Турова Скифия

ГЛАВА

I

. СТЕПЬ

«Гой ты, степь широкая,

степь раздольная».

«Степь да степь кругом».

(Русские песни)

Закрой на минуту глаза, читатель, и представь себе древнюю, ковыльно-полынную, девственно-непаханую степь. Марево высоких степных трав, словно волны океана, стелется перед взором путника, как только поднимется он на взгорок либо корвежку. Но стоит ему опуститься ниже, и степь скроет его вовсе, возьмет в свои ладони-объятья, и он поневоле почувствует себя маленькой частичкой в этом безбрежном мире трав, птиц и животных. Степь, словно море колыханное, несет и завораживает, движется и шуршит под легким дуновением южного ветерка-суховея. «Степь, чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, была зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывающиеся в них, как в лесу, вытоптывали их», — такой виделась степь козаку Тарасу Бульбе и его сыновьям, ехавшим в Запорожскую сечь. Такой она представлялась писателю Николаю Васильевичу Гоголю. Кстати, «Степью», а позже «Диким полем» считались не только нынешние Черноземные края, но и весь юг Украины, Запорожская сечь, Сальские, Кипчакские, Заволжские степи. Четких границ в те времена не существовало. За ее необозримые дали, просторы, нескончаемые дороги люди издавна прозвали ее Великой.

Что же росло, обитало в Степи? Ну, прежде всего, травы диковинные, режущие глаз, высокие и соковитые, низкие и стелющиеся, пахнущие тем непередаваемым степным настоем, дурнопьяном, от которого кружится голова и вырастают крылья. И, конечно же, символ степи — седоусый, белоусый, много чего повидавший на своем веку ковыль, душистая горькая полынь, типчак, тонконог, житняк, похожий на рожь, ползучий и дикий пырей, костер и мятелка, голубые, синие, лиловые волошки, от которых в глазах рябит, желтый дрок и тысячи других степных трав. По весне в степи полыхали лилово-красные, терракотовые цвета маков, тюльпанов, лилий. Красива ты, степь, весною! «Травы от корня зеленели густо и темно, вершинки просвечивали на солнце, отливали медянкой. Лохматился невызревший султанистый ковыль, круговинами шла по нему вихрастая имурка, пырей жадно стремился к солнцу, вытягивая обзерненную головку. Местами слепо и цепко прижимался к земле низкорослый железняк, изредка промереженный шалфеем, и вновь половодьем расстилался взявший засилье ковыль, сменяясь разноцветьем: овсюгом, желтой сурепкой, молочаем, чингиской — травой суровой, однолюбой, вытеснившей с занятой площади все остальные травы». Так любовно и бережно красил, рисовал степь донскую великий жизнелюб, «казак, влюбленный в Дон, в казацкий быт, в природу», автор всемирно известной «Донщины» — «Тихого Дона» Михаил Александрович Шолохов. Чингиска — от Чингисхана, а как верно им схвачено, подмечено краткое, словно припечатанное народное слово, характеризующее самую суть этой неуживчивой, властной травки, подобной несгибаемому татарнику в толстовском «Хаджи Мурате».

Здесь же в степи, в глубоких ярах и на самом солнцепеке, собирали, выкапывали знающие люди-ведуны вещую, обладающую неимоверной силой, заживляющую раны телесные и духовные, целебную «стэпову траву» — болиголов, волховницу, воронец — волчью ягоду, дюбанщипец, безыменку, чобор, зверобой и многие другие, й варили из них отвар в чашах — горшках, корчажках из голубой глины и лечили людей. Кроме этих волшебных трав на юге степи были и другие, «...дал ему поухати зелья, именем евшан», — пишет летописец. Что за «евшан» — трава половецкая, от которой человек терял разум, она его «обухавшю», т.е. оглушала, очаровывала, как верно подметил А. Н. Майков в стихотворении «Емшан»: «Пучок травы, целуя, плачет». Скорее всего, это трава-наркотик, которой пользовались кочевники еще в раннее средневековье, получившая название или от анаши, или от других пьянящих трав.

