Шоумен. Так умирают короли

До начала событий оставалось чуть больше часа. Самсонов, хотя всё было уже готово, обходил наши владения. Он в десятый раз продемонстрировал мне, как действует «волшебный аппарат». И лично проверил, работают ли видеокамеры, забраковал грим Дёмина, который всё-таки должен был принимать участие в съёмках, помог ему чуть-чуть подправить облик. В завершение всего, когда оставалось пять или десять минут, наорал на Свету. Так он, наверное, снимал излишнее напряжение. Светлана поджала губы, но смолчала. Все вокруг сделали вид, что ничего особенного не произошло. Наверное, так здесь у них было принято.

– Время! – вдруг отрывисто бросил Самсонов, и в одно мгновение комната опустела.

Только мы двое и остались – я и Самсонов.

– Не дрейфь, – сказал он.

– Я не дрейфю … не дрейфлю …

Я смешался. Самсонов засмеялся. Рядом с ним я почему-то всегда чувствовал себя мальчишкой.

– Сейчас они приедут сюда на такси, – сказал Самсонов. – Наш герой и его жена. Жена останется в машине, а супруга пошлёт обменять деньги. Действуй, как договаривались.

Он ободряюще улыбнулся мне и исчез. Почти сразу после этого я услышал, как за окном остановилась машина. Хлопнула входная дверь. Подошёл мужчина и заглянул в окно обменного пункта. Я узнал его. Самсонов показывал мне фотографию: четыре класса образования и трудное детство. Его били, как сказала жена, и нередко по голове. Я посмотрел на этого типа и на всю жизнь понял, что по голове бить детей нельзя, они потом вырастают дебилами.

– Это … деньги … меняете?

– А как же! – радостно подтвердил я.

– Доллары на рубли, ага?

– И доллары на рубли – тоже.

Деньги наш клиент носил в замызганном носовом платке. Поскольку платок оказался каких-то фантастических размеров, ему пришлось повозиться, чтобы извлечь пятидесятидолларовую бумажку. И тут из-за его спины – точно по сценарию – вырос Дёмин. Он бесцеремонно отодвинул клиента, изображая очень спешащего человека:

– Сегодня сотенные меняем, браток?

– Меняем, – кивнул я. – Вам сколько?

– Пока одну, – ответил Дёмин и выложил передо мной сторублевую купюру.

Наш клиент стоял рядом и безучастно наблюдал за происходящим. Я даже подумал, что Самсонов подобрал слишком уж тупого типа и ничего у нас сегодня не получится.

Дёминскую сторублевку я вставил в прорезь «волшебного аппарата», внешне напоминающего детектор валют, и тот с жадным урчанием проглотил купюру.

Через пару секунд из прорези с противоположной стенки «волшебного аппарата» выскочила стодолларовая бумажка. Я протянул ее Дёмину, мельком взглянув при этом на нашего клиента. Он клюнул! Лицо окаменело, и взгляд застыл – верный признак того, что начался мыслительный процесс. Как бы туп он ни был, но всю нереальность происходящего должен был постичь. Он стоял, мусоля в руках свою пятидесятидолларовую купюру, о которой, похоже, совершенно забыл. Я его не торопил. Когда человек думает и при этом сам процесс мышления даётся ему с трудом, не надо мешать.

Тем временем вернулся Дёмин.

– Слушай, браток, я подумал, что ещё пару сотенных поменяю. К тебе ведь не наездишься, а по Москве нигде больше не меняют так.

Клиент смотрел на Дёмина и при этом уже почти не контролировал себя. Если у человека отвисла челюсть – это означает, что он себя уже не контролирует, ведь так? Я представил, как всё будет выглядеть на телеэкране, да ещё с закадровым комментарием Самсонова, и мне стало очень смешно. Я едва сдерживался.

Две дёминские сторублёвки за пять секунд превратились в двести долларов. Дёмин спрятал доллары с буднично-озабоченным выражением лица.

– Заходите еще, – вежливо сказал я.

– Обязательно.

Дёмин ушёл. И только теперь я позволил себе обратить внимание на клиента. Тот был совсем никакой – делай с ним что хочешь.

– Вы что-то хотели? – подсказал я ему.

– Э-э-э…

Он слишком медленно возвращался к жизни. Испытанное потрясение было велико. Я улыбался ему со всем возможным дружелюбием, какое только мог изобразить.

– Э-э-э…

Наверное, забыл все слова.

– Вы меняете? – вспомнил он, наконец, зачем пришёл.

