Чрез тернии к счастью
- -
- 100%
- +
Теперь, ни свет, ни заря, Ольга шла по затемнённой улочке старого района города, где, в так называемых «хрущёвках», находилась их с мужем квартирка. Шла, спотыкаясь о крупные камни гравия, которым были засыпаны выбоины на асфальте, в связи с проводимым «ямочным» ремонтом. Шла, спотыкаясь и чертыхаясь после каждого попадания ногой на камень. А в голове всё настойчивее бурлили противоречащие друг другу мысли:
«Ну, кто я? Ну, что я? Проститутка? Вроде… нет. Не торгую телом. Замужняя? Вроде да. Переспала с другом мужа, а он с его женой? Так не тайно же от него, а вместе, на одной кровати… Аморально? А что такое „аморально“? Кто мне объяснил, или объяснит? Хотела свободной, городской жизни, и жила, как хотела». – Нога снова наступила на камушек и «ч-черт», – вырвалось из уст одинокой женщины в осеннем, прошлогодней моды, плаще с пояском, концы которого, оказались не завязанными, а опущенными в карманы.
Брела уже битый час. Спешить не хотелось. Да и, некуда было. Подруга ещё спала. «А, вдруг, не одна? …И, я тут!»
Раннего, осеннего солнца ещё не было видно, но рассвет уже полностью овладел городом и стали появляться редкие прохожие, спешащие по своим делам. И вроде бы можно было не спотыкаться и видеть камни, но глаза не смотрели вниз, под ноги, а, слезясь от досады, на не сложившуюся жизнь, вели эти ноги прямо, дальше от ставшего таким постылым, места, где, чем дальше, тем глубже затягивало в какой-то омут.
В пылу весёлой жизни и беззаботного времяпрепровождения, Ольга особо и не осознавала мотив происходящего с ней. Выпивала в компаниях, но не допивалась до чёртиков, умела в какой-то момент остановиться, или ограничить себя. Помогало женское чувство самосохранения и повышенной ответственности, впитанное с молоком матери в деревенской семье. Она считала, что каждый должен сам уметь это делать, а не должен кто-то заставлять и указывать. Но, не по-деревенски была и раскованной. Отплясывала навеселе с двойной энергией и так же, как новые, городские подружки, свободно могла раздеться перед компанией и, запрыгнув на стол, отплясывать почти голой.
«А, что тут такого? А все так отдыхают. Не в деревне же?! Молодая, хочу развлекаться. Рано коровам хвосты крутить. Может, ещё и не вернусь в деревню…», – размышляла, ещё каких ни будь два-три года назад. А с каждым прошедшим месяцем и годом, по данной природой интуиции, в сердце всё больше закрадывается тревога: «А кто я? А что я? А куда я?»
Ольга часто вспоминает трёх своих деревенских сверстниц, с которыми выросла со школы и с которыми не раз обсуждали будущую жизнь, и всегда приходили к одному, что в любом случае, их жизнь будет связана с мальчиками – мужчинами. Всегда, когда разговор заходил об отношениях с мальчиками-мужчинами, подруги заливались от смеха, пытаясь объяснить эти отношения с помощью пестика и тычинки.
«Да где взять в деревне этих «пестиков», когда всего один парень, близкий к их возрасту, да и тот, как и старшие его братья, и в будние и в выходные дни, в поле: то пашет, то полет, то косит, то урожай убирает. И нет у него интереса к девкам, кроме как пугнуть их, проезжая на тракторе мимо лавочки под ракитой на бережку высохшего ручья, на которой, как на насесте, плюясь шелухой от семечек, восседают четыре подружки. Он вильнёт рулём в их сторону, вроде как наезжает на них, а те с визгом слетают с насеста, хотя и знают, что угрозы ни какой, такая игра, шутка. Но, каждой хочется думать, что Васька заигрывает именно с ней. А Васька, смеясь через левое плечо, отворачивает свой «Белорус» и мчится дальше, по дороге в поле.
