Летняя ночь для двух одиноких сердец

Последующие десять дней прошли в обычном штатном режиме: паника поутихла, печь работала, котел-утилизатор «потел», явных ухудшений не наблюдалось. В общем, отлегло от сердца. Бумаги, которыми можно прикрыться, написаны. Тендер ведется. Что еще нужно? Все хорошо. Я сделал все, что от меня зависело.

Но так ли это?

Я хорошо себя обманывал.

Забыл разговор с главным механиком, который вызвал меня за три дня до трагедии, чтобы я высказал свое мнение о текущем состоянии печи и сколько она еще протянет.

– Когда планируется ремонт? – спросил я.

– Через двадцать дней. При хороших условиях.

– А при плохих?

– Больше тридцати.

– …

– Считаешь, надо бить тревогу?

– Сказать сложно. Диагносты по техническим причинам не могу провести замеры по толщинометрии трубы котла-утилизатора. Может рвануть в любой момент.

– Прошло десять дней. Никаких изменений. Есть подтверждающий акт.

– Не стал бы ссылаться на данный акт. Это фикция для отвода глаз.

– Есть подписи. Понимаешь?

– Моей – нет.

– Я знаю.

– Вы же согласны со мной, что определить на глазок техническое состояние котла без диагностики, как минимум, технически неверно?

– Согласен. Но когда нет вариантов – а тут явно недоработка завода-изготовителя, что мы не можем ничего сделать без остановки печи, – это оптимальный выход из сложившей ситуации.

– И что вы предлагаете? Подписать?

– Решать тебе. Я не буду настаивать. Сделай так, как считаешь нужным. Но не забывай про интересы завода, что платит тебе достойную зарплату. Понимаешь?

– Более чем.

– Вот и хорошо.

Я подписал. Пошел на поводу вышестоящего руководства. Поддался. Сдался. Продался.

Чувствовал себя паршиво и угнетенно. Словно кто-то надломил внутри хребет, и теперь я не могу пошевелиться, чтобы избежать неизбежного.

Три ночи не спал. Бессонница мучила. Мысли лились, как из рога изобилия…

Первый взрыв прогремел в полдень. Я как раз был в цехе, с другой – западной – стороны от эпицентра.

Помню, что сначала застыл, а потом меня словно хлыстом по спине – вода попала в печь.

Я побежал. Сердце бешено колотилось, отдаваясь в висках. Повсюду пыль – производственный туман.

И снова – взрыв.

Кирпичи взлетели в воздух. Медь хлынула прямо на рабочие места.

Крики. Стоны. Туман. Гарь.

И тишина.

Печь остановилась.

Авария, авария, авария! – кричала моя душа, и, увидев, как горит обугленный труп человека – плавильщика, я упал наземь. Потерял сознание. Очнулся уже в больнице с несколькими ожогами на ногах.

* * *

Я смолк. Дыхание перехватывало. Закурил, пытаясь избавиться от всплывающих перед глазами страшных картинок.

– Сколько погибло? – спросила она.

– Двое.

– А раненых?

– Семь человек. Искалеченных… от взрыва и расплавленного металла. Один уже точно не встанет с постели. Трое получат инвалидность. Остальным повезло больше, будут работать или уже работают.

– Ты не виноват, – вдруг подытожила Виктория.

– Виноват, – я сдерживался, чтобы то ли не заорать, то ли не засмеяться, то ли не разрыдаться. Я видел перед собой тех рабочих с обугленной, обезображенной кожей на теле, с выжженными глазами, кровью на руках, курящих, пребывающих в шоке, в липком тумане ирреальности; я чуял запах – запах выжженной плоти, страха, серы; я слышал стоны и шепот смерти. – Виноват, Виктория.

– Твоя подпись ничего не решала.

– Я так же думал.

Все-таки прорвало – я засмеялся. Да так, словно сбежал из психушки. Надрывно, искусственно, по-звериному.

– Успокойся.

– Я так же думал! А причем тут я? Я один из тех шести тупорылых технарей, что поставили свои надменные закорючки, вынося смертный приговор и обрекая на море страданий тех, кому удалось спастись, но кто лишился полноценной жизни. Все хорошо. Не так больно бьет по самолюбию.

Молчание.

