Казус мнимого величия

Первое кругосветное плавание российских моряков на шлюпах «Надежда» и «Нева» имело начало из Кронштадта летом 1803 года и завершилось ровно через три года. Два корабля, прикупленные в Англии, с командами русских матросов, набранных с военных кораблей, и офицеров, которые в основном были из прибалтийских немцев, совершили великое плавание, претерпев многие шторма и выдержав шквалы трех океанов. Это не смутило духа моряков, ведомых Иваном Крузенштерном (Адам Иоганн фон Крузенштерн), но, как всегда, среди величия духа достойных личностей, которые вершат историю, встречаются люди, для которых важно оказаться во главе этих процессов ради удовлетворения собственных амбиций. Иногда выходки людей-авантюристов не только мешают, но и способны уничтожить начинание, подставив подножку и толкнув в спину того, кто несёт, собрав силы все тяготы по скользкому пути созидания. Такова и история плавания российских моряков, которым довелось пережить интриги неких особ, чьё мнимое величие требовало подтверждения, но ничего более, как казус исторического события, не оставило в памяти. Тем не менее, история подкидывает свои фортеля, когда что-то вдруг переоценивается и даёт новые краски. Так и с камергером Николаем Резановым, отметившегося странными, зловредными действиями во время кругосветного плавания и посольства в Японию, в управлении Русской Америкой, которые едва не вызвали военного столкновения держав. Тем не менее, сегодня в Красноярске можно видеть величественный памятник камергеру, командору масонского ордена Н. П. Резанову, установленный в честь 200-летия плавания российских моряков вокруг света в 2007 году. Это ли не казус, если учесть, что такого плавания он не совершал, а скорее стал помехой и был даже готов прекратить великий подвиг российских моряков данным ему положением? Невозможно не упомянуть в данном контексте и великое произведение – рок-оперу «Юнона и Авось», ставшее вехой литературно-музыкального искусства конца прошлого века и поныне популярного, героем которого стал камергер Резанов. Память человеческая избирательна, склонна к эмоциональному нерациональному восприятию действительности, но факты упрямы, ибо только свершенное нами имеет цену.

КАЗУС МНИМОГО ВЕЛИЧИЯ

I

Поручик лейб-гвардии Измайловского полка Николай Резанов, полный сил и мужских амбиций, был горд службою в личной охране императрицы Екатерины Великой.

Будучи приписан к армейской службе в свои младые четырнадцать лет, Коля периодически появлялся в полку, занимаясь в основном домашним образованием под попечением маменьки. К семнадцати годкам, продемонстрировав статность и тактичность обхождения, Николай был переведён в гвардейцы в чине сержанта по протекции брата отца Ивана Гавриловича, сенатора и влиятельного петербургского чиновника.

Николай проявил с детства способности к гуманитарному образованию, а лучше всего ему давались иностранные языки, а еще танцы и манеры обхождения. Не отличаясь крепким характером и способностями к технике фехтования и стрельбе из пистолетов, Николай Резанов брал умением тактично общаться и быть посредником во всяческих острых спорах. Эти его способности дали ему возможность прославиться в качестве говорливого адвоката среди задиристых приятелей.

И вот теперь, уже в чине поручика, Николай Резанов оказался назначен командовать конвоем императрицы. Без участия брата отца и в этом случае, как поговаривали, не обошлось.

Дела в государстве шли успешно.

Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин уверенно и талантливо вёл воинские и государственные дела, отвоёвывая и осваивая новые территории и рубежи на западе государства российского. Русское оружие и талант фельдмаршала А. В. Суворова и адмирала Ф. Ф. Ушакова приносили России всё новые и новые победы. Число подданных императрицы Екатерины II росло, и настал момент, когда интерес Екатерины к новым территориям, а особенно к Крыму, достиг такого уровня, что было решено − пора окинуть завоёванное взглядом полновластной и рачительной хозяйки. Откладывали несколько раз поездку из-за неотложных дел и нежданных событий, но к новому 1787 году всё отладили, и в январе, свита императрицы отбыла из столицы в Царское Село, а уже оттуда и далее, взяв курс на Киев.

