Турова Скифия

Хотя вышесказанное относится к северным городам Новгороду, Ильменю, Словенску, Старой Руссе и другим древним поселениям славян, но оно вполне приемлемо и к южным степным регионам. А скорее всего, чума, зараза либо оспа катились на северян именно с южных областей.

Русский историк XVII века, стольник Андрей Лызлов («стольник» — «подающий царю на стол», позже «чашник») в книге «Скифская история», ссылаясь на сочинение польского историка XVI века Александра Гвагнина, пишет, что еще со времен Батыя «все дикие поля от Волги до Днепра татарова обладоша». Но до опустошительного нашествия в этих местах жили поляне, вятичи и другие народы, входившие в состав Древнерусского государства, а затем Рязанского княжества. При царе Федоре Ивановиче (1584—1598 гг.) были построены (а вернее всего, заново отстроены после набега татар — авт.) Белгород, Оскол, Валуйтка и прочие; а прежде того в тех странах поставлены быша грады: Ливны, Куреск (Курск), Кромы».

В число прочих входил и Воронеж, основанный якобы в 1586 году, хотя на этом месте стояли и ранее города и крупные городища, так же, как и на месте вышеупомянутых городов. Корни их основания и существования тянутся гораздо глубже, к более ранним скифским временам. Только названия этих городов и городищ были несколько иными. Более подробный рассказ о них вы прочтёте далее.

Как правило, историки, древние летописцы мало внимания уделяли освещению спокойных, цветущих «золотых веков», более всего запоминались, врезались в память человеческую беспокойные, «лихие годы» — годы войн, страданий, несчастий, годы борьбы за существование, за выживание. Но даже в эти трудные и ненастные годы в Степи жил и оставался недвижимо, ежегодно выходил по весне в поле, «орать» — пахать, погоняя скотину, вечный степной народ — труженик, землепашец, земледелец, оседлый крестьянин. И, как справедливо утверждает академик А.Т. Фоменко, «...народы же, в основном, оставались на тех же местах, где они и жили, и где живут сегодня. С места на место перемещались лишь воинские отряды, владетельные князья, их двор и т.д.». Ошибкой историков, изучающих те времена, являются утверждения, что по тем или иным причинам с лица земли скифской напрочь исчезали целые народы. Не могло быть такого: «Скифы исчезли, на смену им пришли сарматы...›, «Сарматы были уничтожены, на их месте появились славяне» и т.д. Глупость и чушь несусветная. Не могло быть в жизни такого, чтобы с лица земли напрочь исчезал многотысячный народ, а на его месте, словно по мановению волшебной палочки, появлялся новый, совершенно другой народ. Просто это был один и тот же народ, менялись лишь названия его.

Но вот «кануло в Лету» «лихолетье», разбит и изгнан с родной земли очередной «ворог», и душа человека, ликуя и радуясь, снова тянется в родные места, на Родину. Кстати, «раДость» — «радовесь» — «род» — «родник» — «родовитый» — «родные места» — «родное дитя» — «родная хата» — «родная мать» — «Русь» — слова, лежащие на одной полке.

У славян издревле почитали единого Бога — Рода. Одни историки, как писал в VI в. византиец Прокопий Кесарийский, называли его «творцом молний» — Громовержцем. О Единобоге упоминал и немец Гельмольд. Другие же отождествляли его с Перуном. Громовержец Перун, символизируя Белобога — Рода, т.е. светлое, изначальное, белое, в течение «сорока дней и ночей» сражался с черной, темной силой — Чернобогом. Любимым цветом Рода был алый, красный цвет, цвет зари, цвет крови, цвет царского и великого.

Простой же люд, спасаясь от «ворога» — вора лютого, разбойника, огораживался частоколом из бревен — «изгородью» забором крепким, молясь Господу Богу: «Бога ради, ради бога, спаси нас и помилуй», «Дай, Господи, Рожанице нашей матушке побольше деток, народи хлеба ржаного. Испеки, матушка, для деток наших коврижек сытных да белых».