– А потом я совершенно случайно встретил жену плавильщика, который лишился зрения. Мы выбирали хлеб на опустелых под вечер прилавках магазина «Магнит». Она узнала меня. И ее взгляд, полный ненависти и боли, сокрушил меня и вбил прямо в бетон, под землю. Простите, скажу я. Она промолчит, уйдет, чтобы вернуться и сказать: «Я хочу простить вас. Кажется, просто… и непросто, когда муж ослеп… когда сама беременна вторым. Как? Вы сможете?» Я отвечу, что нет. Но она не услышит, убежит от меня с надрывным воем.

Молчание.

– Так что, – продолжал я, – лучше признать вину, чем увиливать и обманывать себя. Я мог изменить ход событий. Мог! Это было в моих силах. В моей власти. Смалодушничал, махнул рукой, мол, авось протянем. Поступил по-русски. Виноват, Виктория, виноват – и точка.

– Даже если ты виноват, надо научиться жить с этим. Простить себя, в конце концов.

– Как?

– Людям свойственно совершать ошибки.

– Было бы так все…

– Просто? – опередила она меня. Я кивнул. – Простить и смириться с болью – тяжелый труд. И если ты этого не сделаешь, прошлое – чувство вины – тебя поглотит. Ты станешь тем самым мертвецом, что каждый день пьет и не видит смысла жить дальше. Они часто встречаются в барах…

– Я убил и искалечил! – проорал я и опустошенный уткнулся в ее грудь. Было стыдно. И больно. И, как ни странно, легче на душе.

Я на минуту уснул в ее объятьях.

* * *

– Сколько сейчас времени? – спросила Виктория, помешивая крепкий кофе, разбавленный молоком. Мы сидели на кухне в свете одинокой лампы.

– Поздно, – я улыбнулся. – Без пяти минут три.

– Ого, – она глотнула. Потом облизнула верхнюю губу, на которой осталась молочно-кофейная пенка. – Ночь в самом разгаре.

– Не хочешь спать?

– Нет.

– Хорошо, – я держал в руках кружку. – Спасибо.

– За что?

– Ты выслушала и не осудила. Легче стало.

– Рада, что помогла. Хоть кому-то.

– Надеюсь, и я тебе помогу.

– Я…

На минуту замкнулась. О чем-то задумалась.

– О чем задумалась?

– Так. Извини.

– Теперь твоя очередь закончить свою историю. Я жду.

– Может, лучше не стоит? Дальше – совсем сказка.

– Я сказки люблю.

– После исцеления пройдет несколько лет, прежде чем я вновь окажусь в другом мире – в мире сновидений. И за годы я превратилась из гадкого утенка в красивого и грациозного лебедя. Это заметили окружающие. Это заметила я. Некогда замкнутая дурнушка, болтавшая сама с собой, становится общительной и жизнерадостной девушкой, которая расправила невидимые крылья и хочет познать мир, не боясь последствий – стать посмешищем. Хочет иметь друзей, как другие сверстники, не думая о будущих оскорблениях, невежестве, ссорах и предательствах. Хочет ходить в кружки творчества, научиться плавать, не стесняясь облачиться в купальник перед другими, чужими взорами, не боясь наготы тела и неуклюжести начинающих движений в водном царстве, пропитанном хлоркой. Хочет заигрывать с мальчишками, подначивать их, выводить из себя – приковывать внимание, быть в центре их внимания. Хочет участвовать в олимпиадах, трепетно и усердно готовится, исключая страх перед неудачей. Хочет любить тех, кто сначала приютил ее, а потом бросил, сломленную и одинокую, как ненужную вещь.

И все – почти все – стремления и желания ей удается воплотить в жизнь. Она – другая. Она – живая. И она больше никогда не станет той, кем была до исцеления. Ее глаза открыты, и она закрыла прошлое от других. А потом закопала глубоко внутри, чтобы захоронить. На веки вечные.

Банально?

Никто не узнает. Никто.

С такими мыслями я легла постель, закрыла глаза и пробудилась от того, что глаза слепили лучи солнца, проникающие через открытое окно без занавесок. Пели птицы. На кровати сидел Отец и с улыбкой на лице смотрел на мое сонное, непонимающее личико.

– Как спалось?

– Я только уснула.

– Как знать. Иногда не разобрать, где сон, а где реальность. Грани стираются. Всегда стираются. Границы придумал человек, не жизнь.

– Я думала, что больше не вернусь сюда.

– Наивно, – он протянул букетик ромашек, таких беззащитных. – Надо было подождать.

– Для чего? – я понюхала цветы. Ахнула от нежнейшего аромата зарождающейся весны, теплого солнца, чистой росы.

– Чтобы объяснить тебе, что тут к чему. И что тебе предстоит сделать…

– Для этого потребовались годы?