«Путь на пользу» − так определила кратко цель и задачи путешествия императрица, так как намеревалась по дороге исправить увиденные административно-хозяйственные неполадки своего «маленького хозяйства», как она шутливо называла Российскую империю.

Зима была в разгаре, путь отлажен, и процессия, насчитывающая десятки повозок и охрану, ходко двигалась от станции к станции, от города к городу, встречая везде восторженные толпы подданных и их хозяев, вольных купцов и работников, церковнослужителей, армейские гарнизоны в ярких, по случаю встречи императрицы, мундирах.

Поручик Николай Резанов, неполных двадцати четырех лет от роду гвардеец, отличался не только зрелыми уже годами, а был приметен внешними своими данными: высок, статен, гладок лицом, голубоглаз, светлые локоны слегка завивались у лба. Алые губы, собранные в бантик, выдавали в нем затаённые сладострастные желания и указывали на характер недостаточно твёрдый, но заносчивый.

Николай ладно сидел на коне в ярком гвардейском мундире, умело, с управляя конём и конвоем во время движения процессии. Екатерина всегда с удовольствием поглядывала на ладного гвардейца, выделяя его среди других из состава конвоя. В эти дни сердце любвеобильной женщины было занято тридцатилетним Александром Дмитриевым-Мамоновым, бывшим адъютантом всемогущего князя Григория Потёмкина, который и «подсадил» своего человека в окружение императрицы, дабы «место не пустовало» и неповадно было другим молодцам занимать столь выгодную для карьеры и благосостояния позицию.

А охотников было много!

И тех было вдоволь, кто таких охотников находил и пытался приблизить к матушке, чтобы светлейшего князя подвинуть с места и добиться, наконец, возможности соуправлять державою и получить от власти свои дивиденды. Теперь, стремительно выросший до генеральского чина камергер Ея Величества Александр Дмитриев-Мамонов, отбывал службу при Екатерине, занимая её время и днем, и ночью. Екатерине он был по нраву, но, неудержимая порой в любовных утехах императрица, находившаяся в преклонных уже летах, порой шалила − подбирала новых претендентов на ложе прямо из своей свиты, чаще всего из числа преданных престолу гвардейцев. Ребята были здесь на подбор − собранные из всех армейских частей рослые красавцы из дворянских семей − скорые да лихие.

Теперь наблюдая ежедневно императрицу, послуживший уже изрядно в гвардии Николай Резанов был необычайно воодушевлён её присутствием. В императорском одеянии, сверкающая мехами и бриллиантами Екатерина производила яркое впечатление своим величием, и не сразу были заметны её полнота и подвядшее лицо стареющей дамы. Многое заменяли яркие и внимательные глаза Екатерины: лучистые и умные, проникающие в душу и дарящие тёплый свет души.

Николай был впечатлён близким общением с императрицей, и долгими ночами на постое лежал и представлял, как там, невдалеке, на своём ложе отдыхает эта величавая женщина. В своих мечтах скромный дворянин Николай Резанов представлял себя рядом с ней, и ему казалось, что он бы справился с миссией и мог быть оценён Екатериной по достоинству. Его это волновало, и, увлёкшись, строил уже планы своей жизни в роли нового избранника и помощника императрицы. К этому его подталкивали внимание и ободряющая улыбка Екатерины. Нынешний избранник Екатерины вёл себя слишком скромно и был подобен тени великой женщины, а порой казалось, даже несколько был смущён своей ролью. Поговаривали о скорой его отставке, так как было отмечено несколько раз явное недовольство Екатерины. Это тоже способствовало нарастанию желаний и амбиций отдельных представителей свиты. Поездка была удобным моментом для сближения.

В один из дней, когда фаворит слёг от простуды и был оставлен для лечения в Нежине, Екатерина заскучала в дороге и уже ближе к вечеру, выглянув из окна огромного своего воза-кареты, поманила Николая пальчиком в перчатке алой атласной кожи. Николай скомандовал остановиться и приблизился к карете. Склонившись к открытому окну, Екатерина подала подъехавшему Николаю свой перстень и, глядя ему прямо в глаза своими смеющимися лучистыми глазами, сказала очень просто, слегка коверкая акцентом слова:

– Будь ныне, голубчик, у меня. Нужда есть с тобой повидаться.

