«Восточный ветер. Тени империй»

Часть I. «Час измены»

«Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаённого, что не вышло бы наружу.»

— Евангелие от Марка, 4:22

Глава 1. Таинственный «И»

Сумерки легли на Петербург, и в кабинете Лаврова зажегся свет — не резкий электрический, а тёплый, спокойный. На столе стояла керосиновая лампа под матовым стеклянным колпаком: её пламя ровно лизало фитиль, и свет ложился на бумаги жёлтым пятном.

На стене висел электрический выключатель — новая медная пластина, установленная по распоряжению начальника штаба, но Лавров редко к нему прикасался: электричество в здании было капризным, а керосиновая лампа давала ровный, привычный свет.

Ротмистр Владимир Николаевич Лавров сидел в своём кабинете так, будто и не собирался никуда уходить — будто сам этот угол здания Главного управления Генерального штаба был его крепостью, его передовой линией фронта. За окнами, закрытыми плотными портьерами шумел Петербург, но сюда, в эту комнату с тяжёлой тишиной и запахом сургуча и старой бумаги, уличный гул доходил лишь глухим эхом, неспособным нарушить сосредоточенность.

Ротмистр Лавров совсем недавно 4 июня 1903 года приказом № 63 по Отдельному корпусу жандармов был переведен в распоряжение начальника Главного штаба русской армии и возглавил разведочное — именно такое название фигурирует в документах того времени отделение Главного управления Генерального штаба (ГУГШ).

Перед Лавровым, аккуратно разложенные в хронологическом порядке, лежали агентурные донесения и материалы перлюстрации. На столе царил строгий канцелярский порядок. С левой стороны покоился увесистый журнал регистрации входящих и исходящих бумаг, сшитый в коричневый коленкоровый переплет, с пронумерованными страницами, на которых уже плотным почерком секретаря были внесены первые записи. Справа громоздились папки с четкими индексами: «А-1» (Агентурные сообщения), «Н-3» (Наружное наблюдение), «П-5» (Перлюстрация). К каждой папке был приколот номерной ярлык, а на корешке — сургучная печать, лишающая доступа посторонних. Чуть поодаль лежали стопки чистых бланков: с угловым штампом «Разведочное отделение при Главном Штабе», с грифом «Секретно» и «Весьма секретно». Здесь же стояла чернильница, о которую Лавров привычным жестом поправил ручку, и несколько сургучных палочек разных цветов: красный для особой важности, черный для обычных депеш.

Он задержал взгляд на последнем листке — том самом, что был перехвачен утром. «Буду на другой день, то же время. Ваш И.» Почерк — сдержанный, без излишних завитушек, но с характерным нажимом на окончания букв, выдающим привычку писать быстро. Бумага — простая, верже, без водяных знаков, купить можно в любой лавке. Конверт — самый обычный. Содержания в нём — кот наплакал. Но именно в этой скупости и крылась его ценность. За этой скупостью — Личность.

Дверь открылась без стука — так заведено у своих. В кабинет вошёл штабс - ротмистр Павел Андреевич Зыков, высокий, жилистый, с лицом, на котором усталость соседствовала с живым интересом ко всему, что происходит. Он был из бывших жандармских следователей: умел слушать не только слова, но и интонации, умел замечать, когда человек отводит взгляд. В его движениях чувствовалась усталость, но не расслабленность.

— Разрешите доложить, ваше благородие, — произнёс он, вытянувшись в струнку, но Лавров мотнул головой в сторону стула. Он чуть наклонил голову, не отрывая взгляда от бумаг.

— Докладывайте, Павел Андреевич.

Штабс‑ротмистр Зыков положил на стол тонкую папку с пометкой «Н-3/Акаси».

— Докладываю по результатам наблюдения за японским военным агентом, подполковником Акаси. Наружка работает без перерыва, как вы и приказали. Акаси — птица серьезная. Работает усердно, как мы и отмечали: его замечают снующим по городу и заглядывающем в английское посольство. Ничем не брезгует, собирает информацию по крохам.

Зыков развернул схему, которую принес с собой, и ткнул пальцем в несколько отмеченных крестиками точек.

— Вчера, двадцать шестого декабря, на адрес японской миссии было получено письмо, мы перлюстрировали его, — Зыков указал на листок перед Лавровым. — Как видите, коротко и без подписи. Только «Ваш И.».

