Шоумен. Ментовские оборотни

Миша побагровел ещё больше, и был он так смущён и так мил в эту минуту, что расфуфыренная девица, стоявшая рядом с президентом, не удержалась и захлопала в ладоши. И вся свита тоже зааплодировала. Девица что-то сказала президенту. Президент перестал улыбаться и посмотрел на Мишу так, будто в этом русском парне ему открылись какие-то новые черты. Миша подумал, что это как-то связано с его нелепым внешним видом, и на всякий случай расправил плечи и подтянул живот. Президент что-то говорил девице, совсем неслышно, почти шёпотом, и со стороны казалось, будто он её уговаривает о чём-то, а девица надувала губки и хмурилась недовольно. Свита тренированно заскучала, делая вид, что всё происходящее их нисколько не касается. Миша тянул подбородок к небу, чтобы казаться настоящим офицером. Клава переминалась с ноги на ногу.

Президент вдруг сделал шаг в направлении Миши Брусникина, взял его под локоток и увлёк за собой, при этом выражение лица у президента было такое, будто он собирался сделать Мише какое-то чрезвычайно непристойное предложение. Миша обеспокоенно обернулся, выискивая глазами свою Клаву, но уже подпирал его сзади переводчик, и подполковник Байстрюков тоже следовал за ними неотступно, чтобы чего важного не пропустить.

Президент заговорил с видом всё ещё смущённым, но что-то Мише подсказывало, что президент проявит настойчивость и будет добиваться своего. Переводчик перевёл:

– Президент приглашаль посетить его страна как личный гость и жить личный дворец президент.

– Да! – тут же согласился Миша, потому что «нет» в данной ситуации мог сказать только круглый идиот, а в употреблении всяких прочих слов подполковник Байстрюков Мишу очень кстати, как оказалось, ограничил.

– Лететь вместе президентский самолет окончании государственный визит, – продолжил свою мысль ободрённый сговорчивостью собеседника президент.

– Да! – с прежней лёгкостью подтвердил Миша.

Он заметно воодушевился, представив себе, наверное, как приятно будет провести вместе с Клавой медовый месяц в далёкой Латинской Америке.

– Но без жена, – тут же донёс до Миши президентское условие переводчик. – Вообще пока свадьба не надо.

– Нет! – запротестовал изумлённый Миша, использовав, наконец, второе слово из двух, разрешённых к употреблению.

– Подожди, не переводи пока! – тронул переводчика за рукав подполковник Байстрюков, который был начеку всё это время, как обнаружилось. – Ты ему вот что скажи – что жених согласен, но про самолёты тоже забывать не будем. Есть контракт – есть жених. Нет контракта – я этого жениха прямо сейчас веду в загс, и никаких вам гондурасов.

– Какие самолёты? – обеспокоенно спросил у подполковника Миша, в то время как переводчик что-то лопотал по-испански президенту.

– Да ненадёжный товарищ нам попался, – сказал с хмурым видом Байстрюков. – Приехал с визитом, должен был контракт на закупку самолётов подписать … На полтора миллиарда баксов, между прочим … Уже всё согласовано было … Уже банкет назначен … А этот урод вдруг упёрся. Надо согласовывать ещё, говорит. Я бы ему согласовал, паскуде! – скрипнул зубами подполковник. – Дали бы его мне … На пару часов … На Лубянку … Я бы его за два часа подписал … И на самолёты … И на облигации внутреннего займа! – плюнул в сердцах Байстрюков.

Оробевший Миша проводил испуганным взглядом подполковничий плевок.

– Самолёты обсуждать! – устами переводчика пообещал президент, но по глазам было видно – обманет. – А лететь жених сейчас!

– Э-э, пусть он лапшу нам на уши не вешает! – сказал многоопытный Байстрюков. – Сначала самолёты, а жених потом! Вы нашего жениха поматросите и бросите, а у нас полтора миллиарда соскочили!

Переводчик взялся переводить. Миша воспользовался паузой.