Получив перстень и услышав слова призыва от великой женщины, Николай был оглушён. Весь остаток дня, а также время, когда устраивались на ночлег, прошли в трепете от ожидания великого свершения. Уже ближе к ночи за ним прислали и отвели в покои Екатерины. В сумерках, при свечах, он оглядел опочивальню, убранную нарядно, и в ней, в белоснежном ночном убранстве, Екатерину с распущенными волосами. Она, сидя на постели, склонила голову и с улыбкой смотрела на Николая, молча приглашая его подойти ближе. Когда он подошел к ней и опустился на колено, к нему была протянута её рука. Взяв руку Екатерины, Николай припал к ладони губами, чувствуя, как пылает его лицо. А рука Екатерины, прохладная, пахнущая невероятным ладаном, была необыкновенно мягкой и приятной. Перебирая пальцами поданной для поцелуя руки, императрица погладила лицо Николая и увлекла его к себе − теперь нужно было целовать её губы и лицо. Николай был почти в беспамятстве, и вся ночь прошла как стремительные грезы.

Утром же, едва рассвело, умаявшись, он спал, и его разбудила Екатерина, погладив по щеке мягкой своей рукой.

− Вставай, голубчик, на службу пора. Всё же охраняешь императрицу, а не кухарку стережёшь, − уже смеясь, сказала Екатерина.

И уже более серьёзно, но тихо и душевно:

− Ты молодец был ночью-то.

И потом, засмеявшись звонко, по-девически:

− Справился, братец.

И снова мягко, но серьёзно и покровительственно:

− Но дела, голубчик, призывают вставать уже. Ступай с Богом. Удачного дня тебе.

Теперь Николай на службе старался во всю прыть горящей после свидания души. Мысли скакали, и необычайные чувства одолевали молодого человека. Потрясение было столь велико, что прийти быстро в себя он не мог. Хотелось куролесить, и Николай едва сдерживал себя. В голову приходили строки:

− Ах! Эта пропасть и напасть! В ней можно быстро так пропасть! Ах, эта власть… ах, эта страсть…

Вдруг отчего-то мысли рифмовались, выстраиваясь в замысловатые образы, и порой приходили, казалось, глубокие и верные, но тут же забывались.

Николай скакал на своём жеребце рядом с каретой, подбадривая рысака, ещё более внимательно всматриваясь вдаль, старался контролировать всё, что могло попасть в поле его зрения.

Екатерина иногда выглядывала через стекло в карете-возке и всегда теперь видела своего ночного кавалера рядом. Наклоняя голову то вправо, то влево, улыбалась и думала:

– Вот хорошо, братец, что я тебя вижу так часто теперь. Хотя бы ради этого стоило тебя к себе пригласить.

И тихонечко посмеивалась в платочек, лукаво оглядывая молодца. И хотелось что-то для него сделать, чтобы и не переборщить с вниманием, и отметить по-царски.

Вечером распорядилась:

– Пошлите вина гвардейцам от меня, да передай поручику Резанову − пусть угостятся.

Вечером, получив вино от императрицы, гвардейцы сидели за столом, и разлив вино в бокалы, пили за здравие Екатерины стоя.

Потом добавили ещё вина, и, изрядно уже набравшись, подпоручик Еланской с ехидцей спросил бестактно Николая Резанова о его ночной миссии:

– А скажите, поручик, а мягка ли кровать у Екатерины? Хорошо ли почивает наша матушка-императрица?

Николай ответил на бестактность сослуживца резко: оборвал его и потребовал объяснений, назвав дураком беспросветным, а его поступок – подлостью.

Подпоручик побагровел, но смолчал и, насупившись, удалился, а наутро прислал Резанову записку со словами, что если ему угодно, то по возвращении из похода он готов ответить на дуэли за свои слова, о которых он, право, сожалеет.

Николай простил поручика, благоразумно решив, что теперь это всё некстати совершенно сейчас, а уж через полгода по возвращении в столицу будет и вовсе ни к чему.

Служба гвардейская продолжалась, вся процессия во главе с Екатериною была уже на подходе к Киеву. Николай Резанов периодически исчезал на всю ночь, и все, понимая причину такого его поведения, помалкивали и относились к нему всё более внимательно и уважительно.