В необозримой и непролазной степи, в безбрежном, беспредельном раздолье легко было сбиться с пути, заплутать не только одинокому всаднику, но и целому войску. Поэтому степняки-кочевники, степные караваны арабских, сирийских купцов прибегали к услугам местных проводников-казаков. Слово «казак» относится к древнему слову «проводник», «бродник» — «казавший», «указывающий» путь либо войску, либо каравану верблюдов, основательно знавший места переправ, «броды» через полноводные реки.

В Киевской Руси, а не исключено, что и ранее, «бродниками» называли непосед, бродяг, путешественников. «Бродячие люди» — характерная черта русов, скифов, славян. На «бродничество — бродяжничество» их толкало не только любопытство, но и извечная тяга к новому, неизведанному, непознанному, а точнее к вольной степной жизни. За весьма длительное шатание по степям люди эти отращивали бороды и приобретали вольные бродяжьи замашки, весьма почитаемые на Дону и не очень во времена Петра I.

Бродники — они же рыбаки, бродившие с бреднем по обмелевшим речкам. От них же «брага», из которой гнали крепкие напитки, и квашня, забродившая для выпечки ржаного хлеба. Л. Гумилев пишет: «Потомки древних хазар в долине Дона приняли наименование «бродники». Потомки «бродников» впоследствии сменили этноним: они стали называться казаками». Вне сомнения, казаки, будь то нижнедонские, гребенские либо верхнедонские, хорошо знали степь, были ее хозяевами, корни их тянутся глубоко-преглубоко вплоть до самой Скифии.

Многие ученые-историки считают, что казаки являются потомками хазар, печенегов, половцев. Не будет большой смелостью утверждать, что Русь Киевскую трепали походами и набегами именно казаки, а позже в XIII веке к ним присоединились и монголо-татары. Одним словом, «Юг» Великой Степи. Видный русский этнограф Д. Зеленин вполне объективно утверждает, что на Руси издревле существовали, по крайней мере, две полярных народности: северорусский (окающий) и южнорусский (акающий) диалекты, т.е. Лес и Степь. Юг до сих пор воспринимается северянами, как опасный, чужой, враждебный, непокоренный регион.

Для удобства передвижения караванов и войска в степи были проложены дороги — «сакмы», от них «саки» — Мощное юго-славянское племя — «сакалибы», предки малороссов, те же скифы, которых так обзывали персы и арабы. «Саки» — город в Крыму, озеро Саки, Сакмара — река в Башкирии. «Саки» — по-тюркски — «мешок». Видимо, не случайно, снаряжаясь в дальнюю дорогу, собирали степняки-кочевники «торока», «саки» — мешки. Позже они, эти длинные, «прямоезжие» дороги-сакмы, получили название «шляхов». Польское дворянство — шляхтичи, Петербургский шляхетский корпус — от них. Польское слово «шляхта» произошло от древненемецкого «slahta» — что значит «род», «порода». И в том и в другом случае при образовании их присутствовало древнеславянское «шляться», «бродить», «шататься». «Шлепуга» — плеть, кнут. «Шлея» — часть конской упряжи, т.е. атрибуты походного образа жизни, связанные с дорогой.

Осенне-весенняя распутица, под сеющей паутинкой дождя, — чисто русское бездорожье — слякоть, также имеют к ним отношение. Русские дороги длинные и нескончаемые, с разговорами и новыми встречами, с «языком, который до Киева доведет», сколько их? Кто их считал? Много ли люду по ним прошло, проехало?

Тюркское «торока», арийское «тро», «тра» указывают на дорогу, тропу, путь. «Торить» в старину означало — прокладывать путь-дорожку. Торная дорожка — битая, изъезженная дорога. «Тор» — место, где много народу, на торном месте и лавку ставили, торговали. Тороватый человек — щедрый, расторопный, ловкий, не даст себя в обиду, ходит с торчем. «Торч» — в старину означало копейное древко, копье, рогатина, ратовище.

«Потравили траву» — проложили в Степи, в траве дорожку. Позже, когда по ней прошла и проехала масса народу, она стала называться трактом. А сбоку тракта, как всегда, трактир, постоялый двор, шинок для гостей примостился.