– Меняем, – подтвердил я.

– Я про рубли…

– Так, – благожелательно поощрил я.

– Сто рублей на сто долларов, – объяснил, наконец, он, что хочет.

– Что – сто рублей?

Я стёр улыбку с лица и теперь уже не выглядел дружелюбным.

– Вот как этому товарищу.

– Какому товарищу? – огрызнулся я.

– Я ведь видел.

– Что вы видели?

– Как вы поменяли ему сто рублей на сто долларов.

Я помрачнел, демонстрируя клиенту, что лучше бы он этого не видел и уж тем более не говорил. И тут появился водитель такси. Тот самый, который доставил к обменному пункту нашего клиента и его желающую прославиться супругу. Этот парень играл за нас, но клиент об этом, естественно, не знал.

– Заждались мы вас, – сказал таксист клиенту. – Я уж подумал, не случилось ли чего.

Сам он тем временем извлек из кармана мятую сторублёвку и положил её передо мной:

– Раз уж я у вас оказался …

– Не меняем! – сухо отрезал я.

– Почему? – изобразил удивление таксист. – Всегда же меняли!

– Сегодня не меняем!

– Он врёт! – очнулся, наконец, клиент. – Я сам видел!

Я посмотрел на него со всем презрением, на которое только был способен.

– Не чуди, – сказал мне таксист и придвинул сторублёвку ещё ближе.

– Не имеете права не менять, – встал на надежный путь защиты законности клиент.

Похоже, что за свои права он готов был биться до последнего. Сторублёвок у него, наверное, был полон карман, и он уже высчитал, сколько выиграет на конвертации рублей в доллары. Я не торопился его озолотить, и это подвигало клиента на агрессивные действия.

– Дайте книгу! – потребовал он.

– Какую?

– Жалобную.

– У меня её нет.

– Есть! – торжествующе изрёк клиент, тыча пальцем в приклеенное к окну объявление. – Здесь написано!

Я и сам знал, что написано. Как-никак при мне Самсонов собственноручно клеил эту бумаженцию.

– Не будем ссориться, – веско сказал таксист. – Поменяйте деньги, и дело с концом.

Я нервно ткнул его мятую сторублёвку в прорезь «волшебного аппарата» и так же нервно швырнул таксисту появившуюся через пару секунд стодолларовую купюру. Таксист аккуратно сложил бумажку пополам, спрятал её в карман и обратился к клиенту:

– Я жду вас в машине.

Тот лишь кивнул, поскольку был занят своими карманами – искал деньги. Наконец, нашёл, вывалил передо мной горсть мятых банкнот. Я выдернул из горсти сторублевку и с выражением крайнего неудовольствия на лице превратил её в сто долларов.

– А вот ещё, – придвинул ко мне деньги клиент.

– Меняем только сторублёвки, – процедил я сквозь зубы.

– Вот сто рублей. И вот ещё.

Жадность – удивительная штука. Человека, охваченного жадностью, способность мыслить логически покидает напрочь.

– Послушайте! – сказал я. – Я ведь поменял вам деньги! Хватит! Вы вообще где-нибудь видели, чтобы сто рублей превращались в сто долларов? И если уж вам так повезло…

Я пытался апеллировать к его здравому рассудку, но это было бесполезно. Он держал в руках новенькую хрустящую банкноту, и убедить его в том, что так не бывает, не смог бы уже никто.

– Поменяйте! – нервно потребовал он, и в его глазах появился нехороший блеск.

– Уходите, – попросил я.

– Дайте жалобную книгу!

– У меня нет никакой жалобной книги.

– Дайте книгу! – сорвался на фальцет клиент.

– Ведь так не бывает! – попытался я его урезонить. – Не могут сто рублей превратиться в сто долларов. Ну, чего вы хотите?

– Я тебя щас прямо в твоей будке собачьей закопаю, – посулил клиент. – Зажрались, сволочи, спекулянты несчастные!

– Уходите, – попросил я. – Не скандальте.

– Я тебе, падла, щас поскандалю!

Ругань Самсонов обычно заменял писком: идет фраза, потом вдруг «пи-и-и», – значит, герой передачи употребил недостаточно целомудренное слово. Хорошее правило, потому что в следующую минуту клиент выдал такую тираду, которая в эфире, как я понял, будет состоять исключительно из одних «пи-и-и». Я на всякий случай отстранился от окна, и вовремя – клиент ударил в стекло кулаком, из-за чего по стеклу пошла извилистая трещина.