Кому что, а девочки, по природе своей, о любви мечтают, о красивых, пусть даже трактористах, приехавших их сватать на железном коне. И, давно не видя этого в своей деревне, а помня бабушкины и мамины рассказы, как это происходило в «старину», домысливали и фантазировали уже по-своему.
Слушая фантазии очередной подружки, все смеялись, надрывая животы от какой ни будь новой особенности в рассказе. Не зная практически, как «это» происходит между мужчиной и женщиной, но каждая видела, когда бык запрыгивал на корову, а хряк на свинью и, что при этом происходит, девушки пытались нарисовать картину, как «это» будет происходить у них и опять с визгом смеялись, держась за животы.
Однажды подружки стали не вольными свидетельницами сцены любовных отношений одного из старших братьев Васьки – тракториста, с приехавшей на практику, ветеринаршей.
В какое-то лето, накупавшись в ставке за деревней и обсохнув, не отправились домой, а зашли в старый колхозный склад, где с давних времён, хранились холщёвые и сетчатые мешки для картошки, а с развалом колхоза, оставшиеся ни кому не нужными. Вот там, на самом верху, под крышей, у них было гнёздышко, где они отдыхали от жары после купания.
Отдыхая однажды в гнёздышке, подружки услышали весёлый смех молодых людей и тут же в склад вбежали, смеясь, Васькин брат Гриша и практикантка-ветеринарша с фермы, оставшейся от колхоза. Они весело смеялись, таская друг друга за руки. Она пыталась вырваться, но была притянута сильной Гришкиной рукой и прижата к его груди.
Девушки из-за бугорков мешкотары, видели, как уста молодых людей слились в долгом, страстном поцелуе. Они испугались и чуть не выпрыгнули из гнёздышка, но целующиеся, в порыве страсти стали снимать друг с друга верхние одежды и бросать тут же, на мешки внизу.
Две подружки, испугавшись и закрыв рты ладошками, уткнулись лицами в мешки. Ольга, с другой подругой, оказавшись смелей, в полглаза, из-за пачек мешков, наблюдали происходящий процесс, так же прикрыв рты ладонями, чтоб не вскрикнуть, или громко не вздохнуть. Когда оба оказались полуголые, и третья подружка Ольги нырнула головой вниз, и расширенными глазами смотрела на смелую подругу, завороженно не отводившую взгляда от происходящего. И только лишь, когда Гришка осторожно положил девушку на спину и засверкал своими ягодицами, Ольга в шоке тоже опустилась в низ. А оттуда, ещё ниже, доносились только стоны и вздохи страсти.
Подружки лежали, затаившись, не живы – не мертвы, и от стыда и страха бледные, не глядя в глаза, друг дружке. В таком состоянии и не заметили, как внизу стихло.
Полежав ещё немного и не услышав снизу ни шороха, потихоньку стали выглядывать. Первой, как всегда, пришла в себя Ольга. Выглянув из-за пачки мешков и не обнаружив там никого, откинулась на спину и, наконец-то выдохнула полную грудь воздуха. За ней зашевелились подружки.
– Никого? – шёпотом спросила, всё ещё бледная, светловолосая Верка, та, что предпоследней убрала взор свой от происходящего.
– Никого, – кивнула головой Ольга. – Вылазьте.
– Ты всё… видела? – спросила другая светловолосая девушка, с виду младше других. Это только с виду. Из-за меньшего ростика, а на самом деле была на полгода старше двоих и на год старше тёмноволосой Галки, пухлой девушки, продолжавшей лежать на боку в самом низу гнёздышка. Всем подружкам было по пятнадцать – шестнадцать лет.
– Вылазь, Галка, – улыбаясь, позвала Ольга. – Всё, никого.
– Ты видела всё? – опять спросила Светка, не отводя восхищённого взгляда от подруги, как будто именно она была героиней события.
– Ага! – негромко ответила Ольга. – Гришкин голый зад, – расплывшись в широкой улыбке и рассмеявшись, пояснила девушка. Подруги ответили на слова девушки заразительным смехом.