Читателю небезынтересно будет узнать, что и у этрусков, живших на месте Великого города, задолго до римлян, слово «тор» означало «торить дорогу» ‚ т.е. путешествовать. То же самое мы наблюдаем и в языке первопоселенцев Чатал-Гююка в Малой Азии хаттов, а затем хеттов, живших в VII тысячелетии до н.э. Вот как далеко-предалеко вглубь тысячелетий катится тропа-тропиночка, дороженька степная.

«Араба» на санскрите означает «колесо». На Руси арабских кочевников считали за «колесников». Отсюда и арбы, колымаги, дормезы, телеги, повозки, в которые запрягали волов либо лошадей и тянули грузы по нескончаемым степным дорогам — сакмам — шляхам.

Наиболее известные из них Калмиусская, Изюмская, Муравская. А вот как описывает В. Похлебкин одну из первых сакм во время похода монголо-татар на Русь, ее еще называли Ногайской дорогой или Ногайским шляхом: «Первая сакма — переправа в районе нынешнего Волгограда — пересекала Переволоки и направлялась к месту сближения Дона с Волгой, затем на правый берег Дона, затем к станице Казанской до городища Казар (т.е. до того места, где ныне находится санаторий им. М. Горького под Воронежем), далее, переправившись через реку Воронеж, дорога шла в северном направлении на Рязань, из Рязани в Коломну». Эта сакма довольно редко встречается в летописях, но подтверждением ее существования служат начальные строки «Повести о разорении Рязани Батыем»: «В год 6745 (1237). В двенадцатый год по перенесении чудотворного образа Николина из Корсуни. Пришел на Русскую землю безбожный царь Батый со множеством воинов татарских и стал на реке на Воронеже близ земли Рязанской». Пришел Батый осенью, остановившись на левом, более низком, «степном», «ногайском» берегу реки Воронеж Рязанского княжества. На правом же высоком берегу в то время находился если не древний сказочно богатый город Вантит либо городок под названием Воронег, то уж пограничная застава точно, которая и донесла рязанскому князю Юрию Ингоревичу (Игоревичу) вместе с послами татарскими требования царя: «Просяща десятины въ всем».

Историк Н. В. Валукинский сообщает, что Воронеж в те времена был почти весь в дремучих, непроходимых лесах, которые начали вырубать на строительство флота при Петре Первом и закончили в XIX веке. А если бы не спесь князя Владимирского Георгия Всеволодовича, который, видите ли, захотел биться с Батыем в одиночку, да трусость либо лень князей Муромских, Коломенских, Пронских и других, не говоря уже о Киевских, Черниговских и Новгородских, то неизвестно, смог бы «безбожный» двинуться далее, терзая и разоряя Землю Русскую, обламывая, словно прутья веника, разрозненные войска княжеские. Несомненно одно: соберись князья дружно да сплоченно, выстави свои дружины на высоком и укрепленном плацдарме — правом берегу реки Воронеж, окруженном со всех сторон лесами, и как знать, может быть, и не постигла бы их печальная участь в «неудобной» битве на реке Сити, где русское войско было разбито наголову. Да, видно, так угодно истории-судьбе... Юг Великой Степи оказался в те времена более могучим, чем Север.

Рядом со степью, севернее ее, находилась не менее прекрасная и величественная лесостепь, с чудными пейзажами, вековыми дубравами, пойменными заливными лугами, глубокими оврагами, «ярами», байраками и балками. Замечательный, поистине божественный ландшафт степи и лесостепи притягивал, словно магнит, не только животных и птиц, но и человека. Непролазные кустарники дерезы, дикой вишни, «гледа» - боярышника, глодаемого зимою птицами, колючего терна и других деревьев укрывали в своих зарослях диких животных и птиц. Видный натуралист Самуил Георгиевич Гмелин, побывавший с экспедицией в наших краях в 1768—1769 годах, отмечал уникальное, поистине сказочное убранство лесов и степей.