Лавров молча кивнул. Он уже знал содержание.

— Но самое интересное, — продолжил Зыков, понизив голос, — что сегодня утром наши на почтамте перехватили новое письмо. Адресовано не самому Акаси, а его сотруднику, майору Тано. Содержание практически идентично: «Завтра в 4 часа буду у Вас. Ваш предан. И.». Почерк совпадает полностью. Конверт тот же.

На мгновение в кабинете воцарилась тишина. Слышно было только, как за окном шуршит по мокрой брусчатке ветер.

Лавров откинулся на спинку стула, соединив кончики пальцев в домик. Он не смотрел на Зыкова, его взгляд был устремлен куда-то сквозь стол, в самую суть этой загадки.

— Майор Тано, значит, — медленно проговорил он. — Акаси, понимая, что за ним ведут наблюдение, отдает распоряжения через подчиненного. Тонкая работа. Но у нас есть зацепка — этот «И.». Буква, а не фамилия. Кто бы это мог быть?

— Агент? Посредник? — предположил Зыков.

— Возможно. Но кто? Офицер, судя по всему. У Акаси не было встреч с теми, кого мы знаем. Но Тано… На его квартире по субботам появляется некий русский офицер. Мы его пока не установили, но будьте покойны, обязательно установим.

Лавров взял со стола чистый лист бумаги и карандаш. Он начал писать быстро, мелким, разборчивым почерком.

— Павел Андреевич, план действий такой.

Лавров пододвинул лист к Зыкову

Перлюстрация. С сегодняшнего дня мы ставим на контроль всю корреспонденцию, идущую в адрес не только Акаси, но и Тано, и других японцев, которые часто общаются с миссией. Я направлю срочный рапорт в Департамент полиции с просьбой о расширении перлюстрации на почтамте. Наружное наблюдение. Завтра, в четыре часа, у квартиры Тано должна быть усиленная группа. Они не должны упустить этого «И.» ни на секунду. Пусть зафиксируют: одежду, время прибытия, способ перемещения (извозчик, экипаж), возраст, комплекцию. При этом — соблюдать дистанцию, не спугнуть. Задача — установить личность, а не арестовывать.

Агентурная разработка. Я направлю запрос в Департамент полиции — пусть проверят по своим спискам всех штаб-офицеров, кто мог бы быть в контакте с Тано. Особо обратить внимание на тех, кто живет не по средствам или имеет проблемы с игорными долгами. Такие люди — самая удобная добыча для вражеской агентуры. Зыков внимательно слушал, иногда кивая. Когда Лавров закончил, он взял лист и аккуратно сложил его и сунул в карман кителя.

— Владимир Николаевич, а что, если «И.» — это не русский? — спросил он. — Вдруг это кто-то из европейских агентов, действующих через Акаси?

— Исключено, — твердо ответил Лавров. — Почерк — русский. Буквы «И» — он пишет с характерным росчерком вверх. Это наш, доморощенный предатель.

— И ещё: пусть агенты на почте обратят внимание на тех, кто регулярно отправляет письма в консульские адреса. Не обязательно в японское. Если он работает не только с Акаси, следы могут быть и в других местах.

— Принято, Владимир Николаевич. Как только личность будет установлена — сразу к вам.

Он встал, но Лавров жестом задержал его. Ротмистр повернулся.

— И еще, … а впрочем всё, это я так, …это потом — добавил Лавров.

Зыков снова кивнул, на этот раз с пониманием, и бесшумно вышел. Лавров остался один в тишине кабинета. Где-то вдалеке, за стенами Главного штаба, Петербург жил своей обычной жизнью, не подозревая, что прямо сейчас решается судьба большой тайной игры. Он снова взял перехваченное письмо. «Ваш И.». Завтра, в четыре часа, они увидят этого «И.» воочию. И тогда сеть начнёт затягиваться.

Глава 2. Путь в контрразведку

Когда дверь за Зыковым закрылась, Лавров поднялся со своего места и с наслаждением потянулся. Затем прошел к кожаному дивану в углу кабинета, расстегнул китель и с наслаждением улегся, положив голову на округлую кожаную спинку. Он прикрыл глаза от усталости и мысли потекли плавно, выстраиваясь в стройный ряд воспоминаний.