Белый — светлый, чистый, прозрачный, непорочный — служил в древности символом честности, правды, веры и добродетели, справедливости. «Белобог» — бог удачи и счастья у западных славян, в отличие от Чернобога. Белое, благое дело считалось правым.

В старину «борониться», «броный» означало “белый, светлый”. Именно «пахать», «борониться» — защищаться — означало светлые, чистые, благородные помыслы и намерения. От «броного» — чистого, светлого — и народы, населяющие Великую Степь, получили название «васинабронки», т.е. «Белая Весь», а в более ранние скифские времена они называли неврами-непрами. Жили эти народы преимущественно на севере страны, в белых, чистых снегах.

На юго-западе страны «белое» по праву считалось «красивым». Именно этим словом называли южные славяне красавец-Дунай. «Белый», «голубой», «величавый и спокойный», тихий, могучий и буйный, широченный и глубоченный, рыбный и сверкающий... Вот далеко не полный перечень эпитетов, сказанных в адрес этой поистине уникальной и древней скифской реки. А в дни непогоды и штормов его называли «седой Дунай», видимо, за белые барашки на гребнях волн.

«Седина Дуная», облизывающего эти древнейшие, поистине библейские берега, поселения людей каменного века, восходят к далекой и загадочной «Винчанской письменности», одной из колыбелей общения первобытного, но вместе с тем вполне цивилизованного человека, проживавшего в здешних местах за шесть тысяч лет до н.э. Более подробно об этом «чуде земли дунайской», стоящем в одном ряду с шумерской и финикийской письменностью, о талантливых и одаренных людях — винчах, иллирийцах, этрусках, япигах и венетах, проживавших на этой прекрасной земле, вы узнаете в конце книги.

Кстати, древние этруски считали синий, голубой цвет, признаком чистоты, белизны и свежести. Их слова: «сён», «сёна», означавшие голубизну и синь реки, небосвод полевых цветов — васильков, имели и другое, более широкое понятие, в смысле восторженных эпитетов: «прекрасный», «красивый», «изумительный». Люди-славяне, готы — потомки Кисека, общаясь с ними, переняли эти слова и стали называть Дон-батюшку синим, а все прекрасное, ослепительно-белое — «сён», в дальнейшем «щён» — «красивый», «прекрасный». То же самое мы находим и у северных народов: Сунигард, Сунильда, Сенгилей и т.д. Не исключено, что и парижская “Сена” означала в древности «голубую», чистую и прекрасную реку.

А если уж присмотреться попристальнее, по-этрусски к слову «русин», то как раз и выходит бледнолицый блондин — «сын Солнца» — рыжий будин.

Великие Белые братья — Белое братство — Божественные существа, Высокие Духи — основавшие нашу землю и руководящие процессом эволюции на нашей планете.

Белое — признак чистоты и непорочности, прозрачности и целомудренности, «чистилище» — в христианской мифологии место, где души умерших очищаются от грехов перед вступлением в рай.

«Береза белая» — у славян чистое, непорочное, священное дерево, почитаемое как женский символ весны во время праздника Семика. Белую березу вносили с распустившимися листочками в село, а девушки в белых сарафанах и в зеленых венках на голове водили хороводы и славили весну. До середины XIX в. дошел древний славянский обряд «Прошения к лешим», когда на белой бересте писали прошения и пожелания и прибивали их к белой березе. Берестье белое, берестяное, белоснежное, березово-шелестящее, бережливое, стыдливое. Бересты — Берестовы — от них.

У прибалтов Бирзулис — «белый бог», у горцев в Восточной Грузии Бери-Бора — божество, покровительствующее урожаю и плодовитости животных, Берика — у кавказцев божество плодородия.