– Для кого-то годы, для кого-то – дуновения ветра. – Молчание. – Неважно. Я ждал, чтобы увидеть в твоих глазах невидимое сияние.

– Сияние?

– Извини, звучит бредово. Трудно говорить, когда не верят. Поверь – ты поймешь. Не сразу, но поймешь. Идем, соня.

Я потянулась, предвкушая красивый и сказочный сон, встала с постели и на полном серьезе спросила:

– Это вы дали мне сил?

– Предпочел бы, чтобы ты обращалась ко мне по-другому. Папа, например. Это трудновато. Поэтому пока перейдем на «ты», хорошо?

– Хорошо.

– И отвечаю на твой вопрос – я скажу, что ничего не делал. Просто ты обрела единение с заблудшей душой. Я лучше помолчу. Пойдем-пойдем. Надо торопиться, время идет.

* * *

Когда мы шли по деревне, по узким улочкам, сплошь изборожденным ухабами и ямами, случайные – или неслучайные – прохожие, облаченные в простецкую деревенскую одежду без ярких красок, приветствовали нас радушными и скромными улыбками; некоторые поднимали руки повыше головы и махали, сжав платки в кулачки – белые маячки.

– Жители рады твоему возращению. Их любовь подобна чуду. Не правда ли?

– Чем я заслужила их любовь?

– Добрыми делами.

– Какими?

– Которые ты обязательно исполнишь по воле нашего народа.

– Исполнишь? Откуда они знают, что я…

– Потому что мы верим в родственные узы – души, сплетенные единой нитью. Каков отец, такова дочь.

Мы помолились и вошли в церковь, пропитанную ладаном, гарью от зажженных свечей и ароматами полевых цветов, что громоздились в вазах на поддонниках. Побеленные стены пустовали – икон было непозволительно мало. Деревянный пол устлан бледно-красным ковром, загнутым по краям. С потолка свисала свечная люстра, над которой стоял позолоченный престол; на нем покоился крест и льняной антиминс. Ни священника, ни прихожан. Тишина. Через сводчатые окна проникали лучи солнца.

– Прости, а где батюшка?

– Не волнуйся, сейчас он в гостевом домике рассказывает юному поколению, что Бог – рядом с нами. В наших сердцах, – он, прихрамывая, подходит к антиминсу и говорит: – В этом антиминсе мощи нашего далекого предка. Мученика. Только мы имеем священное право прикоснуться к антиминсу. Подойди ближе. – Я послушно следовала указаниям Отца. – Протяни руку. Не бойся. Смелей. Почувствуй тепло. Чувствуешь?

– Да.

– Теперь растопырь пальцы и положи ладонь на Иисуса. Покалывание в ладони есть? Как будто током бьет.

– Да, – прошептала я.

– Слава Всевышнему! – пропел Отец и добавил: – Закрой глаза. Виктория, окажись во тьме – наедине с Иисусом. И он подскажет, что делать заплутавшему путнику. Укажет путь. Закрой глаза и слушай. Слушай.

И ты не поверишь – я услышала Глас. Шепот ветра. Потом вой ветра. Раскаты грома. Рокот бушующей реки.

Все закружило в круговерти бремени.

Земля уходила из-под ног.

Я падала, слыша сквозь шум ветра вой собаки, который нарастал и смешивался с надрывными криками младенца. Плачь детей. Вой собак. Крики умирающих людей. Выстрелы. Взрывы. Молитвы матерей, что потеряли детей.

Я закричала.

Закрыла руками уши, чтобы не слышать. Но это было невозможно. Сирены, возвещающие о воздушной атаке, крики птиц и людей – пробирались в меня, в мое нутро, в кровь.

Я умирала и возрождалась. Умирала и возрождалась. Слышала сердца усопших. Слышала взмах крыльев. Слышала, как порхает (и в то же время орет двигатель бомбардировщика).

Смерть сеет ад на земле обетованной.

Нет света. Лишь тьма, тьма.

Тьма.

А потом зарево.

Огонь.

Я горела.

Кричала, пытаясь вырваться из объятий смерти.

* * *

Открыв глаза, я увидела перед собой Отца.

– Тише. Я знаю – первый раз больно. Словно душу распотрошили, вывернули наизнанку.

Он подхватил меня за талию, чтобы я не упала. Ноги подкашивались. Меня тошнило. В ушах гудело. Перед глазами все вибрировало, потеряло цвета, краски.

– Только не теряй сознание. Смотри на антиминс. Смотри. Ты видишь?