– А чего они стонали? – сквозь смех спросила отошедшая от оцепенения Галка.
– Вот, дуры были! – сейчас идя по изъязвлённой белыми латками гравия, дороге, вслух произнесла женщина, опять споткнулась о камень и испугалась своего голоса в тишине безлюдной улицы, не вольно оглянувшись назад. «Дуры, то дуры, а Васька взял в жёны Галку, уже двоих детей ему родила. Верка, где-то в городе, в служанках в богатом доме. Шурка окончила ветеринарный техникум в городе и вернулась в деревню, работать на ферме, но вскоре родила. Оказалось, успела забеременеть перед выпуском и теперь сама растит ребёнка».
Ольга шла и вспоминала своих подруг: «Родила и не отказалась…, как я, – тяжело вздохнула женщина. – И ни кто её не выгнал и не убил. А я? – она ухмыльнулась, – испугалась родителей.
Рассуждая и бредя по утреннему городу, ноги сами довели её до дома подруги, где не раз Ольга находила пристанище при очередном разладе с мужем, а ещё до него, коротая вдвоём одиночество.
Саша – Александра, всегда была рада подруге. Оставшись одна в двухкомнатной квартире, после смерти мамы, больше двух лет назад, позвала пожить с ней подругу Ольгу, которую, настырно администрация выгоняла из общежития, как порвавшую связь с фабрикой. Олю долго уговаривать не надо было, и стали они жить вместе. Но, вот, два года назад, квартирантка вышла замуж и ушла к Ваське. И осталась Александра опять одна.
Не смотря на свои тридцать лет и не дурную внешность, замуж выйти, не получалось. То достойного не было, то женатые попадались, набивались на одну ночь или предлагали быть любовницей. Таких Саша отфутболивала сразу. Хотелось полноценной семьи: с детьми, с мужем, со стирками им ползунков, трусов, носков, готовкой каш, борщей. Всего того, что так отвергают многие «эмансипированные».
Ольга знала все проблемы подруги. И, даже то, что после двух ранних абортов у Саши были осложнения, и она могла не выносить ребёнка, что и явилось однажды причиной её не замужества. Жених, с которым Сашка жила больше года, узнал, что у подруги может не быть детей, вместо предложения заняться лечением, «ушёл по-английски». При встрече обе делились своими болячками, и становилось легче.
И Ольга не скрыла от подруги свою беду – оставленного в роддоме ребёнка. Обе плакали, рассуждая с высоты прожитых лет об ошибках молодости. Но, что было – уже не воротишь, а жить надо.
Однажды Александра посоветовала:
– Оль, а что, если найти ребёнка и через суд вернуть его? Ты ведь работаешь, прокормишь?
– Узнавала. Не отдадут. Надо замужем быть и квартиру иметь.
И, вот, когда всё-таки Ольга вышла замуж и квартира была, при разговоре о ребёнке, у Васьки проявлялся «озверин»:
– И не думай! Ни каких детей! – взрывался он. – Пока, – добавлял он, видя реакцию жены на свой ответ. Так, что не дай Бог, завести при нём разговор об отказном.
В свою очередь, Ольга советовала подруге:
– Саш, давай лечись. Я буду работать и помогу тебе деньгами. – На что та в отчаянии отвечала:
– Ты не представляешь, какие деньги на это нужны!? Без мужа олигарха, здесь проблему не решить.
Так и остались подружки, каждая со своим горем.
Постучав в дверь Сашиной квартиры, звонок, как всегда, не работал, Ольга дёрнула за ручку двери, та не поддалась. Постучала раз, потом ещё раз: «На работу, вроде рано», – тихо произнесла нежданная гостья и только собралась уходить, как дверь распахнулась и из неё показалась заспанная подруга в накинутом халате, придерживаемом рукой.
