Сопротивляющаяся речь

*

Букет соломинок цветных,

Стаканчиков картонных башни –

В кафе не замечают их

И вряд ли хватятся пропажи.

Тот круглый столик у окна,

Лишь курткой занятый покуда,

Ту праздность, что на день дана,

То промедление фастфуда,

Те не сдержавшие пока

Вечерний свет сквозные ветки –

Кради, бегущая строка.

Все пригодится. И салфетки,

И голуби, и воробьи,

Летающие по террасе,

И терпеливые бои

На подступах к голодной кассе.

–Зачем? – ты спросишь. – Скажем так:

Чтобы наполнить этот вечер,

Идущий в невозвратный мрак,

Сопротивляющейся речью.

*

Одуванчик берет интервью у ветра

День за днем в придорожной пыльной траве.

Сколько слышал он легких и резких ответов,

Столько убыло пуху на голове.

Чем клокастей, потрепанней шевелюра,

Тем он больше на микрофон похож.

Нынче – завтра его подпалит окурок

Или сгинет в косилке он ни за грош.

А пока он берет интервью на бровке,

Запыленный, исхлестанный стебелек.

Я дивлюсь его стойкости и сноровке

Журналистской. Я точно бы так не смог.

Желание

На чиркнувшую звезду, на монетку,

на трамвайный билет, на куриную косточку –

я загадываю очень редко,

сомневаюсь, но верю, что где-то в житейском космосе

отзовется желание, сбудется.

Ну когда-нибудь – непременно!

Не у меня, так у моей спутницы,

отломившей косточку попрямее.

Бабочка

На притолоке спит в подъезде

Так долго, что я каждый раз,

Входя, смотрю: еще на месте

Она, укрытая от глаз?

Еще на месте, слава Богу.

И подниматься веселей

И выходить, на недотрогу

Взглянув у скрипнувших дверей.

В зеленую вцепившись доску,

Как мрак под лестницей, черна,

Шаги, и голоса, и воздух

Снующий – чувствует она.

На лацкан микрофон петличный

Так крепится, чтобы затем

Его забыли после спича

В шероховатой темноте.

И хрупкое существованье

Ее – опора для меня.

И каждый день отмечен втайне

Тем, что на месте, здесь она.

В. Н.

Ты можешь мне сказать наверняка,

О чем скрипит садовая тележка,

Когда, нагруженную, с родника

Везешь трусцой и шагом вперемежку

По пыльной, в камушках и колеях,

Тропе вдоль сосен, коими на небе,

За неимением досужих птах,

Взгляд полнишь из-под сплюснутого кепи.

Гудит, как под вагоном, колесо,

И в руки давят стиснутые ручки,

И смуглое колючее лицо

Усами улыбается, везучий

Поход мне подарив: я за рога

Берусь катить певучую повозку.

Теперь и мне вон та сосна близка –

С покатой, точно пагода, прической.

Под говорок игрушечной арбы

Мы въехали в сосновый перелесок

Близ лесопилки, где стволы грубы

И выпиленный воздух сух и резок.

За лесом – дом, кирпичная сова.

В дверях девчонка в платьице кургузом

Приезжим машет и бежит сама –

Сгружать канистры и забраться в кузов.

*

Интернет то и дело рушится

От потока зеленых снимков.

Я закрыл ноутбук. Прислушался,

Как щебечет с дождем в обнимку

Не модем, а ночной, взъерошенный,

Архаический соловей.

Но уже и модем из прошлого.

Мегабайты и дни скорей

С каждым годом текут по проводу.

И опять наступает лето.

И поет по ночному поводу

Соловей, что не канет в ленту.

Богомол

То пойдет, а то запляшет, цепкий,

Гость зеленый на моей руке.

Ни одной не видывавший церкви,

Лапки сложит в чинном столбняке.

Нимфой крохотной, еще бескрылой

Ты запрыгнул в мир людской – и что ж?

Я забыл: за голенищем киллер

Прячет выгнутый зубчатый нож.

До сих пор поэмой не замечен,

Не прижившийся на полотне,

Ты и впрямь господний человечек

Не с мольбою ли пришел ко мне?

Отчего, прикинувшийся стеблем,

Сломанным сучком, сухим листком,

Не потрафил северной Эвтерпе,

Жалости не пробудил ни в ком?

Может, оттого и не прославлен

Ты под нашим солнцем, что черны

Твои скрытые капканы в травах

И для муравья, и для пчелы.

Может, оттого и неизвестен,

Что расчетливо, не сгоряча

В травяной засаде губишь песни

Стрекозы, цикады и сверчка.

Я такому тихому святоше

Не хотел бы угодить в клешни.

Смотришь неподвижно – и похоже,

Будто все перед тобой грешны.