Я видела то, что отказывалась видеть. На месте Христа явились облака, а среди облаков парил ястреб.

– Это галлюцинации.

– Нет.

– Такого не может быть. – Потом я вспомнила, что сплю. – Я точно во сне.

– Ястреб – это Бог. Иисус. Он все ниже, ближе к людям.

Ястреб пролетал над деревней.

– Сейчас эту деревню сровняют с землей фашистские бомбардировщики. Ты слышала их крики. Почувствовала их боль.

– …

– Ты можешь спасти их.

– Но как?

– Ты должна снова закрыть глаза. Это нелегко. А потом… потом делать то, что велит Глас Бога. Твое сердце.

– …

Я была так поражена, что не могла внятно отвечать. Меня словно парализовало.

– Ты готова? – Отец обнял меня и прошептал. – Не бойся боли. Думай о других. О спасенных жизнях. Ты – ничто. И в то же время вся Вселенная. Я с тобой. Закрой глаза.

И я послушалась.

* * *

– Ты все еще слушаешь? – улыбаясь, спросила Виктория. Как же она была красива в теплом свете абажура! После любовных утех она распустилась. Расцвела.

– Конечно.

Виктория попросила закурить.

– Все еще не считаешь меня сумасшедшей?

– Скорее ангелом-хранителем.

– Боже! Попался же мне мужчина! Почему я думала… Нет! Я была уверена, что после таких россказней любой здравомыслящий мужчина убежит от меня. А ты не убегаешь. Почему?

– Кто сказал, что я здравомыслящий? – мы улыбнулись друг другу. Я потупил взгляд, выбравшись из плена ее глаз, и вспомнил, что хотел спросить. – Виктория, ты спасла тех несчастных людей?

– Не всех, – улыбка исчезла. – Не всех. Те… кого я не спасла, умирали где-то во мне; где рождается жизнь. Их боль – моя боль. Их плач – мой плач.

Когда бомбили деревню, мужчин не было. Только старики, женщины и дети.

Бог дал мне крылья – я стала ястребом – и немного времени, чтобы изменить ход истории. Неизбежность трагедии. Но как изменить будущее… будучи птицей, не способной ни предупредить людей, ни остановить железных «птиц»?

Как?

Времени на раздумья не оставалось, я видела на земле, как дети, собравшись в кучку на вытоптанном поле, гоняли мяч, а вдалеке – рассекающие небо самолеты с фальшивыми красными крестами, чтобы никто не догадался о прибытии врагов и никто не убежал от вражеской жестокости. От человеческой безнравственности, которая обнажается, как оскал дикого зверя, в военное время.

Два пилота. Два самолета. Несколько десятков снарядов. Сотни жизней.

И человек в теле ястреба, который слышит чей-то голос: «Не бойся умирать!»

Именно тогда я поняла, что нужно делать.

Я полетела навстречу двум бомбардировщикам. Свист ветра резонировал с приближавшимся рокотом двигателей. Я летела прямо в жерло вращающихся лопастей. Боялась, что в последний момент пилот увернется от живого снаряда. Что двигатель без особых проблем уничтожит ястреба и не даст желаемого сбоя. Что все напрасно и все погибнут, как погибли до моего вторжения в прошлое.

Все сомнения и страхи развеялись, когда молниеносная боль пронзила мое тельце и моя душа выпорхнула обратно в человеческое тело – в юную Викторию, которая открыла глаза и увидела, что у одного из самолетов загорелся двигатель и он, петляя, стал падать наземь.

Взрыв. Клубы черного дыма.

Пилот второго самолета раньше времени включил сирену и начал бомбить…

– Сколько снарядов достигло цели? – спросил я.

– Пять.

– Сколько жертв?

– Девяноста два.

– Девяносто… – от одной только мысли, что погибло столько женщин и детей, было не по себе. – Сколько ты спасла?

– Шестьдесят.

– Боже милостивый!

– Столько бесценных жизней истребили без всякой стратегической выгоды. Просто так. Чтобы показать Силу Врага. Понимаешь? Ради хвастовства! Ради того, чтобы люди знали: они, захватчики, готовы на все для достижения поставленных целей. Вот самое страшное.

Молчание.

– Сначала я обижалась на Бога, – продолжила Виктория. – Обвиняла Его в черствости. Даже жестокости. Почему он не дал сотню ястребов, чтобы я могла остановить оба самолета, избавив землю от людской крови. Но… со временем поняла одну простую истину: возомнив себя Богами, нечего уповать на Бога.

– И много ты спасла?