Пора было появиться Самсонову. И он появился. Вынырнул из-за спины разбушевавшегося не на шутку любителя стодолларовых купюр и спросил:

– Что происходит?

Клиент бросил на него разгоряченный взгляд и ничего не ответил. Не узнал. Самсонов засмеялся.

– Товарищ, – сказал он. – Любые проблемы можно решить миром.

Клиент, не оборачиваясь, ответил ему. В эфире снова будет «пи-и-и»:

Я засмеялся. Мой смех возбудил в клиенте самые низменные чувства. Он принялся крушить хлипкое сооружение с чисто стахановским энтузиазмом. Поскольку стены были из фанеры, мне оставалось быть небитым всего минуту или две. Самсонов исчез и очень скоро вернулся с супругой нашего клиента. Наверное, хотел, чтобы она на него повлияла. Но этого типа было очень непросто остановить. Он успокоился тогда, когда я уже не надеялся, что мне удастся обойтись без помощи хирургов. Всё-таки ему успели втолковать, что происходит, прежде чем он добрался до моей физиономии. Он сразу обмяк и сейчас выглядел разочарованным: все оказалось лишь сказкой.

– Ты цел? – заглянул ко мне Самсонов.

– Если не считать нанесённой мне психической травмы, – буркнул я.

Он засмеялся и пообещал:

– Мы вырежем концовку.

И без концовки зрелище будет что надо. Я покинул, наконец, своё убежище. Клиента в помещении уже не было. Из соседней комнаты выглянула Светлана и ободряюще улыбнулась:

– Я переживала за тебя.

– Я чувствовал, – буркнул я.

Снова появился Самсонов.

– Думаю, что мы сработаемся, – объявил он. – Физиономия у тебя подходящая.

Наверное, хотел сказать о её тупом выражении, но промолчал. Заглянул мне в глаза, увидел там что-то и только рассмеялся.

Глава 5

После завершения съемок мы отправились в гости к Самсонову. Оказывается, в команде была такая традиция.

Самсонов жил за городом, в небольшом и уютном поселке по Минскому шоссе. У него был двухкомнатный дом из красного кирпича – большой и красивый, прежде я такие видел только на картинках и в кино. Вышел я из машины, остановился перед домом и так стоял, пока Лёша Кожемякин, один из наших операторов, не подтолкнул меня в спину:

– Ты не здесь смотри, Женька, а внутри полюбуйся, – настоящие царские покои.

Он не соврал. Внутри была сплошная резьба по дереву, позолота и какая-то вычурная мебель, которую я прежде видел только в фильмах про французских королей. Второй наш оператор, Загорский, прошёл через комнату, с достоинством неся свою благородную голову – граф, да и только. Я даже подумал, что этот интерьер не для Самсонова, а именно для Загорского. Аристократ, белая кость.

– Евгений, не отлынивай! – попенял мне вынырнувший из недр чудесного дома Дёмин.

Он вытирал руки пёстрым полотенцем с видом чрезвычайно занятого человека.

На кухне, куда он меня привёл, вовсю кипела работа. Прихваченные из Москвы деликатесы перекладывались на тарелки. Кожемякин откупоривал бутылки. Светлана протирала хрустальные рюмки. Даже аристократичный Загорский резал хлеб, хотя это занятие давалось ему с трудом. И только Самсонов – на правах хозяина, наверное, – бездействовал. Сидел у окна, закинув ногу на ногу, и невозмутимо следил за происходящим. Мне он напоминал барина, случайно забредшего в кухню. Ему бы ещё халат и колпак с кисточкой …

– Отлыниваешь, – сказал мне Самсонов, не меняя позы. – Помоги вон Светлане, что-то она совсем разучилась хозяйничать.

Светлана вспыхнула и отвернулась. По-моему, Самсонов был к ней неравнодушен.

Через десять минут мы уже сели за стол. Я оказался между Светланой и Загорским. Напротив меня сидел Дёмин.

– Илья, ты сегодня был несносен, – объявил Самсонов.

– Ещё чего! – буркнул Дёмин.

– Недостаточно убедительно играл. Клиент не сразу тебе поверил.

– А вы бы поверили? – хмыкнул Дёмин. – Ситуация ведь была не шибко правдоподобная: сто рублей превращаются в сто долларов. Попробуй убеди!

– Должен был убедить, раз взялся. А не можешь – не лезь в кадр.

Дёмин насупился. У них, оказывается, после съемок происходил «разбор полётов». А я-то думал, что всё ограничится банальной пьянкой.