– Так я насчёт Клавы хотел уточнить, – начал он робко.

– Какая, к чёрту, Клава? – невнимательно отмахнулся подполковник. – Если я сейчас этого гондураса уболтаю, ты один с ним полетишь. Без Клавы этой своей.

– Как же так?! – очень сильно удивился Миша, который до сих пор никак не мог понять, что за сюрприз приготовила для него злодейка-судьба.

– Ты что, не понял ничего? – в свою очередь неприятно удивился подполковник Байстрюков и посмотрел на Мишу так, будто только что обнаружил, что всё это время он общался со стопроцентным идиотом. – Президентская дочка глаз на тебя положила. В гости тебя зовёт. Ну и на хрена там твоя Клава? Только всё испортит.

– Я без Клавы не хочу!

– Ты слушай сюда, урод, – сказал подполковник Байстрюков ласково. – Ты дочке президентской на фиг не нужен. У неё дольше месяца ещё никто не задерживался, сведения точные. Поматросит она тебя месяцок, потом ты ей наскучишь, она тебя подарками одарит, и ближайшим рейсом Аэрофлота вернёшься домой. Поди плохо? Там же подарков будет – на многие тыщи. Может, даже «Мерседес» тебе подарит.

При упоминании о «Мерседесе» тень пробежала по лицу Миши Брусникина. Вспомнилось ему, на какие деньги он попал сегодня.

– Прилетишь с деньгами, – продолжал вещать подполковник Байстрюков. – Отдохнувший, весь из себя загоревший. А тут тебя Клава ждёт, ясное дело.

Зря он про Клаву брякнул. Потому что Брусникин будто очнулся сразу.

– Не-е, – сказал Миша. – Я не согласен.

– Слушай сюда, урод, – тяжело вздохнул подполковник. – Ты хоть раз свою жизнь страховал?

– В смысле? – обмер Миша, заподозрив неладное.

– Ты хоть раз в страховую компанию обращался, чтобы полис страховой оформить – на случай травмы, к примеру, или вовсе даже на случай смерти, если вдруг она случится?

– Чьей смерти? – всё больше пугался Миша.

– Твоей, естественно, – пояснил подполковник Байстрюков и посмотрел на собеседника нехорошим глазом.

– Н-нет, – пробормотал Миша. – В страховую фирму – никогда. Но меня страховали однажды. Когда я на поезде ехал. На случай … ну, несчастный … перелом там, допустим … другая какая травма … или ещё чего похуже …

– И сколько же к выплате там было назначено? Если случится ещё чего похуже. По максимуму, так сказать.

– Пять тыщ.

– Долларов? – глянул подполковник насмешливо.

– Не-е. Рублей.

– Теперь ты понял, сколько жизнь твоя стоит, Козявкин? И что такое твоя жизнь на фоне полутора миллиардов долларов? Ты прикинь, Козявкин. Вот он ты, а вот бюджет. Что стране дороже?

Миша прикинул и заметно приуныл. Байстрюков стал ковать железо, пока оно горячо.

– Стране нужны инвестиции, бляха-муха! – веско сказал подполковник. – Чтоб золото-валютные резервы! Чтоб подъём экономики! Чтоб ВВП в два раза! И если вдруг какие-то козлы, Козявкин, на нашем пути встанут и нам будут мешать …

Подполковник решительно рубанул рукой воздух, и окрест пробежал лёгкий ветерок, как показалось присмиревшему Мише Брусникину.

– Президент соглашаться, – сообщил переводчик. – Самолёты есть, жених тоже есть.

– Вот и ладненько, – сказал с облегчением подполковник и отёр со лба пот.

Миша посмотрел на томившуюся в отдалении Клаву, собрался с духом и вдруг сказал срывающимся голосом:

– Я не согласен!

Я мысленно ему поаплодировал.

– Чё ты сказал?! – неприятно удивился подполковник Байстрюков, который, наверное, уже успел себя увидеть полковником, и вдруг какой-то урод снова его в подполковники разжаловал.