Одной из ярких примет поездки императрицы по городам российским было придуманное самой Екатериной мероприятие, которое позволяло всем показать её милость, щедрость и богатство управляемого ею государства.

По приказу императрицы казначей выдавал перед въездом в каждый следующий город несколько сотен или даже тысяч золотых рублей и полтин, которые переодетые в гражданское платье гвардейцы щедро кидали в толпу.

Это было поначалу столь неожиданно, что народ столбенел, задирал, вертел головами, следил ошеломленный за полётом сверкающих на солнце монет.

Гвардейцы, старательно подбрасывая монеты вверх над головами встречающих, с любопытством наблюдали, как монеты, сверкая, падали на толпу, ударяя мечущихся людей по головам и спинам. Люди метались под золотым дождём, хватали монеты на лету, алчно сверкая глазами, вступали в свару за обладание того или иного рубля, упавшего рядом. Затем с дикостью кидались собирать упавшие, сверкающие золотом рубли, раскапывая снег голыми руками, выискивали дорогие кругляши, толкали в карманы, в шапки вместе со снегом и снова рылись в снегу, извлекая на свет монеты или замёрзший помёт.

Рубли и полтинники в большом числе терялись в снегу, но эффект был громким – все славили Екатерину, были ужасно довольны и воодушевлены.

С каждым новым городом число встречающих всё росло, так как слух о невиданной щедрости распространялся быстрее императорской колонны, а деньги таяли, вызывая сожаление и казначеев, и других служивых людей, приобщённых к процедуре.

Казначей раз за разом качал головой, выдавая монеты, и выговаривал неведомому собеседнику о пустоте глупой затеи, о таких неразумных тратах.

В один из дней, когда уже дело шло к прибытию в Киев, один из служивых попросил Николая на разговор и свёл его с распорядителем поездки Новосельцевым. Распорядитель живо предложил заменять изредка часть золотых монет медными пятаками и серебряными гривенниками, а золотые тихонечко разобрать и таким образом устранить эту, как ему казалось, глупость по разбрасыванию денег. Николай, будучи в этот момент в состоянии воодушевлённом и полагая, что это не столь уж сложная задача и опасная затея, похожая скорее на шутку, согласие своё после недолгих колебаний дал.

Для реализации мероприятия Николай Резанов приготовил очередных двух гвардейцев, которых обещал упросить не распространяться о подмене, давая понять, что замена денег как бы санкционирована сверху и соответствует плану. При въезде в очередной городишко, после всех приготовлений и подмены золотых рублей на пятаки и гривенники, провели мероприятие, и к вечеру Николаю принесли увесистый мешочек тяжёлых монет с дорогим ему профилем Екатерины.

Незатейливо задуманное предприятие успешно было реализовано ещё несколько раз, что позволило скопить поручику изрядный капитал и уже думать о том, что сможет, наконец, он помочь матушке своей, которая страдала от безденежья с младшими детьми без должной помощи отца, перебиваясь подачками родни.

Отец Николая Петр Гаврилович – служивый человек, волею судеб отосланный в Сибирь, в далекий Иркутск, отбывал срок в совестливом суде председателем. В Иркутске он задержался надолго, отлучённый от семьи, уличённый в растрате казённых денег. Следствие вели уже несколько лет, и конца этой выматывающей душу волоките не было видно.

Но подлог с монетами вскрылся и гром грянул скоро, и, казалось бы, спланированная ответственными людьми затея всплыла и дошла до ушей самой Екатерины. Возмущённая обманом матушка-императрица потребовала выявить всех причастных к подлогу, что и было сделано практически мгновенно. Оказалось, что, прикрываясь разбрасыванием медяков и серебряных полтинников, часть денег просто украли.

Все причастные к подмене монет и к краже тут же были отданы под суд и отправлены в тюрьму уездного городка, через который проезжала Екатерина со свитою в этот раз, а Николая не тронули, но позвали к императрице.