– И интерьер ты сделал ни к чёрту, – продолжил разнос Самсонов.

– Как получилось.

– Мне не надо «как получилось». Мне надо на совесть.

– Попробуйте за тысячу баксов сделать лучше.

Я уставился на Дёмина. А он лишь вскользь посмотрел на меня и отвернулся. О какой тысяче долларов он говорил? Ведь при мне договорился с тем парнем за триста пятьдесят. Я машинально обернулся к Самсонову и встретился с ним взглядом. Мне показалось, он что-то уловил. Но в следующий миг он опустил глаза и сказал равнодушным голосом:

– Алексей, разливай.

Кожемякин налил водку.

– За то, что мы имеем возможность заниматься тем, чем занимаемся, – провозгласил Самсонов.

Все выпили. Светлана закашлялась. Я ожидал, что Самсонов опять скажет какую-нибудь колкость в ее адрес, но он, к моему удивлению, промолчал.

– У меня сегодня отличная точка съёмки была, – сказал Кожемякин. – Этот тип светился прямо передо мной.

Он потянулся за солёным огурцом, и я увидел на его руке лиловую наколку: «СЛОН».

– С моей кассеты можно всё давать в эфир без купюр.

Самсонов пожал плечами:

– При монтаже увидим.

– Нет, правда, Сергей Николаевич.

Самсонов посмотрел на Кожемякина долгим взглядом, тот сник. Здесь, похоже, не принято было указывать Самсонову, как ему следует поступать. Загорский тем временем молча и с достоинством расправлялся с курятиной, словно происходящее его не касалось. И Светлана не участвовала в разговоре. Два сфинкса.

– И наш новобранец сегодня немного подкачал, – неожиданно сказал Самсонов.

Я увидел, как замерла вилка в руке Светланы, и только тогда понял, что речь шла обо мне.

– Ты начал грубить клиенту.

– Я разговаривал с ним вежливо.

– Недостаточно вежливо.

– Вежливо! – проявил я упрямство.

Самсонов посмотрел на меня такими глазами, какими минуту назад смотрел на Кожемякина. Светлана незаметно под столом положила ладонь на моё колено. Это был совет не связываться. Я опустил глаза.

– Помягче надо было с ним! – наставительно произнёс Самсонов. – А ты разверещался: «Уходите, уходите!» Да кто ты такой?

Светлана прижала моё колено.

– Ладно, ещё обтреплешься, – совершенно неожиданно для меня прервал экзекуцию Самсонов.

Я посмотрел ему в глаза. Он смотрел на меня с насмешкой и превосходством. Светлана осторожно погладила мою коленку и убрала руку. Всё плохое оставалось позади.

– Теперь у нас сюжет с неисправным расфасовщиком мороженого, – сказал Самсонов. – Когда снимаем, Илья?

Дёмин ответил не сразу. Прожевал нежное филе индейки, причмокнул, показывая, как было вкусно.

– Дня через три, Сергей Николаевич. Там ребята расфасовщик курочат, но механизм капризный, так что придётся повозиться.

– Ты не тяни.

Дёмин развел руками – разве же я тяну, мол. Я смотрел на него и никак не мог понять: неужели он действительно прикарманил почти семьсот долларов, не побоявшись, что я продам его Самсонову с потрохами? В глазах Дёмина я увидел те же самые злые огоньки, как в тот раз, когда он советовал мне не лезть в денежные дела.

– Что вы заканчивали? – негромко осведомился Загорский, отвлекая меня от не особенно приятных мыслей.

– Политех.

– Вот как? Вот уж не подумал бы.

– Почему?

– Вы не похожи на технаря. Вы чистый гуманитарий, поверьте.

– А вы умеете различать человеческие типы?

– А как же!

Настоящий граф. И этот поворот красивой головы! Зачем ему быть оператором? Он запросто мог бы сниматься в фильмах о старой жизни.

– Вам повезло, что вы приехали в Москву, Женя. Для гуманитария очень важна среда обитания. Тот дух, который царствует вокруг. Вы расцветете здесь, на этой почве.

Со мной никто прежде так не разговаривал. Мир вокруг был слишком груб. И люди тоже грубы. И я даже представить себе не мог, что существуют такие типы, как Загорский. Я думал, что они все повымерли.

Самсонов вполголоса обсуждал с Дёминым какие-то проблемы. По обрывкам фраз, время от времени долетавшим до меня, я понял, что разговор идет о предстоящей съёмке.

