Летняя ночь для двух одиноких сердец

– Вы хотите?

– Если бы не хотел, не подсел бы.

– Точно. Совсем опьянел.

И я рассказал.

Можно сказать, излил душу. Говорил и говорил. Не упускал ни одной детали, не стесняясь, что меня засмеют. Моя возлюбленная убежала от меня, потому что ей желает смерти родной отец из другого мира, из мира сновидений.

Надо отдать должное старику: он слушал вдумчиво, понимающе покачивая головой, ни разу не перебил.

Ни одного вопроса. А в глазах – участие, переживание, даже боль.

Или почудилось?

– Удивительная история. И, конечно, для вас – печальная.

– Что же мне делать?

– Что ж. Я хотел прервать вас и закричать: «Почему, Лешенька, не догадался развешать по всему городу и в близлежащих городках объявления о пропаже девушки?»

– Кстати…

– Могли быть проблемы с властями.

– Я, наверное, так и сделаю.

– Подожди, – он засмеялся. – Я хотел прервать, но не стал. А почему?

– Почему?

– Не хочу раньше времени ошибиться и выставить себя дураком. Уделите мне еще времени. Думаю, что вы не пожалеете.

– Что нужно делать?

– Проводить меня до дома. До моей личной библиотеки.

* * *

Шли долго.

В силу возраста Геннадий не спешил; шел как английский джентльмен после званого ужина – держал осанку, вытягивал носочек.

Я покорно плелся за ним. Не показывал вида, что хочу бежать и как можно быстрее найти ответ.

Она – писатель, думал я, это многое бы объяснило.

Мы зашли в частный сектор, ухоженный и чистый, закрытый от других каменными стенами забора. На одной-единственной улице – ни души. Широкая дорога, вдоль которой красовались пышные кроны сосен и невысокие фонари, вымощенные камнем пешеходные дорожки, зеленые газоны, низкие кованые заборы и богатые дома, один круче другого.

Открыв дверь одноэтажного каменного дома с причудливой мансардой, мы оказались в холодном и плохо освещенном тамбуре.

– Разувайся. Ботинки вот сюда, – показал рукой на лоток, где стояла одна пара грязных туфель.

Внутри дома – простор, темень, повсюду ковры, как и сквозняки, запах залежалого антиквариата.

– Удивлен?

– Что?

– Думал, что я купаюсь в богатстве?

– Честно – да.

– Так многие думают, – он улыбнулся и без лишней фамильярности повел меня в библиотеку. – Когда-то этот район был другим. Лучше. Всей улицей встречали праздники, провожали усопших, помогали несчастным. Были сплоченными и дружными. Как и многие после войны. Как жаль… жаль, что сейчас все иначе. Поколение из поколения – меняется. Я – старею и ворчу. Обычный ход вещей.

– Ход времени велит нам смотреть друг на друга как на зверей, – поддержал разговор я.

– Хорошо вы, Алексей, подметили. Разучились мы уважать самих себя, не говоря уже о других.

Для библиотеки была отведена небольшая комнатка. От книг – по большой части старых, потрепанных временем – глаза разбегались. Пыльные полки прогибались.

– Моя гордость!

– Впечатляет.

– Сколько себя помню – столько и собираю книги. Конечно, не все прочитаны. Времени уже не хватит. Сейчас вот зрение подводит. Внучка иногда читает – и то праздник.

– У вас книги разбиты по категориям, – заметил я.

– Да. Только не так бездушно, как в магазинах. Смотрите сюда: «Любимые книги Жульен», «Для внучки», «Лучшие книги 70-х». И так далее.

– Классно придумали.

– Спасибо, – он схватил очки с журнального столика, на котором светил абажур. – Пора перейти к делу. И так долго рассусоливал.

Геннадий направился к разделу: «Лучшее из мира фантастики за последнее столетие». Раздел был внушительным. Девять полок.

– Если память не врет, ищем книгу «Боги или демоны?». Имя автора не помню. Вы верхние пять полок, я – нижние, оставшиеся.

– Вы уверены в названии? – удивился я.

– Уверен, что в названии есть слова «боги» и «демоны».

– Как-то не вяжется.

– Конечно. Конечно. Вы ведь, Алеша, не знаете, почему главной героине грозит смерть от рук собственного отца, живущего в другом мире?

– Не знаю.

– Поэтому засомневались. На досуге прочитаете и все поймете. Главное найти. Вы ищете?