В июне 1903 года в приёмной начальника Главного Управления Генерального Штаба (ГУГШ) было душно: окна приоткрыты, но воздух стоял тяжёлый, пахло нагретым сукном и пылью с карнизов. Лавров ждал, стараясь не смотреть на часы. Вызвали без объяснений, и это всегда хуже любого упрёка.

Когда его наконец пригласили, он вошёл и увидел, что генерал‑лейтенант Сахаров не сидит в позе судьи за массивным столом, а стоит у окна, чуть наклонив голову, будто прислушивается к городу. Услышав шаги, он повернулся, и лицо у него было не строгое, а скорее усталое — и оттого настоящее. Это был

высокий, грузный, с седой, аккуратно подстриженной бородкой и умными, немного усталыми глазами человек. Он обогнул стол и подошел к Лаврову. Вместо того чтобы принять рапорт, он взял его под руку и повел к креслам у журнального столика, на котором стоял графин с водой и два бокала.

Кабинет генерала был просторным, с высокими окнами, выходящими на Дворцовую площадь, залитый утренним светом. Пахло дорогим табаком и полированным деревом. Стены были увешаны картами — Европы, Азии, Дальнего Востока.

— Садитесь, Владимир Николаевич, — сказал Сахаров голосом, в котором слышалась не только привычная командная твёрдость, но и усталое радушие. — Не стоит стоять. Разговор будет долгим.

Лавров присел на краешек стула, сохраняя выправку, будто даже в этой тихой комнате штаба ему надлежало держать строй. Сахаров налил воды из хрустального графина, но пить не стал — лишь провёл пальцем по запотевшему боку бокала, словно проверяя, не остыл ли мир за эти последние месяцы. Он поставил бокал на столик и, пройдя к одному из окон, заложил руки за спину.

Несколько мгновений он смотрел на площадь, на серое петербургское небо, на суету экипажей и прохожих, мелькавших, как фигурки в небрежно встряхнутой шкатулке. Внизу жизнь текла своим чередом: кучера покрикивали, дамы в накидках торопились к магазинам, мальчишки-газетчики выкрикивали заголовки, ещё не ведая, что эти строки скоро станут сухими сводками потерь. Генерал будто хотел запомнить эту обыденность — чтобы потом, в часы бессонных ночей, возвращаться к ней мыслью, как к чему ‑ то безвозвратно ушедшему.

Затем, не поворачиваясь, он произнёс:

— Грустные времена, Владимир Николаевич. Война не за горами, и война эта будет, скорее всего, с Японией. Мы отдаём себе в этом отчёт. И хуже всего то, что мы видим её приближение и всё равно не успеваем.

Он наконец обернулся, и в его взгляде не было ни пафоса, ни театральной тревоги — только холодная, выстраданная ясность человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить.

— Слушайте внимательно, Лавров. Сейчас я набросаю вам картину, чтобы вы понимали, с чем вы столкнетесь.

Сахаров подошёл к стене, на которой висела карта Дальнего Востока.

— На рубеже веков эпоха Мэйдзи подарила Японии не только заводы и железные дороги — она подарила ей стальной хребет. Японцы учились у лучших: у англичан, у немцев, у американцев. Их флот, выстроенный по западным образцам, — стал вызовом. И вызов этот обращён теперь к нам.

Генерал помолчал, давая словам осесть в сознании ротмистра.

— Для русских моряков Дальний Восток давно уже стал полем напряжённой игры. Ещё недавно японские порты служили зимней стоянкой для кораблей Тихоокеанской эскадры, и саму Японию мы считали если не союзником, то по крайней мере удобным соседом, с которым можно ладить. Карты тогда лежали на столе иначе. Но теперь они переменились — и переменились так стремительно, что многие из нас до сих пор не могут поверить, что мы вдруг оказались по разные стороны баррикад.

Сахаров провёл пальцем по карте, и Лавров машинально проследил за этим жестом, словно пытаясь запомнить линию фронта, которая ещё не появилась на бумаге

— Победа Японии над Китаем в 1894 – 1895 годах и Симоносекский договор сулили Токио контроль над Ляодунским полуостровом. А это, Лавров, не просто клочок суши на краю карты. Это ключ к Жёлтому морю, к самым важным морским путям региона. Такой приз был слишком лакомым, чтобы его отдали без борьбы. И мы не отдали. Тройственная интервенция: Россия, Франция, Германия — заставила Японию вернуть полуостров Китаю. На бумаге это выглядело как дипломатическая победа, и газеты тогда ликовали. Но в реальности это стало первым ударом колокола, возвестившим о грядущей буре.