Кожемякин ни с кем не разговаривал, а занимался в основном тем, что разливал водку по рюмкам. Я успел заметить, что он наливал себе чаще, чем остальным, но самое удивительное было то, что при этом он не выглядел более нетрезвым, чем кто-либо из нас.

И Светлана молчала. Её будто подменили. Днём она выглядела повеселее. Мне почему-то стало её жалко, я хотел занять её разговором, но не мог – из-за Загорского, который не позволял мне отвлечься.

– Давай выпьем, командир! – неожиданно громко и даже, как мне показалось, с вызовом предложил Кожемякин.

Он встал, покачиваясь, и только теперь я увидел, что он всё-таки пьян.

– Я тебя за что уважаю? – спросил Кожемякин.

Он явно обращался к Самсонову, и это обстоятельство немало меня поразило. Мне ещё не доводилось видеть, чтобы так разговаривали с Самсоновым. А тот сидел как ни в чём не бывало и смотрел на пьяненького коротышку Кожемякина с благосклонностью и насмешкой.

– Уважаю тебя за то, что тебе не западло сидеть со мной за одним столом. За то, что ты настоящий мужик.

Дёмин сидел напротив меня, потупив очи. И я вдруг понял, что ничего особенного не происходит. Что это уже было не раз. И все привыкли.

– За тебя, Николаич! – провозгласил Кожемякин.

Все выпили. Кожемякин плюхнулся на стул и обвел присутствующих затуманенным взглядом. Для него существовало два сценария дальнейших событий: или его свалит сон, или начнется большая драка. Я людей кожемякинского типа нутром чуял.

– Поди-ка сюда, Евгений, – сказал мне Самсонов.

Я подошел.

– Ты с техникой дружишь?

Я неопределенно пожал плечами.

– Политех заканчивал?

– Да.

– Значит, инженер?

– По диплому – да.

– Тебе и карты в руки. Будешь в нашем следующем сюжете сниматься. Про мороженое. Ты мороженое любишь?

Он как-то так всегда со мной разговаривал, что у меня самого складывалось впечатление, будто я настоящий придурок. Ну, просто стопроцентный. И поэтому я промолчал.

– А чего ж ты молчишь-то? – осведомился Самсонов.

Он был нетрезв, но не то чтобы капризен, а скорее более насмешлив, чем обычно.

– Ну.

– Что «ну»? – уточнил Самсонов.

– Допустим, люблю, – буркнул я.

Я видел, что Светлана смотрела на Самсонова с плохо скрытой неприязнью. Похоже, у них была взаимная нелюбовь.

– Вот и славно, – заключил Самсонов. – Завтра тебе Илья покажет нашу установку.

Дёмин хотел что-то сказать, но не успел. Кожемякин упал лицом в тарелки, произведя немалый шум. Значит, сегодня всё обойдется без драки. Благородный Загорский брезгливо поморщился.

– А-я-яй! – покачал головой Самсонов. – Какие неустойчивые у меня кадры. Альфред, отнеси молодого человека на диван.

Загорский словно не слышал. Вы когда-нибудь видели, как граф несет на себе пьяного конюха? Примерно так это должно было выглядеть со стороны. И Загорский не спешил.

– Альфред! – протяжно и настойчиво произнёс Самсонов.

Он смотрел на Загорского так, как смотрит на непослушного питомца дрессировщик. Он был удивительный человек, этот Самсонов. И оставался для меня пока загадкой. Будто я не готовился с ним вместе к съёмкам, не бражничал за одним столом, а был просто зрителем, имея возможность наблюдать только издали.

Загорский с неохотой поднялся, взял Кожемякина в охапку и поволок из комнаты.

– Они неплохо дополняют друг друга, – оценил Самсонов, словно подводя итог многолетним наблюдениям.

Я не вмешивался в происходящее, хотя всё это мне совершенно не нравилось. Была у событий какая-то подоплёка, которую пока от меня скрывали. И спросить было не у кого.

– Тебе что-то не нравится? – осведомился Самсонов.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Хотел было ответить, что ему показалось, но вдруг понял, что это не что иное, как трусость.

– Вообще-то да, – сказал я, дерзко глядя ему в глаза. – Но пока не разобрался, что именно.

Самсонов, как я видел, опешил. А сидевшая рядом со мной Светлана даже затаила дыхание.

– Ничего, разберёшься, – после паузы произнёс Самсонов, вроде бы совершенно безобидно.

Но я понял, что стоит за его словами.