– Я не полечу, – пробормотал отчаянно трусивший Миша. – Без Клавы, в смысле.

– Я же тебе неприятности организую по полной программе!

– Я согласен! – сообщил Миша с таким видом, будто его уже вели на эшафот.

– Я тебя в тюрьму закатаю!

– Согласен!

– Без права досрочного освобождения.

– Ну и пусть!

– Лет на десять.

– Я не против!

– Или вовсе даже на двадцать.

– Пусть!

– Ты чего такой смелый? – неприятно удивился подполковник.

– Нет, я боюсь, конечно, – откровенно признался Миша.

– Тюрьмы? – заинтересованно уточнил подполковник.

– Клавы, – вздохнул Миша.

Подполковник оценивающе посмотрел на невесту.

– А чего ж её бояться? – спросил он с сомнением.

– Она знаете какая! – сказал Миша и судорожно вздохнул. – Она справедливая, конечно. Но строгая.

– Дерётся? – догадался Байстрюков.

– Ещё как! – закручинился Миша, вспомнив. – Мы с ней однажды в деревню должны были поехать. За дешёвой картошкой. А я с друзьями пиво пил. И вспомнил поздно. На два часа опоздал. А она меня ждала на платформе Перерва. С пустыми вёдрами. И я потом был две недели на больничном.

– Почему? – приподнял бровь подполковник.

– Я ж говорю, – вздохнул вконец расстроившийся Миша, – она с вёдрами меня ждала. Хорошо ещё, что с пустыми.

– Поня-я-ятно, – протянул подполковник, которому вся картина теперь была видна как на ладони. – Поди-ка сюда! – махнул он рукой призывно Клаве.

Та приблизилась.

– Из-за тебя сделка срывается, – сразу взял быка за рога Байстрюков. – На полтора миллиарда долларов. Или как мы, интеллигентные люди, говорим – на полтора арбуза.

– Ух ты! – сказала Клава уважительно.

– И надо это как-то всё решить, чтобы всем было хорошо. Ты как вообще? – испытующе глянул Байстрюков.

– В смысле? – не сразу поняла Клава.

– В смысле – чтобы ко всеобщему удовольствию, – пояснил туманно Байстрюков.

– Удовольствие – это хорошо, – не стала кривить душой Клава.

– Вот я и говорю! Казне – доходы! Гватемале – наши самолёты! Тебе – новый трамвай!

– Какой такой новый? – обмерла Клава, не смея поверить в близкое счастье.

– Ты ж в трамвайном депо? На трамвае каждый день катаешься? Я договорюсь, чтоб тебя на новый трамвай перевели!

– Ох! – засветилась от счастья Клавдия.

– А Мишку твоего пока в командировку, – как бы между прочим сказал Байстрюков. – В Латинскую Америку. Он не против.

– Я не поняла, – нахмурилась Клава.

– Клава! Я против! – поспешно произнёс Миша Брусникин. – Я вот и товарищу тоже говорил!

– Ты трамвай новый хочешь? – спросил подполковник Байстрюков, глядя на Клаву гипнотизирующе.

– Для меня семейная жизнь важнее! – правильно расставила приоритеты в своей жизни Клава.

– Замуж хочешь, – догадался подполковник Байстрюков.

– А кто же не хочет! – зарделась Клавдия, будто разговор пошёл о совсем уж неприличном.

– Я не хочу, – сказал Байстрюков серьёзно. – Ладно, давай, грузи свои пожелания – за кого замуж хочешь выйти.

– За Михаила!

– Ну, это, допустим, не желание, а данность, – рассудительно заметил Байстрюков. – Взяла, что под руку попалось. А вот если по полной программе, для души – чтобы полное счастье и чтобы все подруги в трамвайном депо обзавидовались.

– Да ладно вам! – засмущалась давно уже не верившая в чудеса Клавдия.

– Ты поскорее! – строго глянул подполковник Байстрюков. – У меня тут полтора миллиарда под вопросом, а тебе всё хиханьки!