Сахаров отошёл от карты и снова остановился у окна, будто ища в сером небе ответы на вопросы, которые некому было задать.

— А уже через несколько лет мы сами заняли такую же позицию, как и Япония в 1894 году. В девяносто восьмом году Ляодун перешёл к нам в аренду, а Порт‑Артур стал и является до сих пор главной базой русского флота на Тихом океане. Казалось, мы перехватили инициативу. Но история не любит самоуверенности. Она наказывает за поспешные выводы.

Он вернулся к столу и оперся на него ладонями, наклонившись чуть вперёд, так что тень от настольной лампы легла на его лицо резкими, угловатыми линиями. Он буквально впился глазами в лицо Лаврова:

— Заметьте, ротмистр, я говорю с вами предельно откровенно, без обиняков, так сказать. Во время подавления боксёрского восстания наши войска вошли в Маньчжурию под предлогом наведения порядка. И вроде бы всё было оправдано: хаос, угроза нашим интересам, необходимость защитить КВЖД. Но выход из Маньчжурии затянулся. Обещания очистить территорию к апрелю тысяча девятьсот третьего года, данные по договору тысяча девятьсот второго, мы так и не выполнили. Мы застряли там, сами того не желая, и тем самым дали Токио лишний повод считать нас угрозой.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем напольных часов в углу — ровным, неумолимым, будто отсчитывающим последние спокойные мгновения. Лавров всё никак не мог взять в толк, зачем генерал читает ему эту лекцию. Где он, ротмистр Лавров, а где та самая далёкая Япония, Манчжурия и Ляодунский полуостров. Какое отношение всё это имеет к нему, ротмистру Отдельного корпуса жандармов? Лавров хотел было переспросить, но генерал поднял руку, останавливая его, и продолжил:

— Одновременно в Петербурге набирает силу линия Безобразова. Эти люди твердят о необходимости усиления российского влияния в Корее. А Корея для японцев — не просто соседняя страна. Это их естественный тыл, их опора, их щит. И когда мы начали давить там, мы не просто наступили японцам на мозоль — мы ударили в самое уязвимое место. (Примечание автора - «Линия Безобразова» — это авантюристический и агрессивный внешнеполитический курс России на Дальнем Востоке в начале XX века, инициированный статс-секретарем Александром Михайловичем Безобразовым и его окружением. Этот курс, в конечном счёте, и привёл страну к Русско-японской войне 1904–1905 годов)

Голос генерала стал тише, но от этого прозвучал ещё весомее:

— Летом тысяча девятьсот третьего года начались переговоры о разделе сфер влияния. Но стороны говорили на разных языках. Россия хочет застолбить Маньчжурию за собой и ограничить Японию в Корее. Токио же требует гарантий и не желает уступать ни пяди. Когда дипломатические формулы исчерпали себя, переговоры превратились в гонку за временем. И в этой гонке мы проигрываем, да и, можно сказать, проиграли, чего уж там. Япония первой завершила подготовку флота. И, сочтя момент подходящим, просто прекратила диалог. Они хотят вытеснить нас из Маньчжурии... нет, не вытеснить — уничтожить наши позиции

Сахаров выпрямился, и в его фигуре снова проступила привычная военная стать, будто он надел мундир поверх усталости.

— А Русский Дальний Восток на сегодняшний день остался в состоянии полуготовности. У нас есть корабли, гарнизоны, остаются планы. Но нет единства, нет чёткой стратегии, нет скорости. И это обстоятельство, Лавров, вскоре станет роковым. Очень скоро. Возможно, даже раньше, чем мы успеем осознать всю глубину угрозы.

Он помолчал, глядя прямо на ротмистра, и в этом взгляде читался не упрёк, а скорее просьба понять и запомнить.

— Теперь вы знаете, в какую игру вам предстоит вступить. Здесь не будет места для красивых слов и пустых надежд. Здесь считают дни, часы, а порой и минуты. И сейчас эти минуты бегут особенно быстро.