Он хотел сказать мне, что придёт время, и он меня заломает. Как заломал несчастную Светку. Как заломал рафинированного аристократа Загорского. Но я ему не девочка и не Загорский: у меня воспитание вологодское, так что рога ему запросто поотшибаю. Самсонов, наверное, что-то прочитал в моём взгляде, потому что хмыкнул, подводя черту под нашим с ним противостоянием, но только на сегодня.

– Достаточно, потешились, – сказал он и извлёк из кармана толстенную пачку купюр.

И на глазах у нас разделил ее на пять равных частей.

– Забирайте!

Дёмин взял деньги первым, потом Светлана, и только я замешкался.

– Бери, – сказал мне Самсонов. – У нас всё по-честному. Заработал – получи.

Наверное, такое происходило у них после каждой съёмки. Я взял деньги. И спросил:

– А где расписаться?

Дёмин с Самсоновым переглянулись, после чего Самсонов сказал со смешком:

– Я все-таки не ошибся, когда брал тебя на роль «придурка».

Это было обидно, но обижаться не на кого – сам нарвался. Светлана вновь незаметно положила ладонь на моё колено. К счастью, вернулся Загорский. Причитающиеся деньги он взял со стола небрежным жестом человека, привыкшего легко их получать и так же легко тратить. Дёмин уже выскочил из комнаты. Самсонов отвернулся к окну и потягивал из высокого стакана пиво.

– Что вы видели в Москве, Женя? – спросил у меня Загорский.

Он опустился на стул и закинул ногу на ногу.

– Практически ничего. На Красной площади был, на Тверской улице.

Загорский почти незаметно, одними глазами, улыбнулся, но в его едва угадываемой улыбке не было ничего обидного. В этом и заключается, наверное, отличие аристократов от плебеев. Аристократы не способны обидеть.

– Это не та Москва, Женя. Настоящая Москва глубже, тоньше, духовнее. Вы видите фасад, а я покажу вам этот город изнутри.

– Как Гиляровский, да? – проявил познания я.

Загорский кивнул:

– Да. Но только Гиляровский показывал Москву с грязью.

– Он показывал ее такую, какая она есть, – подал голос Самсонов.

– Грязь находишь там, где её ищешь.

– Не тебе судить, – с неожиданной бесцеремонностью бросил Самсонов.

Я взглянул на Загорского. Тот сохранил на лице выражение невозмутимости, но мне показалось, что я заметил досаду.

Светлана поднялась из-за стола.

– Вы возвращаетесь в город? – спросил я.

– Да. Могу и тебя подбросить.

– Ты пьяна, – сразу вмешался Самсонов. – Так что едешь до первого инспектора.

– Неужели вы не вызволите меня, если я попадусь?

– И не подумаю. Посмотришь, каково оно там.

– «Там» – это где?

– В камере, милая.

Я подумал, что нам и вправду не следовало бы рисковать. Но Светлана решила иначе.

– Так ты едешь?

И чтобы не услышать вопроса: «Ты боишься?» – я поднялся и мужественно пошёл следом за ней. Шёл и спиной чувствовал насмешливый и беспощадный самсоновский взгляд.

Мы прошли через комнату, в которой спал Кожемякин. Он лежал на диване, одна рука его свесилась до пола. И опять мне в глаза бросилась татуировка: «СЛОН». Наверное, так его называли в детстве.

– Если боишься, можешь не ехать со мной, – великодушно предложила Светлана.

– Если хочешь, я могу сесть за руль, – так же великодушно ответил я.

Она заглянула мне в глаза, улыбнулась и потрепала меня по щеке. У неё была тёплая и ласковая ладонь.

– Хорошо, что ты у нас появился.

– Неужели? – изобразил я удивление.

– Да.

Её ответ прозвучал совершенно серьезно. Наверное, ей было очень неуютно в этой компании.

Выехали на шоссе, Светлана разогнала машину. Судя по всему, «гаишников» сегодня она не боялась. Вела машину совершенно свободно, и только то, как внимательно она смотрела на дорогу, выдавало ее напряжение.

– Послушайте, я хотел у вас спросить …

– Давай на «ты», а?

– Хорошо.

– Так что за вопрос у тебя?

– «СЛОН» – это что такое? Я у Алексея видел татуировку.

– «Смерть легавым от ножа». Сокращённо, по первым буквам.

Светлана увидела мое недоумение и пояснила:

– Он ведь в тюрьме сидел. Ты разве не знал?

– Н-нет.

Для меня это действительно было полной неожиданностью. Ведь телевидение – это искусство! А искусство и тюрьма никак не стыковались в моём сознании.