– Ты? – Удивилась хозяйка. – Так рано? Что случилось? – Но, увидев измученное лицо безмолвной подруги, Александра протянула правую руку, выскользнувшую из распахнутого халата, низ которого на уровне пояса сжимала левая рука и, взяв гостью за локоть левой руки, потянула за сбой в прихожую, скользнув взглядом по площадке, не видит ли кто её такую. Упавший с правого плеча халат, держался на левом, а вместе с рукой, из-под него высвободилась и правая грудь, красивая, пикантно слегка свисавшая. – Заходи, подруга, – ещё не совсем проснувшимся голосом, пригласила Саша. – Чё, как не родная? Проходи, – сильней потянула остановившуюся в дверях подругу, хозяйка, закрывая за гостьей дверь, пошла следом.
– Сашка, прости…, так рано… Ты не одна? – Почти бессвязно, извиняющимся тоном заговорила гостья. Проходя, Оля посмотрела, что дверь спальни прикрыта, всё поняла и повернула в кухню. Тяжело опустившись на стул у стола, облокотилась на стол, а голову с прикрытыми глазами подперла правой рукой. Следом вошла хозяйка, уже надев халат в рукава и подвязав поясок, присела на стул напротив подруги.
– Что, опять Васька чудит? – тихо спросила Александра. Ольга, ничего не говоря, только слегка кивнула головой. – Опять лез драться?
– У-у, – мотнула «нет» головой гостья. – Хуже.
– Ну, если трудно, не говори, – согласилась подруга. – Не будем бередить душу. Хочешь спать? – Ольга кивнула головой, не открывая глаз. – Я постелю тебе в зале, раздевайся. Можешь сходить в ванную, полотенце и халат там. – Саша встала и вышла из кухни.
И ещё раз, приняв ванну, из-за не покидавшего чувства брезгливой грязи, ночного бедлама, посвежев и телом, и лицом, запахнутая в халат Ольга, со своими вещами под мышкой, еле слышно шурша мягкими тапочками по полу, проскользнула в зал, где подруга уже постелила для неё постель на половинке дивана, не раскладывая его, и прикрыла за собой дверь.
Через некоторое время, Александра, проводив своего друга, подошла к прикрытой двери зала и услышала еле доносившиеся всхлипы. Резко открыв дверь и подскочив к дивану, на котором, накрывшись с головой, навзрыд плакала подруга. Сдвинув одеяло с головы Ольги, хозяйка стала утешать её:
– Оля, Оленька, милая, что случилось? – Подруга, уткнувшись в подушку, навзрыд плакала. Её плечи вздрагивали, а, чтоб никто не слышал, её кулачок, сжавши носовой платочек, уткнулся в мокрый рот, белые зубы въелись в костяшки среднего пальца, так, что палец был уже синим. – Оля, Оленька, – тормошила подругу Саша, – очнись, успокойся. Что случилось? Так нельзя надрываться. – Саша выпрямилась и вышла из комнаты. Через мгновение вернулась с кружкой в руке и, став на колени, протянула к ротику подруги: – Ну-ка, вставай, – женщина потянула подругу за локоть, но та, обессиленная от рыданий, не сдвинулась. – Вставай, ну же, – потянув сильнее за локоть, повернула плачущую подругу на бок. – На, попей водички, полегчает, – придвинула кружку ближе и коснулась губ. Зубы Оли застучали о край кружки, но вода в рот почти не попала. Тогда Александра, придержав своей ладонью со стороны затылка, приподняла голову подруги и опять придвинула кружку ко рту. Оля, стуча зубами о край кружки, сделала два глотка, но вода снова пролилась по дрожащему подбородку на грудь и простыню.