«Белый флаг» означал миролюбие. «Била паляныца» — восхищенно гладили украинцы пышный да ноздреватый белый хлеб. В белые одежды одевались славяне на праздники. На заре христианства в древнем Иерусалиме первосвященники одевались в белую, почти прозрачную ткань — виссон. По свидетельству Плиния Старшего, виссон продавался на вес золота и, как правило, символизировал землю. Позже в белоснежную, почти прозрачную «виссон-кисею» одевались вожди русов.

«Берегини» — белые русалки — означали хранительниц очага. «Бену» — у древних египтян бог в виде белой цапли, древние греки считали его Фениксом.

«Белый конь» — конь славы и величия, «царский конь», именно на таком белоснежном и украшенном золотом сияющем красавце въезжали цари на престол, на них же принимались парады. Белого коня подводили в знак особой почести. Белый Георгиевский крест — полное название его “Императорский Военный орден святого великомученика и победоносца Георгия” 4-х степеней, утвержденный Екатериной II в 1769 году за «мужественные поступки либо мудрые для нашей воинской службы полезные советы».

«Белые голуби», «белые лебеди» — символы мира и чистой, непорочной любви, верности и преданности.

«Белезень», белорыбица — белые, сверкающие белизной и сталью накачанные мощью рыбы в степных реках.

«Белый Орел» на Руси выступал как «первоцарь», а также означал эмблему власти и конкретно царской; отсюда атрибуты и символы его величия: орлиный глаз, орлиный клюв, орлиные перья, орлиные крылья, орлиные когти, и, наконец, изображение орла в геральдике. Могучий Орел — высшая птица, как правило, сидящая на вершине мирового дерева, в отличие от черного Ворона — плохой птицы, несущей беду. Город Орел не случайно носит название этой птицы...

«Белград», «Белгород», «Белая Вежа» — древние города, построенные из мрамора либо белого известняка, сияющие и сверкающие издали близ белых меловых гор. «Белогорье», «Белая Калитва», «Белая Церковь», «Белев», «Белгород Днестровский», река Белая и многие другие места, метко названные славянами за их отношение к белому цвету.

Беларусь — в древности царство русых славян в белых одеждах среди белых берез. Белоснежная скатерть, белая простынь, белое венчальное платье невесты, белая зависть...

Обилие белых цветов поражало воображение иноземцев. Белая ромашка, белая лилия, белая хризантема, белый лен, белый ландыш, белый снег одуванчиков, летящих над лугом... Королем же всех цветов считается белый Лотос, растущий в низовьях и плавнях русской опеки Ра. «Белотуркой» прозвали в старину высший сорт пшеницы, идущий на экспорт.

«Белая гвардия» — так назывались отборные царские войска в гражданской войне, безуспешно пытавшиеся отстоять династию Романовых. «Белый, чистый снег», «белая пороша», «белый пух лебедей», «белые облака», «Белое море», «белый айсберг», «белый медведь», «белый заяц», «белая сова», «белый песец» ...Белый мех хранит тепло. «Белый клык», «белые, ослепительные зубы» — признак здоровья и чистоты. Белый цвет — самый холодный цвет, дающий тепло. «Белые ночи» — ночи любви в Северной Пальмире — Санкт-Петербурге.

Страна крестьянских мечтаний и радужных снов, где всего много и все дозволено, — Беловодье. В «Мазуринском летописце» пишется, что русские князья Словен и Рус за несколько столетий до Рюрика «обладаша северными землями по всему Поморью... и до реки великой Оби, и до устья Беловодной воды, и вода эта бела, как молоко».

К Владимиру Стольнокиевскому, повествует другое преданье старины глубокой, пришел с Севера монах Сергий, который буквально заразил князя чудным рассказом о райской земле Беловодье. Срочно была снаряжена экспедиция с дружиною и послами княжескими, но, увы, в Киеве ее так и не дождались. Князь умер, а монах Сергий вернулся полвека спустя.