На ветру оцепенел вблизи ты,

Лапки для объятий разведя,

Неуклюжий, робкий инквизитор,

Слишком благонравное дитя.

Так ступай себе пастись на травку,

Вылиняй еще и подрасти.

Встретимся опять, когда в отставку

Позарез я захочу уйти.

На смерть Робина Уильямса*

…ты услышишь, что все звезды смеются.

А. де С. Экзюпери

Ты не можешь посмотреть в окно,

в сумеречный двор калифорнийский,

дверь открыть, инкогнито в кино

побывать, а после выпить виски.

Метеорный частый звездопад,

что бывает раз на полтораста

лет, – запечатлеть на свой айпад

или в мертвое вернуться братство

ты не можешь больше: нет ролей.

Жизнь доиграна до многоточья.

Отчего же легче и светлей

дышится безоблачною ночью?

Если ты, шалун и проводник,

доктор, плут, любимец – а друзей-то

сколько! – в одиночестве поник,

где звезду твою отыщет Зельда?

Не видать кометную звезду.

Заоконные спокойны виды.

Но берут на приступ высоту

искрометным смехом Персеиды.

12 –15 августа 2014

* Американский актер и юморист, сыгравший в таких фильмах, как «Общество мертвых поэтов», «Целитель Адамс», «Доброе утро, Вьетнам», «Куда приводят мечты».

Кемекс

Становится дурно от крови,

Пульсирующей тяжело.

Мы пьем отфильтрованный кофе,

В туманное смотрим стекло.

В крылатой короне бумажной

Кувшин с глянцевитым питьем

Исправней французской монашки

По капле отцедит псалом.

И мы доливаем по чашкам

С колеблемым жирным огнем

Остывший напиток горчащий

И медленно, медленно пьем.

*

Я реву,

потому что хочу согласиться

и с тем, и с этим.

Но как соглашаться со всеми

в послушанье бездумном?

Ты отделился.

И не найдешь

ни матери, ни отца

ни среди прочих людей,

ни в матери, ни в отце.

Ты одинок.

И слезы текут оттого,

что твое послушанье

и твое противленье

не могут вместить

одиночество это.

Никого нет.

Так будь же тверд

и плачь не стесняясь.

Под окном равнодушный сверчок

не выдаст.

Одиночество

тебя возвращает к земле,

как подъемный кран

опускает пластиковую бутылку

с недостроенного дома –

все ниже и ниже,

баюкая, прозрачную,

на крюке.

*

Холодный июль. Ты на кухне, как лев

С разинутой пастью, стоишь, а в гортани

Клокочет вода, но не взмоет вскипев,

А сплюнута будет в стальной умывальник.

И вовсе не золотокудрый Самсон

Хлебало твое до ушей разверзает –

Ангина вину ледяному вдогон

Тебя обратила, пощады не зная,

В фонтан, да и тот лишь пускать пузыри,

Хрипеть и плеваться помоями годен.

Замри. Потолок своей кухни узри –

И булькай: страшней нету зверя в природе.

*

Пускай засох дешевый «Паркер»

и на коленке рвутся джинсы –

есть несколько мгновений в парке

на фоне суетливой жизни,

когда в пластах коры щелястой

и в черных капиллярах веток

сквозит обыденное счастье

короткой паузы, просвета:

мир существует. Есть и тропка,

между деревьев черно-белых

проложенная в снеге топком.

Ни из последних, ни из первых,

пройду по ней и – нет, не точкой,

а запятою – чуть помедлю.

Еще один чернил глоточек,

еще одна в разрыве петля…

Роман Гурский

Родился в 1987 году в Санкт-Петербурге (Ленинграде). Журналист, переводчик, преподаватель. Живу и работаю в Твери.

Автор поэтических сборников «Часы» (2010, ООО «Тверская Фабрика Печати»), «Книга номер полтора» (2012, ООО «Издательство ГЕРС», Тверь).

Публиковался в журналах «Зинзивер» (Петербург), «После 12» (Кемерово), «Бийский вестник», «Студенческий меридиан» (Москва), альманахах «Иволга» (Тверь), «Поэтех» (Воронеж), «На зимних поездах» (Петербург) и др., в газетах Тверской области.

Переводчик (с английского) сборника ирландского фольклора Джереми Кёртина «Сказки о волшебных существах и призрачном мире, услышанные и записанные в юго-западном Манстере» (2011, ТвГУ, РИУ). Составитель и сопереводчик сборника англо-американских рассказов «Дети луны» (2014, ТвГУ, РИУ). Сопереводчик антологии «Огненные призраки» (оПУС М, 2015). Сопереводчик второго выпуска «Библиотеки Джона Госворта», «Коллекция кошмаров» (оПУС М, 2017).