Промокнув платочком подбородок, Оля высунула ноги из-под одеяла и спустила их на пол. Сама взяла у подруги кружку с водой и спокойней отпила несколько глоточков. Протягивая подруге кружку, дрожащей рукой с платочком, вытерла мокрые глаза и щёки. Саша, прикрыв подругу покрывалом и подоткнув края под её спину и ноги, сама села рядом, обняв девушку за плечи и прижав к себе. Оля, прижавшись к подруге, склонила свою голову ей на плечо. Так сидели некоторое время молча. Ни Саше не хотелось вопросами делать больно подруге, ни Ольге не хотелось ворошить свою раненую душу. Но продолжаться так долго не могло, Саше нужно уходить на работу и она первой заговорила:
– Ты отдыхай, а я пойду на работу, – тихо сказала хозяйка. – Еду найдёшь в холодильнике. Ты как с работой?…
– В ночь… – коротко ответила Оля.
– Оставайся, а я пойду. – Александра встала, улыбнувшись подруге, и вышла из комнаты. Через некоторое время из прихожей послышался звук открываемой и сразу закрывшейся двери. Подруга ушла, и Оля осталась одна, со своими мыслями, переживаниями, вопросами самой себе, одним из которых был вопрос «Ну, почему?», на который весь прошлый год, не могла ответить.
«Ну, почему у меня всё так не складно получается в жизни? Хотела свободы, самостоятельности, весёлой жизни, а получила…» – Ольга вновь уткнулась в подушку, свалившись на бок.
Мысль о поиске и возврате ребёнка всё чаще стала возникать в голове Ольги. Она решила, оправившись от сегодняшнего состояния и сознавая, что совместная жизнь с таким мужем долго продолжаться не может, используя положение замужней, заняться поисками сына и любым путём вернуть его. Обратилась к заведующему родильным отделением, где пять лет назад родила ребёнка и совершила против него преступление.
– Во-первых, – узнав суть обращения, сухо ответил доктор, – я вас пытался отговорить от преступного по отношению к ребёнку, поступка, вы категорично настаивали на своём. Во-вторых, не я, а больница передала малыша в Дом малютки и дальнейшую судьбу его, увы, – доктор пожал плечами, – я не знаю.
– Хотябы, скажите, где находится этот дом малютки? – чуть не плача взмолилась женщина.
– Пожалуйста. У нас он один, на Подлесной, за парком культуры.
– Спасибо, – поблагодарила Ольга, и не будучи приглашённой присесть, как стояла у двери, лишь повернулась и вышла из кабинета под пожелание доктора:
– Всего хорошего.
Начались мытарства по поискам сначала дома малютки, числящегося по улице Подлесной, а на самом деле расположенного за дворами частных домов и примыкавшего к ограждению парка культуры. И лишь не широкий, малоприметный переулок вёл от улицы к двухэтажному, не большому по величине, зданию, удачно расположенному, подальше от шумных городских улиц.
Встретившись с заведующей Домом малютки, Оля, как могла, старалась убедительно рассказать, с виду добродушной женщине о своих намерениях, надеясь на понимание и поддержку как женщины. Но та, выслушав внимательно, как обухом по голове, выпалила:
– Вы что, думаете, я в состоянии упомнить всё, что было с распределением детишек за прошедшие четыре года?
– Ну, я вас очень прошу, – стараясь разжалобить директоршу, со слезами на глазах, настаивала девушка. – Его ведь могли отдать в детдом, я буду искать его, ему там плохо, – как могла, убеждала чиновницу Оля.
– Не надо пытаться разжалобить меня своими слезами, – жёстко отреагировала директорша на плач посетительницы. – Сначала ложитесь, под кого попало без предохранения, потом делаете детей моральным калеками на всю жизнь. – Сидевшая девушка не притворно, навзрыд рыдала, представив своего малыша всевозможным калекой. – И вообще, при передаче детишек, их личные дела идут вместе с ними, у меня сведений не остаётся. – Но повернувшись к шкафу и проведя рукой по папкам, стоявшим рядком на полке, женщина вынула одну из них и стала листать страницы. Задержавшись на одной, затем через несколько страниц на другой, посмотрела из-под очков на плачущую молодую женщину. – В ту осень трое детишек были распределены на усыновление. Двое из них по имени Олег. Один, вероятно по возрасту не подходит. А вот другой, Олег, если это тот, о котором вы говорите, пробыл у нас около года, затем был усыновлён, почти четыре года тому назад, достойными родителями.