– А вы как будто всё можете! – сказала дерзко Клавдия.

– Кого угодно! – клятвенно заверил подполковник Байстрюков. – Ты только назови – и будет он вот тут стоять и руки твоей просить!

– Ой! – не поверила Клава. – И кого угодно можно назвать? Хоть даже Филиппа Киркорова?

– Киркоров подойдёт? – деловито уточнил подполковник Байстрюков и уже тянул из кармана мобильник.

Потерявший дар речи и ничего не понимающий Миша Брусникин следил за происходящим остановившимся взглядом. Казалось, ещё совсем немного – и его без помощи психиатра в чувство уже не привести. Тронулся умом касатик.

– Филипп? – сказал в трубку подполковник. – Это Байстрюков … Ну, здравствуй, здравствуй … Да не надо меня с днём рождения поздравлять, я его два месяца как отпраздновал … Ладно, слушай сюда, время не ждёт … Ты Бабушкинский загс знаешь? Бабушкинский! Ты где сейчас вообще? Вот! Тебе тут близко! Десять минут ехать! Значит, слушай сюда. Через десять минут я жду тебя у загса! Всё! Время пошло! Отбой!

Подполковник Байстрюков утопил свой мобильник в кармане пиджака и нервно хрустнул пальцами.

– Всё! – сказал он, обращаясь к Клаве. – Сложилось так, что лучше не придумаешь! И всем хорошо! Стране – валюта! Тебе – Филипп! Мишке твоему – Латинская Америка! Мне – полковничьи погоны!

– Я не согласен! – попытался было протестовать Миша Брусникин, жизнь которого за последний час так кардинально изменилась, что происшедшее не поддавалось осмыслению и не укладывалось в голове.

Но подполковник Байстрюков взял Мишу за один из значков, блестящих на Мишиной груди, и произнёс с отеческой мудростью в голосе:

– Твоё дело теперь десятое, Козявкин.

И было понятно, что за свои полковничьи погоны подполковник Байстрюков отдаст что хочешь. Хоть даже жизнь Миши Брусникина.

Филипп Киркоров примчался так быстро, будто за углом ближайшего дома прятался. Вдруг подкатил диковинный длиннющий белый автомобиль, открылась дверца, и божественный Филипп ступил на пыльный асфальт. Давно уже присматривавшаяся и ничего пока не понимающая толпа любопытных взвыла и прихлынула. Милицейское оцепление не без труда сдерживало истерично визжащих школьниц. Миша Брусникин превратился в статую.

Об участии Филиппа Киркорова в съёмке нашего розыгрыша договаривался Илья Дёмин лично, и за успешное решение задачи нашему администратору можно было при жизни ставить памятник. Потому что прибытие Филиппа на место событий окончательно довершило процесс превращения взрослого человека и без пяти минут мужа в неразумное дитя с признаками замедленного умственного развития. Это я про Мишу Брусникина, разумеется. Вот не приедь сюда Филипп, предположим … Или приедь вместо Филиппа его двойник … В общем, сделай мы хотя бы чуть-чуть, но всё же по-другому … И тогда мы не добились бы такого эффекта. Потому что у Миши в подсознании где-то всё-таки жила бы, копошилась мыслишка, и не мыслишка даже, а просто чувство такое, до конца им самим не понятое – что как-то странно это всё, что на реальную жизнь не похоже совсем, а похоже скорее на бред … Но вот ужасный этот подполковник Байстрюков позвонил Филиппу, и Филипп явился собственной персоной – он был здесь, и его даже можно было потрогать руками, он был реален, как реальна сама жизнь, и всё окружающее вокруг, следовательно, тоже было реальностью.

Подполковник Байстрюков безо всяких церемоний взял Филиппа за рукав и увлёк его за собой, и они медленно шли мимо неподвижной статуи Миши Брусникина и его улыбающейся восторженной улыбкой жены.

– Тут такое дело, Филипп, – говорил подполковник Байстрюков. – Жениться тебе надо.

