволяет себе всякие антисоветские высказывания? И всё это ему – как с гуся вода! Может, он – провокатор? Может, сам своего отца и сдал в НКВД? Да нет, бред. Хотя он же говорил: мол, сейчас время такое – даже дети на своих родителей доносят. Уж не про себя ли сказал? И не он ли спёр то письмо, из-за которого батю упекли в штрафбат, где он и погиб?

22. НАДОЕВШИЙ ВЕТЕР

      Новая работа Витьке нравилась. Имелась в ней какая-то доля романтики, отваги. И хоть знания мальчишки в области электричества по-прежнему оставались крайне скудны, но кой-какой навык при помощи ребят из бригады он наработал.

      Связь и внутри завода, и с городом осуществлялась посредством проволочных воздушных линий. К столбу крепилось штук пять-шесть перекладин, называемых траверсами. А на каждой траверсе – 8–12 изоляторов, по которым тянулись от столба к столбу тонкие оцинкованные провода.

      В ветреную погоду провода обрывались или могли просто переплестись меж собой. Случалось короткое замыкание, и связь прерывалась. Монтёрам приходилось хоть в дождь, хоть в снег висеть, опоясавшись страховочными ремнями, на столбах, устраняя повреждения. Да ещё и новые линии тянули к построенным объектам. В этом и заключалась, в основном, работа. Как и раньше, на помощь Витьке приходило воображение. Сжав зубы, лез он под затяжным осенним дождём на столб, представляя себе, что устраняет обрыв связи на фронте и что именно от его действий зависит успех крупного сражения. Тем более что и погибший на войне батя был связистом.

      Начальник телефонки Василий Климук замечал успехи «кмитлывого» Витьки. Сам же он пользовался у своих подчинённых ребят-монтёров железным авторитетом. А ещё сильнее зауважали начальника после такого случая. Климук, работавший также по совместительству ещё и киномехаником в заводском клубе, пригласил своих работников культурно отдохнуть. И вот вся бригада связистов-монтёров, семеро филейских пацанов, принарядившись по такому случаю, заявилась в клуб. Занимал очаг культуры 32-го завода половину барака в Южном посёлке; во второй половине размещались обычные жилые помещения.

      Начали с небольшого концерта самодеятельности. Заводской хор исполнил с импровизированной сцены всем известную грозную песню:

Гнилой фашистской нечисти

Загоним пулю в лоб,

Отребью человечества

Сколотим крепкий гроб!

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна!

Идёт война народная,

Священная война!

      Собравшиеся на концерт в небольшом переполненном зале люди ненадолго вырвались из монотонности тяжёлых буден. Они так истосковались по хоть какому-то развлечению, что вскоре позабыли и про голод, и про усталость. На лицах заводчан появились и улыбки, когда юных гимнастов с будёновками на головах, построивших из своих тел пирамиду, сменил комический дуэт, исполнявший частушки. После каждой частушки пели артисты короткий припев:

Что такое «вас ист дас»?*

Немцы драпают от нас!

[*Примечание: Was ist das? (нем.) – Что такое?]

      Ребята отбили ладоши, аплодируя весёлому дуэту. Потом погас свет, и на белой простыне, заменявшей киноэкран, замелькали кадры хроники «От Советского информбюро». И пусть показывали выпуски несколько устаревшие, с событиями двухмесячной давности, всё же приятно ещё раз увидеть кадры о нашей победе на Курской дуге.

***

      Вдруг от входной двери раздался шум, послышалась ругань. Женщина-администратор прикрывала проход, но трое хулиганистых ухарей, отталкивая и оскорбляя её, пытались пройти в зал. Тогда она обратилась за помощью к киномеханику. Климук тут же вышел в развалочку из своей будки. И надо было видеть, как ловко он один разбросал троих дебоширов, а затем повыкидывал на улицу.

– Молодец, во даёт! – одобрил, сидевший рядом с Витькой, пожилой рабочий.

– Это Василий Климук, наш начальник, – с гордостью ответил Витёк. – Связисты мы!

      После кинохроники объявили антракт. А когда ребята вернулись с перекура, зал уже освободили от стульев. Климук завёл клубный патефон. Это чудо Витька видел так близко впервые. Как заворожённый, наблюдал он за иглой, скользящей по крутящейся пластинке. Пытался понять, как из всего этого получаются звуки. Из трубы патефона доносилась никогда прежде не слышанная Витькой невероятно-приятная мелодия, и певец мягким голосом мурлыкал:

Сердце, тебе не хочется покоя!

Сердце, как хорошо на свете жить!

Сердце, как хорошо, что ты такое!

Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!

      Больше всего поразило мальчишку, что в песне – ни намёка на войну. От необычности слов Витька даже слегка растерялся. Конечно, он догадался, что песня та – в мирное время ещё писана. Но паренёк за эти годы так привык, что всё вокруг словно заточено под войну, пропитано ею, что от беззаботной песенки этой стало ему немного не по себе.

      По залу под музыку закружили пары. Женщин в клубе было гораздо больше. Да и сильный пол представляли по понятной причине, в основном, мальчишки да старики. А мужик в расцвете сил был тогда в тылу в дефиците. Поэтому и состояло большинство танцующих пар из двух женщин. Витьку все эти танцы особо не интересовали. Он начал пробираться к выходу – и вдруг кто-то крепко схватил его за руку сзади. Мальчишка даже вздрогнул, обернулся – и обомлел. Перед ним стояла красавица Варя.