В дремучем Шиповом лесу Гмелин почти на каждом шагу встречал косолапых бурых медведей, затаившихся, готовых в любую минуту прыгнуть на спину, бесхвостых кошек-рысей, воющих в глубоких ярах и оврагах волков, горностаев, белок, куниц и многих других животных. В районе Боброва он охотился на диких лошадей-тарпанов и коз. На высоченных в три обхвата деревах ютились совы, филины, мохноногие сычи, тетерева, рябчики, глухари, в окрестностях Павловска гнездились журавли и цапли, в устье Икорца встречались бакланы, пеликаны - «бабы».

Еще богаче и многочисленнее представлен мир пернатых в смешанных и лиственных нагорных дубравах, в стоящих стеной борах, которые были значительно гуще и мощнее, чем в наши времена. Фазаны, пестрые и шустрые вертишейки, зеленушки, дубоносы, разноцветные дятлы, мухоловки-белошейки буквально кишели в зарослях деревьев и кустарников.

Сотни кукушек, сизоворонок, седоголовых дятлов, горлиц, клинтухов перелетали с ветки на ветку, чаруя взгляд и слух человека. Роились мелкие воробьиные птицы; славки, пеночки, дрозды, синицы, щеглы. А певчий царь птиц — соловей курский чего стоил! «Тёх-тёх-тёх-тёх!» — как бы долбит по чему-то серенькая птичка-невеличка в кипенно-белом чарующем черемухо-сиреневом раю. Затем плавный переход — «фить-фить-фить-фить» — зазывно звучит нежная услада, и вдруг — вершина птичьего мастерства, гимн половодью пьянящей и распускающейся Весны-красавицы — «чок-чок-чок-чок!» — феерией красок знойного пальмового берега заполонило округу степей, и, наконец-то, вот он, пик торжества, венец сладкозвучной мелодии, словно пулеметная дробь кастаньет: «трр-рра-рра-рра-ура!!», бьёт так по замершему сердцу, что капельки цветущей яблони тихо, словно перышки, срываются и падают на землю. «Господи, с ума сойти можно!» — плакали навзрыд степенные люди — поляне, слушая восхитительную, поистине божественную песнь соловья. «Вот это сила! Вот это мощь! — поражался заезжий купец-иноземец. — Почему же у нас на юге не поет так вот?» «Соловей-соловушка» — ласково гладил соловую гриву Сивки-Бурки широплечий казачина, снимая почтительно шапку-кубанку и лихо закручивая рыжий ус, улыбался довольной и щедрой ослепительной подковой: «Потому и не поёть. Дюже жарко ему у вас, тесно ему. А у нас, глянь, какие просторы, какая степь, гуляй не хочу. Наш он, степной красавец Соловей — царь певчих птиц. Слава ему и хвала!» За всем этим птичьим царством зорко наблюдали и управляли хищники степей, начиная от лесной совы, неясыти, сарыча, осоеда, кобчика, орла-карлика и балабона, орла-змеееда и кончая царями небес, рыбоядной скопой, мрачным обитателем степи орлом-могильником, диким орлом, орланом, неподвижно зависавших в воздухе и высматривающих свою добычу. Бывали случаи, когда скопа, запустив свои крючковатые когти в тело громадной рыбины, так и не могла оторвать ее от воды, уходя с добычей в глубину вод.

К «степным блюдцам», болотцам, озеркам, густо поросшим чеканом и камышом, словно крапинкам, затерянным в море колыханной степи, по весне слетались тучи пролетных гусей, лебедей, казарок, диких уток, кроншнепов и другой водоплавающей дичи.