– Много. Каждую ночь с субботы на воскресенье я спасала чьи-то жизни. И была счастлива.

– Спасала?

– Да, спасала. В прошедшем времени. Родной Отец больше не нуждается во мне.

– Почему?

– Потому что я узнала то, что не должна была знать.

– Что?

– Это не так важно.

– Для меня – важно!

– Проверь мне, неважно. Важно другое, что эта ночь – моя последняя ночь с тобой.

– Не надо начинать…

– Думаешь, почему я убегала от тебя? Почему до последнего надеялась, что ты оставишь меня, одинокую, брошенную, несчастную? Но ты… ты, упрямый мальчишка, влюбился в меня, – из ее глаз бежали слезы, голос дрожал. – И позволил влюбиться без памяти в тебя. И я, дура, поверившая в Чудо, полностью тебе отдалась. Занималась любовью. Пила. Курила. Флиртовала. Плакала. ЖИЛА! Жила одну ночь, чтобы проснуться – или не проснуться! – наутро и осознать, что вчерашний вечер… ночь… растворились вместе с сумерками, и утренний свет осветил мою беспомощность перед будущим, – Виктория рыдала, больно ударяя меня по груди. – У меня нет будущего – я умру. Отец подбирается ко мне. Он уже близко. И он убьет меня. Убьет! – удары все слабее. – И никому не остановить его. Все бессильны перед его смертельной хваткой. Ты даришь мне надежду, которой не сможешь дать! Понимаешь? Не сможешь! НЕТ!

Она крепко-крепко меня обняла.

– Не хочу больше говорить. Времени слишком мало до утра. Люби меня так, словно это последний раз.

– Но…

– Без всяких «но». Пожалуйста…

Глава 2

Корю себя, что уснул в ту волшебную ночь.

Уснул под утро, когда ночное звездное небо окропилось малиновой полоской на востоке.

И остался один.

Она ушла, оставив лишь записку: «Люблю. Прости».

И все.

Два слова.

* * *

Прошло две недели, а я никак не мог прийти в себя. Забыть о ней. Забыть о чувствах, что бороздят сердце, которое впервые испытало столь сильные чувства к незнакомке, ставшей за ночь такой родной.

Единственной.

На бумаге мои чувства – ничто: приторны, сентиментальны. Ни на одном языке мира не описать то, что чувствую я.

Днем – зияющая дыра одиночества вместо сердца, пустота, делающая роботом, механически выполняющим обыденные дела и прокручивающим в голове сотни вопросов: где она, с кем, жива, вернется ли в парк?

Вечером – терпкая и липкая грусть, перемешанная с тоской от недавних пленительных воспоминаний, сдавливающих грудь, что дышать трудно. И алкоголь не помощник, наоборот – проводник в пучину покрытых пылью эмоций.

Ночью – бессонница и пустые мечты о встрече, эхо призрачной надежды, что на этом наша история не закончилась. Что наша мимолетная встреча – ночь, наполненная чашей человеческого счастья – изменит решение Виктории. И она вновь окажется в моих объятьях. Со мной – во мне.

* * *

Тяжело искать человека, когда имеешь плохого качества фотографию, снятую на телефон. И имя.

Мои поиски, которые начались в интернете и заканчивались визитами в детские дома, привели меня к одному очевидному выводу: все, что Виктория рассказала, оказалось ложью. Выдуманной сказкой. Мифом о человеке, которого не было.

Посудите сами.

Во-первых, ни одного упоминания в социальных сетях; искать мне помогал очень хороший знакомый, которого мои друзья величали хакером, способным найти по фотке кого угодно за бутылку шотландского виски. Он заходил в какие-то непонятные базы, копался в цифрах, шифрах, показывал то одну фотографию, то другую. Девушки были очень похожи на Викторию, но – не те. Три часа со мной и еще всю ночь после моего ухода он пытался найти незнакомку – тщетно. Ее словно не существовало. Даже в удаленных аккаунтах ее не было.

Во-вторых, в немногочисленных детских домах города директора и радушные старшие воспитатели меня заверили, что не помнят эту молодую девушку (фотографию я распечатал и ходил с ней, как непутевый детектив). Не помнят Викторию, которую удочерили Мария и Владимир. Не помнят, чтобы удочеренная семилетняя девочка попадала с больницу с травмами спины, хотя следят за судьбой своих воспитанников до достижения совершеннолетия – пишут ежемесячные отчеты. В одном государственном детском доме – «Остров доброй надежды» – директор Анна Сергеевна, ссылаясь на «девичью память», при мне переворошила весь архив за последние пятнадцать лет (она сочувствовала мне, моему горю). И подтвердила свои слова – таких прецедентов не было.