– Кто они? Где живут? – оживилась гостья, надеясь, что вот, сейчас, наконец-то, дело стронется с места, но тучная женщина принялась отговаривать измученную ожиданием Ольгу.
– Неужели вы не понимаете, что у ребёнка есть родители и они привыкли друг к другу и жить друг без друга не могут? Пятилетний ребёнок знает своих настоящих родителей. Возможно, он болел, или не совсем здоров и родители потратили на него массу… – пожилая женщина убедительно смотрела на молодую женщину, пытавшуюся, что-то произнести, – нет, не денег, а… нервов, жизни, чтоб выходить его. И, поэтому, пережив с ним все невзгоды, он стал ещё родней папе и маме. А вы сейчас предъявите требования на этого ребёнка. Это бесчеловечно.
– Но, он мой! Я его родила! – убитая горем Ольга из последних сил пыталась убедить женщину.
– Но, вы извините, вы… предали его.
– Я же хочу исправить свою ошибку. Дайте, пожалуйста, их адрес.
– У нас таких сведений нет. Все сведения в комиссии по делам несовершеннолетних при городской администрации.
Попав на приём к должностному лицу, от которого она могла выйти почти счастливой, Ольга и тут постаралась, как можно убедительнее рассказать цель своей просьбы. Но, чиновница, безразличным тоном, категорично заявила:
– Никаких адресов мы не даём. И вас предупреждаю, вы не имеете ни какого права мешать людям, растить ребёнка. Вы ему ни кто.
«Вы ему ни кто! …ни кто! … ни кто!» – молотом стучали в голове слова чиновницы.
Ольга решила пойти к юристу, проконсультироваться, что можно сделать. Но, и здесь, как она почувствовала, не встретила понимания. Юрист, так же, начал убежать в её не правоте.
– Вы добровольно отказались от собственного ребёнка, подписав собственноручно заявление об отказе от ребёнка. Его, в трудную для него минуту, законным путём, усыновили другие люди. Они его вырастили, стали ему настоящими родителями. А вы хотите предъявить им свои права на ребёнка. Тем самым нанесёте родителям малыша не заслуженную моральную травму. Они ведь, вам ничего плохого не сделали, и даже не знают вас, но, приложили не мало усилий, чтоб исправить вашу ошибку в отношении ребёнка. А какие у вас права на этого ребёнка? Никаких! Поверьте, законного основания, лишать их родительских прав, нет. Этот вопрос в компетенции суда, а суд взвесит все за и против. Чем вы будете аргументировать? Родили? Но вы, повторюсь, отказались от сына. Они его законно усыновили, вырастили и воспитали. А вы на готовое претендуете.
– Но, ведь я хочу исправить допущенную ошибку. Все люди, когда нибудь, ошибаются, – из последних сил пыталась оправдаться женщина. – Я хочу, чтоб у моего ребёнка была родная мама, чтоб он был счастлив с родной мамой!
– А как тогда объяснить малышу, кто те люди, с которыми он жил и вырос и которых он любит? Как малышу объяснить, что он не должен с ними жить, а должен жить с тётей, которая его предала и которую он не знает?
– Я ему объясню.
– А он ребёнок! Он не поймёт ваших объяснений. Он будет плакать за мамой и папой. Что вы будете делать?
– Я мама, найду… – Ольга хотела чем-то убедительней аргументировать, но, не нашла слов.
– Одного, проснувшегося материнского инстинкта и желания заботиться о малыше, мало. Его нужно одевать, кормить, обучать, дать достойное образование. Подумайте, сможете ли вы с вашей зарплатой и в ваших условиях, обеспечить его? Конечно, вам ни кто не может запретить искать сына, но совершать какие либо действия вопреки закону, уголовно наказуемо.