– Так я вроде как уже, – отвечал озадаченный Филипп, явно удивляясь тому, что товарищ подполковник мог запамятовать.

– Так я не понял, – не понял Байстрюков. – Ты что – женат? Или вроде как?

– Ну, в общем, мне кажется, что я женат, – сказал Филипп, подумав.

– Да?! – очень правдоподобно изумился Байстрюков. – А на ком?

– На Алле, – сказал Филипп. – На Борисовне, в смысле.

– Ты что – серьёзно? – удивился подполковник. – Я-то думал, это фишка у вас такая. Для прироста популярности. На потребу жёлтой прессе, так сказать.

И только слышавший весь этот разговор Миша Брусникин воспрянул было духом, как подполковник Байстрюков его снова огорчил и всяческих надежд лишил начисто.

– Ладно, с Аллой я решу! – сказал подполковник, и по его уверенному виду можно было догадаться, что за ним не заржавеет. – Я тебе жену наш      ёл, Филипп. Справная девка. Кровь с молоком. Ещё меня благодарить будешь.

И он эти слова в аккурат тогда произнёс, когда они нос к носу с Клавой очутились. Клава глупо хихикнула и сделала книксен.

– Вот! – сказал подполковник Байстрюков. – Уже и в белом платье. Хоть прям сейчас под венец.

– Нет, ну нельзя же так вот сразу, – капризно произнёс Филипп.

– Именно сразу! – сказал с нажимом Байстрюков.

– Нет, я не хочу, – продолжал капризничать Филипп. – Ну что это такое, в самом деле! Да и Алла …

– А Алла с тобой уже, считай, в разводе, – сказал безжалостный подполковник Байстрюков и посмотрел на собеседника холодным взглядом инквизитора. – Ты забыл, что на гастролях в Сыктывкаре отчебучил?

– А вы откуда знаете?! – дрогнул Филипп.

– У меня работа такая – всё знать. И у тебя теперь два пути. Или ты ведёшь эту красавицу в загс, или я веду тебя к прокурору, – сказал словами киношного героя Байстрюков. – Но к прокурору – это я тебе очень не советую, Филипп. Реальный срок. На зоне тоже можно петь, конечно. В художественной самодеятельности. Но Алла тебе туда передачки возить не будет.

– Почему? – заметно занервничал Филипп.

– У неё ж гастроли, – сказал Байстрюков рассудительно. – Творческий человек себе не принадлежит, он служит искусству. Сам знаешь, где-то не доешь, где-то не доспишь, а культуру в массы нести надо, это святое. Тут не до тебя, ты же понимаешь.

Филипп посмотрел задумчиво на Клаву, как будто взвешивал для себя, что для него ужаснее: тюрьма или семейная жизнь с этой вот девахой. Чтобы он сдуру не выбрал тюрьму, подполковник Байстрюков подсказал вкрадчивым голосом:

– А тут тебе никакой тюремной самодеятельности, Филипп, а сплошная семейная жизнь со всеми её, бляха-муха, прелестями. Пирожки с капустой, водочка по пятницам и совместный просмотр телепередачи «Поле чудес». Поди плохо?

Кажется, Филипп испугался нарисованной картины даже больше, чем тюрьмы, да теперь уж этого не узнать, потому что пребывавший в крайне расстроенных чувствах Миша Брусникин вдруг чему-то сильно удивился и молвил изумлённо:

– А Филипп-то ненастоящий!!!

И снова очень по-киношному получилось.

– Как – ненастоящий?! – поразился подполковник Байстрюков и посмотрел на Мишу Брусникина.

– Как – ненастоящий?! – поразился я и посмотрел на Илью Дёмина.

– Женька! – вскинулся Илья. – Так получилось, ты пойми!

Я захлебнулся воздухом и таращился на монитор, где был, как мне казалось, взаправдашний Киркоров.

– Ну, не сложилось с настоящим, Женька, – бубнил у моего уха Дёмин. – А двойник был чудо как хорош! И экономия опять же, всё-таки тут мы, считай, что за бесплатно …

– Но похож-то как! – сказал я потрясённо.