«В тамошних местах тяжбы и воровства и прочих противных законов не бывает. Светского суда не имеют; управляют народы и всех людей духовные власти. Там древа равны с высочайшими древами... И всякие земные плоды бывают; родится виноград и сорочинское пшено... У них злата и сребра несть числа, драгоценнаго камния и бисера драгого весьма много», — блаженно вздыхали о беловодской землице и равноправии, сидя на завалинке в светлый праздник Пасхи, одетые в белые одежды, светлоголовые и голубоглазые славяне. О той же земле беловодской, о правильном устройстве жизни мечтали и красные кавалеристы, сидя над затухающим костром в Кубанской степи. «Белее белого» — цвет белых волхвов — стариков-прорицателей, цвет мудрости.

Загадочную страну Беловодье отождествляли с таинственной Шамбалой — местом в Гималаях, где живут Мудрецы Мира — Махатмы, они же «Азы», «Азары». Упоминания о Шамбале восходят к древним Ведам и Пуранам, древнеиндийским учениям. В Шамбалу — Беловодье — за знаниями и опытом, за смыслом жизни пробирались многие скифские люди, в том числе и Н. К. Рерих. Но не всем она открывала свои тайны...

Беляев, Беляков, Беличенко, Белый, Белоярский, Беликов, Белявский, Белинский — эти и другие фамилии носят люди, имеющие прямое отношение к белому цвету. И, наконец, белый, чистый лист — «береста» у древних летописцев... О чем они поведают людям? Кто знает?

До наших дней дошло, чудом уцелело, перекатываясь, передаваясь из поколения в поколение, давнее-предавнее языческое предание — «бувальщина», рассказанное автору бабкой Параской Стрехой, прожившей более ста лет на одном из хуторов Воронежского края: «Давно — прэдавно цэ було. Колысь, колыхалось Дыкэ Полэ, та бискрайни стэпы тянулысь аж до самого Сынёго моря. Щей птахы разни, мали тай вэлыки щебэталы, литалы по стэпу, тай звирыны-тварыны сурчалы, та рэвилы в ярах, та в гаях, тай в глыбокых ричках водылась вэлыка рыба, хучь рукамы еи ловы».

И перед моим мысленным взором вырисовывалась древняя, широкая и просторная, привольная и раздольная Великая Степь, кишащая зверями дикими, тварями юркими, реками полноводными, сплошь набитыми рыбой, птахами, поющими и славящими красоту божью в лесах и на небесах...

«И дозналыся люды от своих козакив,— продолжала бабуля, — шо в стэпу е ниччя «стэпова зэмля», шо там е корисна вода, соковыта, высока трава для скотыны, та щедра — родюча зэмля. И прыйшлы, прыйихалы добри люды в ци края по вэсни, тай побачилы шо тут высока, соковыта трава, тай гарна, жирна зэмля, та бьють ключи глыбоки, чистой як слиза дитяча, родныковой воды, шо тут бжолы рояцця, шо в ярках звэрына нэпуганна».

И снова передо мною предстала картина столетней, а может быть, и тысячелетней давности, когда вернувшиеся домой из дальних странствий и походов казаки рассказали, поведали односельчанам про чудные, волшебные места в Степи, где дивная природа, прозванная первопроходцами за ее черную, рассыпчатую в мозолистых руках, густую, тучную землю “черноземной”, покорила их с первого взгляда, не оставила равнодушным любого человека.

Здесь нет ни заоблачных снежных вершин, ни тропических, экзотических пальм и водопадов, ни ярких и пестрых, режущих глаз восточных базаров, ни обнаженных, раскаленных песчаных пляжей, от которых русского человека уже на третью неделю воротит домой, здесь совершенно другая, тихая и мягкая, словно женские ладони, спокойная и вместе с тем величественная природа.

Любуясь и наслаждаясь ею, неоглядными степными просторами, парящими в голубом небе птицами, застывшими в утреннем тумане плесами, мокрыми от росы пойменными лугами с непередаваемым, поистине божественным запахом скошенных трав, негой и тишиной нагорных дубрав, человеческая душа радовалась и восторгалась, попадала в плен к матушке-природе надолго, навечно, навсегда...