– Да. Может, расскажете?

– Ненавижу, когда мне пересказывают книги. Не говоря уже о чем-то большем. Даже не просите.

Поиски снова зашли в тупик. Мы смотрели в четыре глаза по несколько раз на одни и те же книги – и не видели.

Книги не было.

– Куда же я поставил ее? – ворчал Геннадий и суетливо подбегал то к одному разделу, то к другому. Я хвостиком за ним. – Вот же память стариковская! Скоро не вспомню, как зовут жену.

Искали долго. Больше часа. За это время, чтобы старик так сильно не переживал (а переживал, словно подвел сотню людей), я пытался вести светскую беседу, как мог, как умел. Вопросы у меня не клеились, зато он был мастаком по этой части. Он спрашивал, я – рассказывал. По-честному.

– Вы – хороший молодой человек, – подытожил Геннадий, погруженный в поиски, как мне казалось, несуществующей книги.

– Но это не совсем… правда. Хороший – сейчас. А завтра – я не уверен.

– Думаете, мне нечего стыдиться и горевать за прожитую жизнь? Думаете, почему старики так плохо спят по ночам? – и тут он закрыл глаза. Шевелил губами беззвучно. – Точно. Она в сейфе.

– В сейфе?

– Да, да. Как я мог забыть!

Сейф – это громко было сказано: обычный деревянный прямоугольный ящик, спрятанный под столом. Там хранились рукописи, исписанные синей пастой. Несколько книг в твердом переплете. И одна – обернутая в новогоднюю обертку.

– Вот она! – театрально обрадовался старик и так же театрально протянул ее мне. – Она – ваша. Наслаждайтесь.

– Вы… вы уверены?

– Да-да. Нынче, под Рождество, я хотел эту книгу подарить внучке. Ей уже двадцать. Совсем взрослая. Забыла старика. Так и не приехала, поэтому книга и пролежала в сейфе столько времени. Славу Богу, нашлась!

– Не будем проверять?

– Не обижайте меня, Алексей. Не настолько я еще развалина. – Молчание. – А теперь вам пора уходить, а мне пора отдыхать.

– Да, простите. Когда вам принести книгу?

– Не спешите. Тем более вы узнаете имя автора и тогда… Но не будем забегать вперед.

Он проводил меня до кованых ворот забора, где нас поджидал охранник, и ушел, оставив меня в сомнениях.

А что это было?

Это реально?

Почему все так театрально?

Как-то не так…

Домой я бежал. Не было усталости. Только бесконечно блуждающие вопросы мешали насладиться предвкушением от разгадки секрета незнакомки.

* * *

Терпения хватило раздеться, вымыть руки, налить горячий кофе и усесться в мягкое кресло.

Помедлил минуту.

Волновался. Как ребенок.

Разорвал золотистого цвета бумагу, и обнажилась книга с серым тканевым переплетом, сверху золотым тиснением написано: «Роза Миронова», ниже – «Дьяволы и Боги». Под названием романа был вшит черно-белый крохотный рисунок, на котором изображена спящая на кровати девочка, укутанная в одеяло, а над ней витают сновидения, где она среди одуванчиков бежит прямо к церкви.

Роза?

Миронова?

Отложил книгу. Руки дрожали. Подтянул к себе ноутбук. В интернете – ни одного упоминания о писателе фантастики Розе Мироновой. Ни одной книги, соответственно, ни одного отзыва. Даже предсказуемо.

Черт!

Выругался забористым матом, если что. В книгах не люблю мат.

А потом застыл от одной очевидной истины: если она никогда не печаталась, то тогда почему у Геннадия в сейфе хранилось коллекционное издание книги, сделанной под заказ?

Он знаком с ней.

Встреча – не случайность. Разговор в парке – как предлог узнать меня. Но зачем?

И так ли это?

Отбросив ноутбук, я поспешно начал одеваться, готов был бежать к старику для пояснения.

Сколько можно мне морочить голову!

Но остановился, бросив взгляд на книгу. Может, сначала попробовать отыскать ответы в книге, прежде чем тревожить Геннадия?

На первой же странице – после оглавления – я нашел послание. Лист бумаги в клеточку, сложенный в ровный квадрат, на четыре части.

Развернул: мелкий шрифт, аккуратный и разборчивый.

Начал читать.

* * *

«Привет, Алексей.