Это Миша Брусникин, который, в отличие от нас, находился с этим лже-Филиппом буквально нос к носу, что-то подозрительное там в конце концов углядел. А издали – вылитый Киркоров.

– Я не хотел говорить раньше времени, – бубнил Илья. – Думал, что обойдётся. Ты же сам видишь, любо-дорого было смотреть.

– Тут только одна проблема, – сказал я. – Понимаешь, мы Клаве обещали присутствие настоящего Киркорова. Она только ради этого своего Мишку и подставила. Чтобы потом при случае рассказывать о том, что у неё на свадьбе сам Киркоров был. Так что тебе теперь придётся с нею объясняться.

– Ой! – сказал насторожившийся Илья. – Что угодно, Женька, только не это! А ну как осерчает? Мы с ней в разных весовых категориях всё-таки. Ты ведь можешь запросто администратора лишиться, Колодин. Тебе меня не жалко?

* * *

Кого мне было жалко, так это Светлану. Съёмки наши закончились, я отдавал последние распоряжения, прежде чем отбыть восвояси, и тут краем глаза увидел Светлану. Не человек, а тень. И лицо такое серое, будто пеплом обсыпано. Я нагнал её уже возле машины.

– Привет! – сказал я жизнерадостно. – Как тебе сегодняшняя съёмка?

Она посмотрела на меня затравленным взглядом. Значит, делать вид, что всё нормально, не получится.

– Ты всё из-за письма того дурацкого? – сказал я понимающе.

Светка кивнула в ответ.

– Чья-то неумная шутка, – сказал я. – Выбрось из головы.

– Шутка не неумная, а злая, – поправила меня Светлана. – И вообще на шутку это не очень-то похоже.

– Брось! – удивился я её словам. – Покойники не воскресают. И писем не пишут.

– Я не о том. Если мне там было хорошо и всё нравилось, а теперь разонравилось и я боюсь – это ведь уже не шутка. Правильно?

– Но чего же там бояться? – попытался я её приободрить.

Не получилось.

– Жень! Ты никогда не задумывался о том, что взрослые и дети могут видеть вроде бы одно и то же, но воспринимают это «одно и то же» по-разному? Вот я была взрослым человеком, когда покупала тот дом. Мне всё там нравилось. И уединённость эта – потому что взрослому человеку требуется такое приватное пространство, где можно остаться одному. И лес этот сказочный – потому что красиво. И далеко от Москвы – потому что где ты в ближнем Подмосковье так задёшево купишь два гектара леса. А теперь вдруг я из взрослого человека превратилась в ребёнка. Я боюсь этого леса, я боюсь этой глухомани, где в случае чего не докричишься – не услышат. Я боюсь, в конце концов, что из-под елок этих в сумерках вдруг вылезет ужасный дед Бабай …

– Что это за дед такой?

– Это из детства, Женька. Страшный старик, которого я никогда не видела, но которого очень боялась. Дед Бабай приходит к тем детям, которые не слушаются и манную кашу не едят, и …

Светлана запнулась, обнаружив вдруг, что не знает, каким таким ужасным образом поступает страшный старик с непослушными детьми. Да это и не важно, вдруг подумал я, что именно вытворяет тот Бабай. Потому что неосознанный страх страшнее. Неизвестность держит в напряжении сильнее, чем то, что уже стало свершившимся фактом.

– Всё изменилось, Женя, – горько сказала Светлана. – Я боюсь там находиться. Я боюсь туда возвращаться. Мне там страшно.

Я прекрасно понимал, о чём она говорит. День у телевизионщика долгий, и разъезжаемся мы обычно уже ночью. Потом Светлане ещё полтора часа по загородной трассе. И где-то за полночь она приезжает в свой лес. А там такие шутки.

– Писем больше не было? – спросил я.

– Нет! – нервно дёрнула плечом Светлана.

– Может, больше и не будут так шутить? – высказал я предположение.