− Что ж ты, поручик, мало получаешь жалования от меня, коли позарился на золотые рубли? Это же глупость и подлость какая − воровать у меня! Нехорошо это. Не могу тебе верить теперь. Вон из гвардии! И чтобы в Петербурге не показывался, пока не заслужишь прощения, – гневно подвела черту под их отношениями Екатерина, сурового насупившись и поджав губы в сожалении от всего случившегося, смотрела теперь надменно, устремив взгляд над головой поручика.

Сказано было всё спокойно, гневно и прямо. Возвратить деньги не потребовала, а более Николая никто не беспокоил. Теперь, сразу после разговора с Екатериной, Николай собирал вещи, а злополучный мешочек с золотыми рублями жёг ему руки. Но помня о матери, сестре и брате, о долгой дороге, деньги не вернул, а отправился в расположение полка, чтобы окончательно получить увольнение.

Дорога пролетела в размышлениях о дальнейшей судьбе, а на душе было горько и пусто. Поначалу на каждом посту он ждал, что его задержат, но сия чаша его миновала. Так в раздумьях и тревогах добрался Николай Резанов до Петербурга, размышляя о том, как бы всё сложилось, не случись такой вот казус-конфуз.

В Санкт-Петербурге, прибыв в расположение полка, Николай получил скорый расчёт.

Писарь, с ехидцей поинтересовавшись:

− А куда теперь намерен направиться для службы? – выдал Николаю его документы и, несколько стушевавшись под тяжёлым взглядом упорно молчавшего поручика, передал наказ полкового командира зайти для последних наставлений.

Полковник Александр Михайлович Римский-Корсаков принял Резанова без задержки и, оглядев внимательно и критически молодого офицера, заговорил о возможных вариантах продолжения службы.

− Николай, есть потребность в молодых офицерах в действующей армии. В гвардии тебе теперь служить заказано, но я могу похлопотать, и тебя без понижения чина определят в пехотную часть.

− Это честь, Николай, для тебя, − продолжил, строго глядя на поручика, полковник, − искупишь проступок свой службой, отношение к тебе изменится. Там, глядишь, с повышением и в гвардию вернёшься. Со шведом мы пока замирились, да, думаю, ненадолго этот мир. Полны рвения наши северные соседи отвоевать потерянные рубежи, турки, сказывают, затевают очередную войну. Так что самое время начать службу на новом месте.

− Не сочтите за дерзость, но я хотел бы отказаться, Ваше Высокопревосходительство! Спасибо за Вашу заботу, но я решил идти теперь на службу гражданскую. Уж и предписание мне подготовили в Псков. А военная служба не для меня. В этой службе я не вижу для себя перспектив. А еще матушка на мне и младшие брат с сестрой, – ответил Николай, вдруг ощутив остро нежелание идти под огонь, ядра, пули и нести тяготы быта военного гарнизонного человека.

− Ну, знаешь Николай, после таких твоих проделок подобное предложение за честь нужно принимать. Я вот ради моего доброго отношения к твоему дядюшке только и решился похлопотать. Но как знаешь! На гражданскую службу решил? Что же, может и правильно! Ты, как мне показалось, более склонен к гражданской службе. Прощай! − закончил встречу полковой командир, несколько огорчённый не сложившимся разговором.

После отставки и последних хлопот перед отъездом Николай, собрав маму Александру Григорьевну, своих брата и сестру, направился в Псков, куда его определили по протекции брата отца служить в гражданский суд в чине коллежского асессора по восьмому разряду с годовым жалованьем всего-то в триста рублей. Близ Пскова было и имение генерала Окунева, деда Николая по матери, и это сулило какую-то финансовую поддержку.

Остаться в Петербурге Николаю было не дозволено.

По своему воинскому званию, которое при отставке соответствовало капитану, за принадлежность к гвардии и дворянскому сословию Резанов должен был получить назначение надворного советника по седьмому разряду с более высоким окладом. Но Николай понимал, что, провинился изрядно и придется терпеть какое-то время суровое обхождение, ибо взялась наказать его Матушка Екатерина за неблаговидный проступок.

Вот так, после взлёта и замаячивших впереди значительных перспектив своего положения, отправился Николай Резанов на исходный рубеж гражданской карьеры в провинциальный город, без каких-либо надежд на скорое возвращение в столицу.