Если ты читаешь это письмо, значит, дедушка доверился тебе. Проникся. И убедился, что ты по-настоящему любишь меня (он подумал, что я совершенно точно с ума сошла). По крайней мере, таков у нас был договор.

Еще раз извини, что ушла и заставила страдать. Я не хотела, а хотела, если бы была моя воля, остаться с тобой. Это правда. В этот раз я не вру.

И в этот раз будет только правда. Ни капли вымысла и лжи.

Настоящее имя… Вероника. Я ненавижу это имя. Поэтому для родных и знакомых я либо Вика, либо Виктория.

Не было ни травмы спины, ни приемных родителей, ни проблем в общении со сверстниками до семнадцати лет, ни снов, в которых я спасала людей.

Как ты понял, я из богатой и интеллигентной семьи, в которой главенствовали любовь и уважение, привитые старшим поколением.

Училась хорошо, но без усердия. Любила плавать, получала ворох золотых медалей и уважение в школе. Каждую субботу ходила в кружок юного писателя. В каникулы путешествовала по миру с многочисленными подружками.

Но сейчас я – сирота.

Родители, Мария и Владимир, младший брат Станислав и всеми любимая, самая добрая женщина на свете бабушка Жульен разбились, когда летели из Парижа в Москву.

Билеты были куплены на всю семью. Но незадача – перед самым отъездом я заболела пневмонией, дед остался со мной, а они улетели.

Навсегда.

Все еще не оправилась. Жжет в груди, ноет рана. Не могу отпустить их. Как и дедушка, который, хоть заверяет меня, что надо жить дальше, сам остался в прошлом.

Пять лет – в прошлом. Как во сне.

Институт не закончила. Отказалась от денег (почти отказалась). Отказалась от прежней гламурной и веселой жизни. Вычеркнула друзей из жизни (странно, но когда случилась беда, друзья перешли в разряд знакомых).

Стала работать волонтером – помогать тем, кому еще можно помочь. Моталась по разным континентам. Искала в чужих глазах – ответы. Истину. Путь. Убегала от боли. От любви. От всего.

Даже на Новый год не приехала к одному-единственному родному человеку.

Плохо спала по ночам.

Писала сказки, чтобы хоть как-то скрасить одиночество, которое особенно давит, когда наступают сумерки.

Худела на глазах. Думала, от нехватки сна и еды.

А потом я упала обморок. Второй раз. В третий.

Вернулась домой. Прошла обследования – и…

… не хочу писать о своей болезни, которая прогрессирует. Только не сейчас и не в этом письме. Места все меньше на пожелтевшем листочке, а так хочется поговорить о тебе, о нашей, не боюсь этого слова, волшебной встрече.

Честно, незабываемая ночь была.

Ночь, когда я снова стала счастлива (ты открыл мне глаза, чтобы я увидела тебя и то, что меня окружает… как ты это сделал, все еще не пойму). Раскрыла душу (и пускай тебе не смущает, что моя правда была завуалирована в сказку), влюбилась, почувствовала себя настоящей, живой – женщиной, которую хотят и желают. И помогла тебе (искренне верю, что ты найдешь силы двигаться дальше, потому что в тебе есть то самое, неуловимое и незримое – воля и природная сила, чтобы наполнить наш мир новыми красками).

Жаль, что пришлось ранить – уйти, не попрощавшись.

Так надо было. И я предупреждала, даже уговаривала. А потом не могла, потому что что-то почувствовала. Дрожь. Волнение. Теплоту.

Тебя.

Теперь ты знаешь правду. Почти всю правду обо мне (про мою напасть спросишь у деда, он расскажет).

Не знаю, что ты будешь делать. Какой путь выберешь. Их несколько…

Знай только одно: я люблю тебя!

Твоя Виктория».

* * *

За окном ночь. Без трех минут два. Читаю уже в седьмой раз письмо; курю; в глазах – слезы; душа – рыдает; а внутренний голос орет: «Собирайся! Беги к старику!»

Утром, утром, утром.

Смяв бычок в пепельнице, иду умываться. Смотрю в зеркало. Глаза красные, под ними – синяки от недосыпа. Трехдневная щетина. На голове – черт-те что.

Не жди утра. Путь у тебя один. Ты выбрал его, когда пригласил ее выпить кофе.

Вызвал такси, наспех оделся и вышел под моросящий дождь.