Под Воронежем участников экспедиции поразили многотысячные колонии степных зверьков: сурков, байбаков и сусликов. По весне в яркой, полыхающей всеми красками, степи на утренней заре выходят из нор эти красивые, лоснящиеся от жира неуклюжие грызуны, становятся на задние лапки и свистят, перекликаются, «сурчат» многоголосым хором. Легкий ветерок клонит гибкий усатый ковыль — «шолкову траву» (от нее, видимо, «Шелковый путь»). Здесь же рядышком слушают эту заунывную песню степей огромная, словно страус, величественная и пестрая красавица дрофа, многочисленные стада юрких перепелов, снующих в зарослях трав, серые куропатки, стрепеты, выводки земляного зайца-слепыша улыбаются, кажут острые зубы, замер на мгновенье гибкий и проворный степной хорь, шмыгнула облитая золотом солнца степная лисица, вслед за притаившимся под кустиком, дрожащим от страха зайцем-русаком. Сотни грызунов степной пеструшки, серой полевки «прыскают» в траву от дикого секача, кабана-вепря, ведущего стадо на водопой. Свернулся шаром, выставив иголки, осторожный южный еж, юркнула в норку степная ящурка, спрятались под пнем-колодой змеи подколодные: медянка, полоз, желтопуз, шипит черная гадюка...

В степных лесах и перелесках, яругах и балках с пьянящим запахом барвинка и горицвета плодились лисицы, волки, барсуки, зайцы, хорьки, лоси, олени. Стада сугаков (диких коз), косуль, табуны диких лошадей — тарпанов выходили на степные просторы «посолонцеваться на солончаках», поваляться на речных травах. Под густым, непролазным разнотравьем шныряли выводки степных птиц: куропаток, перепелов, стрепетов, курочек. Тетерева, рябчики буквально гроздьями висели на заснеженных деревьях. Хоть палкой бей! Но самой яркой, самой колоритной фигурой степи, конечно же, был тур.

ТУР

«Камо, Туръ, поскочише,

своим златымъ шеломомъ посвъчивая».

из «Слова».

«Не тури возрыкали

у Дону Великаго

на полъ Куликове».

«Задонщина»

Тур — древний обитатель Земли, пещерный бык, «повелитель Великой Степи», могучий, «сказочно красивый зверь», бродивший несметными стадами от Дуная до синего Дона по широкому «Дикому полю», наводивший страх на все живое и окружающее своим злобным нравом и трубным громоподобным ревом. Турниры, поединки — видимо, от него. Великий Цезарь (100—44 гг. до н.э.) называл его Урус, скорее всего, от «русов», «россов», живших по соседству с ним, древние немецкие ученые часто упоминали его под названием «Aner», «Anerochs» или же коротко «Ur». В Польше и на Руси его называли туром.

Англы, древнегерманское племя, вторгшееся в Британию, называло его «bull» — «бул», видимо, от рева бугаиного. У украинцев — бугай — бык. У франков он назывался «taurean» — «таур». У римлян и испанцев «toro», в латинском языке — «taurus» — бык. У греков — «таурос» — «черный рос». Видимо, древние напрямую связывали быка Тура с племенами русов, а позже скифов. «Туркино» по-испански — темно-синий. Таурас, Тауэр — возможно, от него. У этрусков слово «тур» означало «дар». Возможно, Божий.

Любопытно, что в скифском «зверином стиле» нет ни одной фигурки этого животного. Это может навести на мысль, что в Скифии (VIII-I вв. до н.э.) тура не существовало. Но, вернее всего, он был, и были его изображения, просто изделия «скифских золотарей» не клали в могилы богатых людей из чисто этических и религиозных побуждений. Подробные описания тура крайне скудны, мало картин его с натуры, до нас дошли лишь смутные пещерные и наскальные рисунки. В старых хрониках упоминается, что последний тур был истреблен в 1627 году в Польше. Более или менее ясную картину мы находим у Брэма. Вот она: «Тур был гораздо стройнее и легче своих сородичей, хотя почти не уступал им по размерам. Высоконогий, мускулистый, с прямой спиной и высоко посаженной головой на мощной шее, с острыми и длинными светлыми рогами, тур был необычайно красив. Быки были матово-черные, с узким белым «ремнем» вдоль спины, коровы — гнедые, рыжевато-бурые. Водился тур по всей Европе, в Северной Африке, в Малой Азии и на Кавказе». В отличие от неповоротливого и массивного зубра, почти такого же обитателя прерий Северной Америки — бизона, мохнатого тибетского яка, короткорогого и твердолобого быка, одомашненного рабочего вола, терпимого буйвола, тур был на голову выше своих сородичей. Поражало его изящное телосложение, стремительность и отвага, решительность и храбрость. Хотя взрослый тур весил до 800—900 кг и был высотой до двух метров, но по складу тела и по нраву это был чрезвычайно подвижный и дерзкий зверь. За его агрессивность современники прозвали его «черным дьяволом», «рогатым страшилищем», «несокрушимым зверем». Даже конное войско боялось заезжать в густые заросли степей, опасаясь нападения туров, шли по шляхам.