Куда бы ни ехал человек, будь он казак либо «черкас», служилый либо купец, зоркий взгляд его туманился, млел от восторга, а душа, воркуя, нашептывала: «вот бы где остановиться заякориться, свить себе гнездышко, построить хатку, обнести ее тыном-забором да жить — поживать с милой Дуняшей, добра наживать»...

Такое случалось и во времена скифов, и после нашествия персов, гуннов либо татар, и до Богдана Хмельницкого, и после него... Ясно одно: Степь никогда не бывала пустынной и мертвой, народ тянулся в эти благодатные края постоянно.

«И уразумилы люды шо тут райска, та тыхэ мисточко, ворковала, приговаривала старушка. — От радости люды зачалы роспрягать конив — волив, розбывать шатри — курини, бо нидо було ночувать, розжигать костри до нэба, вэчэрять та спивать — танцювать, дывыцца — любовацця на чисто нэбо, на ясни звезды, на сэрэбряный мисяц сэрпок. На другый дэнь зачалы плугом «орать по стэпи», зэмлю дилыть — мэжить, Отой с той поры зот мэжи граныци и пишла зависть чоловича, та вражда». «Бэзмэжни» — скажут хохлы, что означает бескрайние, беспредельные. Да и любовь у них «бэзмэжна» т.е. бесконечная.

Бабка Параска задумалась на поправив платочек беленький, запели, закрыв глаза, «Зараз тая сэрэд рая слобода засила, Тут тышына, вся старшина, нэмае к йм дила Счезло лыхо, жывуть тыхо, нэ дають подачи». «Слобода» — от свободной, вольной, райской жизни, где нет горя — «лыха», где все равны, где никто тебя не трогает и не обижает, где нет ни пьяниц, ни драчунов, ни воров, ни задир наглючих, ни вымогателей, требующих «подачи», то бишь, налога, чуть ли не стократного... Такой была первобытная, истинно райская жизнь в те далекие времена. Позже, в XVII—XVIII веках, вольное заселение пустующих земель получило название «вольной заимки». «Вольная заимка», т.е. занимание пустующих земель первопроходцами из Украины и северянами, также находит свое подтверждение в трудах В. В. Гурова, Д.И. Багалея, А.Г. Слюсарского. Д.И. Багалей подчеркивал, что земли вначале облюбовывались, приобретались, а позже узаканивались правительством. Слобожанщина — более широкое понятие, которое произошло от слова «слобода» — «свобода», а жители — слобожане наделялись большими правами и льготами — «слободами» — ныне Харьковская область, районы: Сумской, Луганской, Донецкой, Воронежской, Курской, Белгородской областей.

Несколько другое толкование слободы мы находим у Валентина Иванова в «Руси изначальной»: «слобода» в начале нашей эры — место сбора, выучки славянских юношей — будущих воинов. «Крепко слобода на Рось-реке бережет кон-границу славянского языка. Слободскими людьми правит воевода. Главная же крепость — воинское умение росских мужчин, главная оборона — слобода». Слобода — здесь воинское поселение. Так или иначе, в слободе, слободках жили вольные степные люди: казаки, землепашцы, ремесленники.

А люди-казаки какие были! Ого-го! «Все высокого роста, отличаются силою, здоровьем, они очень редко умирают от болезней, разве только в глубокой старости,— завидовал им Боплан. — Большинство оканчивает жизнь на поле битвы. Они легко переносят голод и жажду, зной и стужу, не стремятся к богатству. Более всего на свете дорожат свободой». Хорошие пловцы и ныряльщики, казаки применяли древний скифский способ нахождения под водою, дыша через полую камышинку. Во время походов спиртное в рот вообще не брали, ели сухари и «соломахи» — полевую кашу с салом типа кулеша. Турки их страшно боялись и восхищались их храбростью и отвагой.