— Ваше превосходительство, прошу простить меня, но я не понимаю, при чём тут я, офицер ОКЖ (Отдельный корпус жандармов)? — Попытался было вставить ротмистр. Но генерал словно не слышал его, он пропустил реплику Лаврова мимо ушей и продолжал с настойчивостью ментора читать лекцию о положении в мире.

Он вернулся к столу, но не сел, а уперся кулаками в столешницу, глядя сверху вниз на Лаврова.

— Вы, полагаю, знаете, что японцы — нация с душой самурая, но с методами, заимствованными у наших же европейских «союзников»? — Сахаров взял со стола какую-то телеграмму. — Вот, взгляните. Только что от нашего военного агента в Пекине. У японского генштаба аврал. У них разработана программа усиления армии на семь лет, но они не будут ждать семь лет. Они начнут раньше. Может быть, в следующем году. Они хотят вытеснить нас из Маньчжурии и Кореи. А за ними — толпа европейских хищников, которые только и ждут, когда мы ослабеем. — Сахаров сделал паузу и пронзительно посмотрел на Лаврова. — Им, понимаете, очень мешает наша Россия. Я ещё раз повторяю, эта война… Война с Японией неизбежна, Владимир Николаевич. Я в этом не сомневаюсь ни на минуту и хочу, чтобы вы тоже прониклись этой мыслью и осознали всю серьёзность момента.

Лавров молчал, продолжая недоумевать, но в то же время впитывал каждое слово генерала, справедливо полагая, что в конце концов Сахаров объяснит ему, зачем его пригласили в Штаб, ну не за тем же, в самом деле, чтобы выслушать лекцию.

Сахаров резко повернулся и хлопнул ладонью по столу, но не гневно, а скорее для того, чтобы подчеркнуть значимость своих слов.

— И вот представьте, — продолжал он, — когда мы с ними столкнемся, они будут знать о нас всё. А мы — ничего. У них разведка поставлена на европейский манер. У нас же — беспомощность. Жандармы, … успокойтесь, — он махнул рукой в сторону Лаврова, — это не относится к вам лично, я знаю вас, знаю ваш отдел, вы — лучшие из лучших, в этом у меня сомнений нет. Но жандармское ведомство не предназначено для войны. Оно решает другие задачи. А контрразведка это — совсем иная наука.

Тогда он наконец налил себе воды и сделал глоток. Лавров заметил, что рука генерала чуть дрогнула.

— Я лично докладывал Государю, — продолжил Сахаров. — Я говорил ему, что в условиях, когда на нас готовятся напасть, мы должны создать специализированную структуру — Разведочное отделение при Главном штабе. Орган, который будет заниматься сбором сведений о противнике и, что еще важнее, пресечением работы вражеской агентуры на нашей территории. Генерал-адмирал поддержал меня. Государь дал высочайшее соизволение. — Сахаров повернулся к Лаврову и впервые за весь разговор улыбнулся, но улыбка была суровой, безрадостной. — И знаете, Владимир Николаевич, кто будет первым начальником этого Отделения? Вы.

Лавров почувствовал, как под мундиром выступила испарина. Он знал, что такое брать на себя ответственность за жизни людей. Но чтобы за тысячи — это было ново, он слегка приподнял бровь. Сахаров заметил это и одобрительно кивнул.

— Я понимаю ваше удивление, — сказал он, возвращаясь в кресло напротив Лаврова. — Вы — жандарм, ваш опыт — внутренняя борьба с крамолой. Но именно поэтому вы мне и нужны. Вы знаете, как работают тайные общества. Вы знаете менталитет революционеров. Вы провели блестящую операцию на Кавказе, раскрыли сеть персидских агентов. Вы — блестящий аналитик, человек, который умеет соединять разрозненные факты в целостную картину — словно мозаику.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Слышно было, как на площади далеко внизу цокают копыта.

— И есть еще одно обстоятельство, — добавил Сахаров, понизив голос, — более деликатное. Там, наверху, — он повел глазами в потолок, — многие считают, что жандармы — это слишком «полицейская» структура. Слишком видимая. Если мы создадим отделение в составе Генерального штаба, это даст нам возможность действовать скрытно, не привлекая внимания министерства внутренних дел. Мы сможем работать, не оглядываясь на бюрократические проволочки.

Лавров наконец позволил себе сказать:

— Ваше превосходительство, я понимаю всю сложность положения. Но позвольте спросить: какие первоочередные задачи вы ставите перед Отделением?