Светлана судорожно вздохнула. Не очень-то ей в это верилось, похоже.

– Ну, хочешь, сегодня поедем к тебе? – предложил я.

Как-то само собой с языка сорвалось. Просто мне хотелось хоть чем-то ей помочь.

– Да! – с готовностью отозвалась Светлана.

Это выглядело так, как бывает у измученных долгой ноющей болью людей. Уже сил терпеть не остается, и тут им предлагают сделать обезболивающий укол.

– Хотите? – спрашивают.

– Да!!!

А какого можно было ждать ответа от человека, долгое время остававшегося с этой своей болью один на один, и никого вокруг, и все его покинули. Как вдруг нашёлся кто-то, кто вызвался помочь. Пусть не насовсем, а лишь на время облегчить. Ну, хотя бы так. И за это спасибо.

* * *

– Мне никто ничего не говорил про прежнюю хозяйку, – рассказывала Светлана. – Дом этот я покупала через фирму. Владельцем дома была записана фирма, юридическое лицо, а не конкретный человек. Я всё делала через агентство недвижимости. Они проверили бумаги – бумаги в порядке. Заключили договор продажи-покупки. Всё выглядело очень прилично и респектабельно.

Мы со Светланой ехали в её загородный дом, и уже успело стемнеть.

– А что теперь в той сделке кажется тебе таким подозрительным? – пожал я плечами.

– Хозяйку прежнюю убили! Ты же слышал!

– К тебе это какое имеет отношение? – произнёс я мягко и гипнотизирующе. – Ты приобрела собственность. Юридически чистую. С хорошими и правильными документами, в которых юристы ничего подозрительного не нашли, никаких там подводных камней нет. Владей и радуйся! Какие проблемы?

– Этот дом имеет прошлое, Женя. Я про это прошлое знать не знала, а меня кто-то в это прошлое ткнул носом.

– Это просто чья-то злая шутка!

– А если нет?

– Ты всех своих соседей знаешь? – спросил я.

Светлана молча покачала головой.

– А Андрей Михайлович? – вспомнил я про её соседа, чем-то неуловимо похожего на француза. – Мне он показался человеком общительным.

– Он наверняка знает многих.

– Давай его пригласим на ужин, – предложил я. – Может быть, он подскажет, кто тут может так недобро пошутить.

* * *

Они снова пришли парой – Андрей Михайлович и его жена – и были одеты так, будто собирались пойти в театр, да мы нарушили их планы. Мне они всё больше нравились. Скромная незаметность Нины Николаевны и невысокомерное достоинство Андрея Михайловича.

– Как я рад вас видеть, Евгений Иванович! – сказал он мне. – До сих пор не могу поверить в то, что вы появляетесь в нашей глуши!

Про глушь – это он зря, конечно. Хорошо ещё, что Светлана накрывала стол, была увлечена хлопотами по дому и фразу про глушь пропустила мимо ушей.

– Место тут у вас хорошее, – со значением сказал я и красноречиво стрельнул взглядом в сторону Светланы.

Предупреждал своего собеседника о том, что надо бы поосторожнее. Он оказался человеком догадливым и тут же подтвердил с готовностью:

– Да, у нас тут хорошо!

Нина Николаевна тоже посмотрела на Светлану. В её взгляде я угадал сочувствие.

Светлана пригласила нас к столу. Она уже не выглядела такой растревоженно-печальной, какой я обнаружил её сегодня днем. Она была не одна. Страхи её отступили, и она словно вернулась в свою прежнюю жизнь, где не было дурацких писем и где совсем не вспоминалось про этого чёртова деда Бабая. Чему способствовал и вид накрытого стола, между прочим. Отварная парящая картошечка, тефтели под томатным соусом, пестрота салатов, пупырчатые солёные огурчики с прилипшим дубовым листом, оладьи с домашней сметаной, домашние же копчёности с дурманящим ароматом, впитавшимся от горения вишнёвых да грушевых поленец – всё это возбуждало аппетит и приглушало тревоги.