«И жылы воны в слободи,— продолжала старушка, — биз пана и царя, тобто свободно, як вольни птахы. Молоди — казакувалы, стари сэдилы, на прысьби (завалинке), курылы люлькы та помыналы походы». Побудувалы — «построили» (запомните это слово, читатель, ибо оно приведет нас к названию древнего скифского народа — будинов) цэркву, хаты, зробылы рэмэсло майстри — «мастера»: ковали (кузнецы), бондари (столяры-бочкари), гончары, тэсляры (плотники), шевци (портные), кушнари (скорняки, меховщики), стэльмахы (каретники), чоботари (сапожники), млынари (мельники, они же мирошники), скляри (стекольщики), олийныкы (давильщики масла), катали — галяндрщики (валяльщики валенок).

Дуже ж гарни майстри булы: дид мий Опанас Колодий (колесный мастер) на всэ сэло колэса гнув, сосид Мытро Кравец (портной), ёго брат двоюридный Мыкола Гонтарь (кровельщик), сват Мыхайло Лымарь (шорник), та йихний дядько Грыцко Сичкарь (резальщик соломы), та його кум Тарас Килищнык (ковродел) на всю округу славылысь. Щей помню, був у нас Савка Гайдар — пастух, як заграе на свыстули, так коровы сами до його йдуть. А в церкви пысав иконы Ондрей Богомаз. По празныкам ходылы люды в щинок, до Крамаря, пылы добрэ ячминно пыво у Антона Бражныка, тай писни спивалы».

«Эк сколько фамилий да прозвищ вывернула на свет божий старушка, — невольно подумалось мне,— а сколько еще забытых ремесел осталось лежать в земле нашей». Да и не было такого промысла, чтоб его не освоил русский мастеровой мужик. Любое дело горело, спорилось в его крепких и надежных руках. Практически в каждой деревне, в каждом селе были свои мастера, которые либо за деньги, а чаще всего в обмен на что-либо могли изготовить любую вещь, да так, что любо-дорого посмотреть. Вернуть бы тех мастеров в наше нынешнее село, в наши деревни и поселки, смотришь, и меньше б мужиков без дела слонялось.

«А жинкы йихни ткалы, шылы, фарбувалы (красили, белили) рослыным соком (соком дерева) и вышивалы одяг (одежду), пэклы духмяный (душистый) хлиб,— вывела меня из задумчивости бабулька. — На городах вырошувалы любысток, мяту, канупер (коноплю), чорнобривци (бархотки). А шоб на цэй край нэ напав ворог, поставылы оны на крэйдяни (меловой) гори сторожу на добрих конях. Отак оно було в Стэпи спокон викив»,— закончила свой рассказ белая, как лунь, баба Парася. И, словно спохватившись, попросила, почти умоляя: «Про козакив нэмало напысано, а ты розкажы лучшэ людям про простых людэй-пахарив».

И действительно, как мало пишется на Руси об этих диаметрально противоположных воинственным казакам предобрейших и умильно тишайших крестьянских людях, не слишком разговорчивых и знающих цену слову, которые комара сроду не обидят, «совершенно безобидных и неподвижных, способных разве что топтаться на месте, с «полетом мысли не далее хуторской ограды», «любящих превыше всего покой и плотный ужин», но зато крепких и надежных, законопослушных и копошащихся на ниве, словно жуки, от зари до зари. Природная мягкость, застенчивость, обнаженное чувство правды и стыда, чувство меры и полное отсутствие властности, жестокости к природе, животным и близким вот далеко не полный перечень добродетелей, которые издревле были в почете у «полян» — крестьян, данных им богом и разумным воспитанием в семье.