Слова юриста, Ольга дослушала с трудом и чуть ли не в полуобморочном состоянии. Не таких слов она ждала, когда шла сюда. Последние звучали глухо, как будто удалялись. Женщина молча встала и, не прощаясь, и не вполне себя контролируя, вышла из кабинета.
«Ну почему…? Ну почему они меня не понимают? Почему не хотят мне помочь? Зачем мне дальше жить? Для кого? Где мне найти правду?
Ольга брела по улице, не осознавая куда. Прямо, …куда ноги шли. Глаза, залитые слезами, ничего не видели и не различали. Встречные люди, не обращая внимания и не реагируя, машинально расступались перед медленно бредущей женщиной. Все были заняты своими проблемами: кто спешил после работы домой, кто в магазины, кто по иным делам. И нет им дела до того, кто был рядом и испытывал горе, был несчастен до крайности. Зачем им думать о ком-то? У них свои не разрешённые проблемы. Кто подумает о них? Мало ли плачущих вокруг? Кого с работы уволили, кто с родными поругался, кого любимый бросил, кто об утере плачет. Да мало ли ещё проблем, над которыми женщина плачет?
Бредёт Ольга, не чувствуя ног под собой, словно плывёт, не весомая, бесчувственная. И так бы брела, да на улице стало темнеть. На столбах зажглись фонари. Сознание постепенно стало возвращаться. Женщина промокнула носовым платочком мокрые щёки и глаза, и, увидев около клумбы, перед которой остановилась, скамейку, присела, чтоб отдышаться, сориентироваться, где она. С первого осознанного взгляда не узнала места, где оказалась.
Осмотревшись по сторонам, Ольга узнала – это была её фабрика, только она оказалась с другой стороны, у проходной, через которую никогда не проходила. Но, фабрика была в центре города, и многие дороги отходили от неё как лучи.
Находясь несколько в тени дерева, на скамейке, Ольга немного успокоилась и пришла в себя, стала осознавать произошедшее с ней.
В течение пяти лет, от родителей, своё преступление удалось утаить, а от себя – нет. Осознание того, что натворила, постигало её постепенно. Приезжая в деревню, видела своих подруг с детишками. Родители раньше задавали вопрос: «Замуж скоро?», а когда вышла замуж – «когда будешь рожать ребёнка?». – «Что я могла сказать им? Что муж помешался на сексе и я у него как резиновая кукла? Он даже ни разу, не поехал со мной в деревню! Они видели его только на свадьбе», – приходя окончательно в себя, рассуждала Ольга. – «Как мне быть? Где искать правду?»
«Правда. А что есть „правда“ в такой ситуации? То, что я, выносив под своим сердцем и родив на свет человечка, струсила и, воспользовавшись его не смышлёностью, отказалась от него, хотела дальше беззаботной жизни?! Или, то, что у этого малыша складывается другая, не связанная со мной, жизнь?! А если бы он жил в Доме Малютки? Я же видела, там малыши плачут, а няньки, как глухие, не обращают на них внимания, и он бы так же плакал, желая прижаться к маме, а мамы нет, и ни кому он не нужен до очередного кормления. А потом бы, сдали его для дальнейшего проживания в Детский дом, а потом – в интернат! А там…? Страшно подумать, что бы из него получилось. Моя правда в том, что я осознала, что я натворила, и я хочу вернуть моего сына, а ни кто, кто хоть как-то связан с этим, мне помочь не хочет, не понимают меня. Я уткнулась в какую-то глухую стену. Ничего не могу сделать, не могу добиться правды. Правды… А может, действительно, есть другая правда? Та, о которой говорила заведующая Домом Малютки? Да и, юрист тоже. Может, действительно, те люди его вырастили, воспитали, одели…? А, что бы я смогла ему дать? Где бы он был, когда я по общежитиям скиталась, или на гулянках тусовалась? А они…?» – При мысли о чужих людях с её ребёнком, и, что она, возможно никогда не увидит сына, на глаза вновь наворачивались слёзы.