Служба в Пскове потянулась чередой унылых дней и вечеров. После бурной гвардейской службы, молодецких гуляний и разборок, выходов в свет, романтики отношений с девушками из театрального балета и флирта с фрейлинами императрицы, весь быт провинциальной жизни умещался в скромный бюджет и сплошные ограничения.

Матушка Николая, дочь отставного генерала Окунева, оказавшись в сложной житейской ситуации, выбивалась из сил, стараясь без мужа поднять своих младших детей. Только помощь близких и спасала. Муж Александры Григорьевны, оказавшись в Иркутске председателем местного суда, оскандалился, уличённый в растрате денег, да так и сгинул без права покинуть должность и пределы города, не в состоянии ни вернуться назад, ни оказать должную помощь семье. Только изредка приходили письма от него и ещё − реже денежное довольствие. Доходили и слухи, сведения о которых Пётр Гаврилович сообщать не изволил, – сказывали, что опростоволосился дворянин Резанов в столице сибирского края, сойдясь с неграмотной простолюдинкой. Сказывали, что и дети у них народились в грехе. Но всё это были только слухи – как эхо минувшего, а побывать и узнать на месте, не было ни сил, ни возможности, ни желания. Так и жили супруги Резановы врозь, а дети росли без наставлений и какого-либо отцовского доброго напутствия.

II

В один из дней в канцелярию суда Пскова пришёл приказ. Асессора суда Николая Резанова вызывали в Санкт-Петербург с назначением в состав Санкт-Петербургской таможни. Резанов активно взялся за работу и, проявив способности, вскоре оказался в канцелярии вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Ивана Григорьевича Чернышева.

По прибытии в Петербург, быстро освоившись на месте службы, Николай, чуя прошлую вину, ревностно взялся за дела и вскоре, поддержанный графом Чернышевым, оказался на месте руководителя канцелярии, а затем скоро занял важный пост экзекутора коллегии.

Граф Чернышев был в курсе скандала с золотыми монетами при поездке в Крым, так как сам сопровождал в то время Екатерину, входил в её свиту и был в почёте у императрицы, а его заслуги отмечались ею регулярно.

При положительной аттестации и по рекомендации графа Чернышева, Николай Резанов скоро оказался на высокой должности правителя канцелярии Гавриила Романовича Державина, кабинет-секретаря Екатерины II.

Так, через несколько лет после известного конфуза, Николай Резанов вновь оказался рядом с Екатериной, сблизившись с императрицей на минимальную дистанцию. Гавриил Романович знал и ранее Николая Резанова, будучи в прекрасных отношениях с успешным братом отца Николая − Иваном Гавриловичем. Это знакомство, с одной стороны, можно было считать протекцией, а с другой, Державин знал о личных достоинствах Николая Резанова, особенно о его способностях в изучении иностранных языков. Николай, хотя и имел домашнее бессистемное образование, тем не менее вполне владел немецким, французским, английским и легко ориентировался в других языках, схватывая их на лету.

Судьба вновь сделала реверанс в сторону Резанова.

Теперь он регулярно встречался с императрицей, не подавая вида о более раннем их знакомстве, а помня горький урок, стремился держаться скромно. Николай увлечённо занимался делами, пропадая в канцелярии до ночи, разбирал бумаги, писал ответы и реляции, сортировал документы, выполнял личные поручения Гавриила Державина.

Сама Екатерина при первой их встрече после известных событий внимательно осмотрела Николая от лица в бесцветном парике до блестящих черных лакированных туфлей. Её одобрительная улыбка подтверждала, что он прощён, но прощение это − скорее аванс за дальнейшее безупречное служение.

− Как здоровье, голубчик? − отчего-то спросила его Екатерина, немного лукаво и в то же время с долей грусти.

Екатерина за те годы, пока они не виделись, изрядно располнела. Наряды скрывали умело, как это было ещё возможно, неуклюжесть и громоздкость фигуры, но вот лицо, прежде светлое и привлекательное, уже выдавало назревающее нездоровье.

− Я в полном здравии, Ваше Высочество! Готов служить Вам верою и правдой на благо России! − просто и стандартно, но с должным воодушевлением отрапортовал Резанов, чувствуя нарастающую неловкость и надеясь на скорое завершение разговора.