В. Даль пишет о крестьянах: «Встарь крестьяне носили разные названия: люди, сироты, серебреники, рядовые, исполовники, — изорники, огородники, кочетники (рыбаки), ролейные закупы (поселенные на чужих землях), черные люди, огнищане». В.Даль трактовал слово «крестьянин» от «креста», «крещение», «крещеного человека». Если «крест» относится к дохристианским временам, то «крещеные люди — хрестиане», к более поздним временам, временам нашей эры.

Макс Фасмер в «Этимологическом словаре русского языка» дает такое толкование слову «крестьянин»: «Крестьянин (в соврем. знач. — с конца XI в.), др.-русск. крестыанинъ, «христианин; человек, ст. — слав. крестианинъ». По мнению Фасмера, «крест», лежащий в основе «крестьянина», шел из глубокой древности и не был заимствован от греков. Скорее всего, наоборот, греки заимствовали русский славянский крест для христианских церквей у первобытных крестьян Великой Степи. Да и по большому счету те же греки — одно из ответвлений русского племени.

В древнерусских летописях встречаются слова с корнем крест (крест), как с начальным «к», так и с начальным «х». Крестъ и хрестъ, крестияньство и хрестияньство Христос — буквально «помазанник божий» и крестьянин — хрестианин, верующий, крещеный человек, крестящийся перстом, поклоняющийся Иисусу Христу. Кирилл Туровский в ХИ веке связывает эти понятия: «Въроваша въ святую троицу и быша крестияне». «Повъди, господине, в орду, не погуби крестинъ от поганыхъ». Просьба жителей Пскова к князю. (Псковская I летопись под 1327 годом) Орда — здесь толпа, ватага, войско, орава, скопище народа, дружина княжеская. Горожане Пскова, жившие до нападения татар, и не желавшие служить в ополчении, под натиском противника хотели помочь князю.

От крестьянина произошли: крепость, укрепление. Крест: накрест, забивали сваи, дубы, кондовые бородатые мужики — чернь, перекрестившись, т.е. укрепившись в вере, поплевав в мозолистые хваткие ладони, жарко, споро строя, как загороди-крепостцы, так и храмы божьи — Кижи, без единого гвоздя, без единой щелочки. А построив уникальное творенье Божье, опять же перекрестившись, бросали топор в реку со словами: «Не было и не будет более на Руси такой красоты несказанной».

Леванидов крест, крестоносцы, Крестов брод, залив Креста, Животворящий Крест Господен, Крестец, Крестецкий Ям, Крестовый перевал, перекресток, венец-крестец, ключ в виде креста — сколько этих и других слов, так или иначе, связаны с тружеником крестьянином. Но более всего этих вольных людей, «ненавидящих плети рабства» и зачастую, доведенных до отчаяния и крайней нужды, тянуло в Поле, в Степь, на вольные хлеба да на просторы.

Даже баре, бояре, и те выезжали в поле, разогнать тоску-печаль, размяться. «Барин в поле полюет (охотится с собаками), а мужик в поле горюет»,— вздыхали седые старцы, сидя на завалинке.

«Эх, ты, полюшко-поле,— вздыхал каждую весну крестьянин-труженик, разминая грудки чернозема, лелея мечту о неслыханном урожае. — Что-то ты на сей раз подаришь мне? Чем отблагодаришь, нива, за нелегкий крестьянский труд? Каков будет урожай осенью?» «Уроди, Господи, всякого жита по закрому, на всю семью, на весь крещеный мир». Нелегкие крестьянские думы. Испокон веков они на земле русской.

Бережно хранят крестьяне веру в бога, веру в землю. «Хранило» — в старину означало запор, замок. Ангел-хранитель есть у каждого крещеного человека. «Не плюй направо, там Ангел-хранитель; плюй налево, там дьявол». «А вообще лучше не плевать на землю нашу, полянскую, — утверждал великий старец П.Иванов, основатель популярной в народе школы «Живая этика», имеющей тесную связь с природой, — ибо земля наша русская — святая, а поле наше славянское дает бесценные и бесчисленные плоды, которыми мы питаемся».