В-третьих, я периодически наведывался в больницы и морги – и тут, к счастью, ничего. Заходил на автостанции, вокзалы, опрашивал водителей, кондукторов, проводников, случайных прохожих – не видели ли они мою девушку, которая исчезла, не оставив мне весточку. Никто не видел или видел, но не обратил внимания.

И так день за днем – мои поиски заводили меня в тупик. Ни одной зацепки. Ни одной верной дорожки, чтобы прийти к ней и больше не отпускать. Ничего, что могло бы успокоить меня.

Я помешался.

* * *

Под сумерки холодного летнего дня по уже сложившейся традиции я зашел в «Винный погребок», купил бутылочку красного полусладкого и направился в тот самый парк.

Найдя свободную скамейку, я расположился на временном обиталище, открыл приготовленным штопором бутылку вина и начал пить прямо из горла, глядя на беспросветное серое небо, на верхушки деревьев, что прогибались от северного ветра, заставляющего ежиться мимо проходивших горожан, одетых не по погоде. Меня согревали теплый джемпер с воротом и терпкое вино. А также мысль, увядающая с каждым прожитым днем, что Виктория вот-вот подойдет, сядет на скамью, положит голову на мое плечо и прошепчет: «Теперь я – твоя. Безраздельно и всецело».

Пока я думал, как найти Викторию, ко мне незаметно подошел старик, одетый в строгий черный плащ, с фетровой шляпой на голове, и спросил:

– Можно присесть?

– Если хотите.

– Знаете, – перед тем как сесть, он вытер скамью платком. На тощие колени, которые скрывал плащ, положил зонт. – Знаете, брожу по городу битый час. Холодно. Одиноко. Не с кем поболтать. И вижу вас, молодой человек…

– Алексей.

Протянул руку, чтобы поздороваться.

– Геннадий.

Крепкое мужское рукопожатие. Старику хоть и за семьдесят, а порох еще остался в пороховницах.

– Вижу вас, Алексей, и думаю, может, рискнуть и поболтать с молодежью. По голове же не ударят.

– А кто нас знает, Геннадий.

– Можно Гена.

– Хорошо. Хотите выпить?

– Я бы с удовольствием… да здоровье не позволяет.

– Как хотите.

– Погода сегодня осенняя, – подмечает старик. – Аж мурашки по коже.

– Есть такое.

– Почему пьешь в одиночестве?

– Не хочу никого видеть. Плохо мне.

– Понимаю, понимаю. Сам когда-то был молодым.

– Гена, вы когда-нибудь по-настоящему любили?

– О, да! Мне повезло в этом смысле. Любовь не обошла меня стороной, – он улыбнулся. Достал из кармана другой – чистый – платок и высморкался. – Еще в восемнадцать я полюбил свою будущую жену. Прекрасно! Мы прожили хорошую жизнь. Честную.

– Честную?

– Ну… честную по отношению, прежде всего, к себе, а потом уже к другим. Уважение и терпение через обиды и мелкие ссоры – само по себе труд. Поймешь, когда женишься.

– Где ваша жена?

– Ненадолго покинула меня.

– Я… – я смолк, когда он пристально уставился на небо.

– Всегда считал, что я буду ждать Жульен. Но жизнь распределила по-иному. Она меня ждет. Больно жить без нее. Непривычно. По-другому. Гордую осанку держу благодаря внучке, которая так похожа на Жульен. И не только внешностью.

– Когда ее не стало?

– Минуло пять лет.

– …

– Как пять минут прошло. Так и не привык. И уже не привыкну, по всей видимости.

– Какой она была?

– Разной.

– Разной?

– Да. Когда надо было – рассудительной, даже холодной. Нежной и заботливой. Мудрой… и готовой на любую жертву ради нас – семьи. Не жалела себя. Была строгой и вредной. Разной.

– Теперь понимаю, о чем вы.

– А что с твоей любовью? Нашел и потерял?

– Как вы догадались…

– Не надо быть Шерлоком, чтобы понять очевидное. Молодой, красивый человек… сидит в парке, пьет в одиночестве, на пронизывающем ветру…

– Пытаюсь заглушить боль вином.

– Не хочу расстраивать – не поможет. Пробовал на себе. Лишь хуже.

– Согласен, только хуже.

– Расскажите, Алексей, о вашей возлюбленной – от этого больше проку будет.