Совершим и мы, уважаемый читатель, мысленное путешествие по странам и континентам вслед за диким пещерным быком, не знавшим ни преград, ни границ, ни препонов, шедшим бесчисленными стадами по девственно-первобытной земле Европы и Азии. Многочисленные стада его бродили по берегам теплой Атлантики, близ Бискайского залива (древние именовали его Галльским морем — в честь галлов, первобытных племен, населявших Францию с незапамятных времен. Не исключено, что галлы — «черные» — получили свое название именно от черного Тура.). Франки, завоевавшие Галлию в V-VI веках и потеснившие их к востоку, оставили довольно многочисленные упоминания об этом животном. Прежде всего, город Тур на Луаре, Туар на реке Туэ, область Турэн близ Парижа, Тюри-Аркур близ Кана, Туркуэн, севернее Лилля, Турнон-сен-Мартен, Плесси-ле-Тур — замок короля Людовика, и далее уже в Бельгии — город Турнэ и Тюрнхаут севернее Антверпена. Винтертур, Турбенталь, область Тургау, Золотурн и река Турв Швейцарии, Туррах и Кампо-Турес близ Тироля в Австрии, Турсбю в Швеции, Тюрних близ Кельна. Именно в городке Туре вел свои проповеди знаменитый Мартин Турский (316—397 гг.) — христианский монах-отшельник, святой покровитель Франции.

За древними германскими племенами — западной ветвью «русов», двигавшимися на запад, в земли Тюрингии, шли и стада туров, и не исключено, что они обитали в этих живописных местах еще ранее. Так или иначе, именно от них, древних туров, поразивших воображение тех первобытных племен, и пошли названия германских «тюрингов», многочисленного народа, жившего в раннем средневековье в предгорьях Гарца и в густых, непроходимых лесах Тюрингии.

Легендарный славяно-русский князь-король Артур — хозяин «Круглого стола», высокий, светлокудрый потомок «ярых ариев», мужественный, словно тур, за что и получил прозвище Артур, во II веке нашей эры, находясь на службе у римского императора Марка Аврелия, заскучал от безделья и отправился с восьмитысячным, хорошо вооруженным отрядом искать удачи в туманные земли далекого Альбиона. Кавалеристы Артура — голубоглазые славяне, — трубя на всю Европу, в черных плащах и со знаменами, были приглашены англичанами на имперскую службу, да так и остались в Британии, продлевая род русичей. 06 этих далеких событиях, опираясь на поэму Гальфрида Монмутского, пишет известный британский историк Ховард Рид. По другим версиям, Артур появился в этих краях несколько позже, в V - начале VI века, выступая в роли вождя кельтов.

Знаменитая испанская коррида, корни которой тянутся в средние века, вне сомнения, была более ожесточенной и кровавой, чем нынешняя, ведь на арену гнали самого тура. Нетрудно себе представить, какие чувства испытывал тореадор при встрече с диким, необузданным животным. Зачастую поединок и заканчивался в пользу последнего, что еще более накаляло страсти безумствующих и темпераментных испанцев.

Город Турне близ Валенсии, река Турия, Торресилья, Торре-дель-Кампо и другие следы тура в солнечной Испании говорят о многом. Именно здесь, в солнечной и сияющей Испании, в Кантабрийских горах, близ местечка Альтамир, в одной из пещер местный житель Марселино Саутуколе чисто случайно обнаружил древние наскальные рисунки с прекрасно сохранившимися изображениями быков-туров, бизонов, лошадей. Всего 25 фигур.