Сахаров откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Первое и главное, Владимир Николаевич, — борьба со шпионажем на территории Империи. Вы должны выявлять всех иностранных агентов, в настоящее время в первую очередь японских, их пособников, их связи с нелояльными элементами — с теми же эсерами, поляками, финнами. Японцы уже сейчас ведут среди них агитацию. Они — мастера использовать чужое недовольство для ослабления противника. Вы должны перекрыть им все пути. Он наклонился вперед:

— Второе — сбор сведений о Японии. Ее армии, флоте, планах. Мы должны знать, когда они нападут и где. Мы должны иметь свою агентуру в их посольствах, в их торговых миссиях. Все, что вы сможете добыть — карты, шифры, диспозиции — будет бесценно.

И, наконец, третье, на что я прошу вас обратить особое внимание. — Сахаров встал и подошел к большой карте Империи, висевшей на стене. — Это — поставки оружия. Японцы будут стараться дестабилизировать нас изнутри. Они будут вооружать революционеров, сепаратистов. Ваше отделение должно не только выявлять шпионов, но и перехватывать каналы поставок. Это — вопрос не просто победы на войне, это вопрос выживания государства.

Он снова повернулся к Лаврову. В его глазах читалась усталость, но и несгибаемая решимость.

— Вы спросите, почему именно вы? — Сахаров подошел вплотную. — Я отвечу. Вы не из тех, кто ищет славы. Вы не карьерист. Вы — профессионал. И наконец, — он едва заметно улыбнулся, — вы из тех, кто умеет молчать. А в нашем деле это, пожалуй, — главное достоинство.

Он протянул Лаврову сложенный приказ с царской резолюцией.

— Приступайте, Владимир Николаевич. Время играет против нас. Через год, я чувствую, будет слишком поздно. Приступайте. И помните: от ваших успехов зависит жизнь тысяч русских солдат и матросов, которые пойдут в бой. Не оплошайте.

Лавров взял приказ, поднялся и щелкнул каблуками.

— Служу Государю и Отечеству, ваше превосходительство.

Сахаров тяжело вздохнул, кивнул и махнул рукой, отпуская Лаврова.

— Идите.

Мысли Лаврова начали путаться, его накрывала волна дремоты и прежде, чем провалиться в глубокий сон, в его мозгу опять настойчиво мелькнул вопрос:

— Да кто же ты такой «И», черт бы тебя побрал…

Глава 3. Дом Кэндзи Тано

К обозначенному времени, к четырём часам пополудни, дом майора Кэндзи Тано, подданного Микадо, на Английской набережной, дом 18, был плотно обложен агентами наружного наблюдения. Декабрьский Петербург дышал в лицо ледяной моросью и колючим снегом. Влажный, пронизывающий ветер с Невы забирался под все шубы, превращая тепло в призрачную роскошь. Сапоги скользили по накатанному льду тротуаров, а пальцы, даже в меховых перчатках, немели уже через несколько минут. Штабс‑ротмистр Зыков задействовал лучших филёров, так называемый “золотой состав”: Александра Зацаринского, Анисима Исаенко, Михаила Воронова, Александра Харитонова, Александра Зайцева и Николая Трофимова. Каждый занял свой сектор, и расстановка была продумана так, чтобы ни один выход из дома не остался без присмотра, но при этом агенты не бросались в глаза и не создавали подозрительного оживления.

За Николаевским мостом, в розвальнях с поднятым верхом, расположился Александр Зацаринский. Он был загримирован под извозчика-лихача, продрогшего до костей и кутающегося в потертый тулуп. Напротив, в полумраке подворотни соседнего дома, застыл Анисим Исаенко. Он изображал дворника - татарина, ссутулившегося над метлой. Его мощная спина была прикрыта брезентовым балахоном, из-под которого торчала рукоять метлы. Чуть дальше, у торца здания, Михаил Воронов приткнулся с деревянным ящиком-верстаком, изображая вечно пьяного сапожника-ремонтника, укрывшегося от ветра в нише стен; его главной задачей был проходной двор и черный ход.

На противоположной стороне набережной, у парапета, Александр Харитонов смешался с толпой редких прохожих, держа под мышкой свернутый ковер — он должен был фиксировать верхние окна. Александр Зайцев и Николай Трофимов работали в связке, держась в пятидесяти шагах, постоянно меняя темп ходьбы.