В такси думаю только о ней, глядя сквозь ночной город.

Бедная, бедная девочка.

Как можно жить с такой болью, с такой невосполнимой утратой?

Потерять всю семью за один вечер – даже не укладывается в голове. Одна мысль заставляет сжаться в клубок, задрожать, закричать.

– Она не потеряет меня, – шепотом проговорил я, пребывая в тумане.

– Что? – откликнулся таксист армянского происхождения.

– Ничего.

У закрытых ворот стоял минут десять, пока охранник дозванивался до Геннадия и удостоверился, что меня можно пустить в столь поздний час.

Шел как в тумане: все скрылось в дымке, видно дорожку, уходящую в бесконечность, и уличный фонарь, под которым стояла черная фигура.

Остановился в трех шагах от Геннадия. Молчим и смотрим друг другу в глаза. Не двигаемся. Он видел спасательный маячок для заблудшей души единственной внучки, я видел сильного духом человека, которого не сломило под гнетом судьбы.

Во мне порыв его обнять.

И я – обнимаю, не говоря ни слова.

Зачем слова?

Он плачет.

Я – тоже, в себе.

Глава 3

Бархатный греческий сентябрь – это нечто! И не жарко, и не холодно. Туристов у берегов моря можно посчитать на пальцах; в самом море – и того меньше. Конечно, на базарах и достопримечательностях ожидаемая толкучка, но терпимо. Греки радушны, приветливы; располагают к себе, всегда готовы искренне помочь.

С первого дня влюбился в Грецию. Культура, атмосфера единения и покоя, местные красоты. Все слилось воедино – в музыку морской стихии – и запало в душу.

Великолепно!

Прям ворох эмоций – и они вырываются наружу. В ее глазах я полный идиот. Она успокаивает меня, смеется, говорит, мол, никакой я не идиот, просто большой ребенок, который открыл для себя новый мир.

Нет, правда, идиот, прожил до проступающей лысины на макушке и ни разу не был за пределами России. Чувствовал себя астронавтом, прибывшим на другую планету.

Все в новинку.

Катание на частной лодке вдоль моря. Быстрая езда по серпантину на арендованной машине, на которой мы проехали десятки городов и деревень. Древнегреческие руины – особенно взбудоражил Афинский акрополь. Погружение с аквалангом на дно Эгейского моря. Свежая морская еда в простых и недорогих тавернах.

Сегодня мы остановились в Афинах и покатались на велосипедах вокруг культурного центра Ньярхос. Она посетовала на узкие велодорожки и жителей, которые ходили по ним; я даже не обратил внимания: фонтаны, оливковые деревья, необычная архитектура парка, современные постройки – не до узких дорожек. Не до ворчания!

– Как себя чувствуешь?

– Немного устала.

– Может, в отель?

– Не хочу. Хочу понежиться в твоих объятьях.

– Это запросто, – я улыбнулся и обнял Викторию.

– Не так.

– Не так?

– Надо поехать к морю. Лечь на пляже – и нежиться.

– Ааа… тоже без проблем. Хватаем железных коней и – в путь! Ты точно не устала?

– Точно-точно. И хватит.

– Что хватит?

– Слишком сильно заботиться обо мне. Я уже не больна. Помнишь?

– Помню.

– Год прошел.

– Помню.

– И за год…

– Помню. Все помню.

– Не обижайся.

– Нет такой привычки.

– Есть, просто хорошо скрываешь.

– Есть, – согласился я.

– Я люблю тебя.

– Знаю. И я – тебя.

– Знаю.

– Поехали?

– Если будешь вести себя как паинька и нежить меня так, как я люблю… То обещаю раскрыть свой маленький секрет.

– Заманчивое предложение.

* * *

Мы нашли укромное местечко, где туристов было мало, а морских ежей много. Искупались; точнее сказать, окунулись и обратно на пляж – такова цена за уединение.

Легли на плед, глядя друг другу в глаза; Виктория грациозно обвила меня ногами и поцеловала солеными губами.

Было хорошо. Объятья и поцелуи. Шум волн. Трепавший волосы морской ветерок. Взаимопонимание. Чистое голубое небо, в котором главенствовали чайки. И любовь – взаимная, такая необходимая, исцеляющая.

Что может быть лучше, подумал я.

– Ты утаила какой-то секрет от меня. Помнишь?

– Не могу решиться.

– Только не говори, что тебя преследует отец из сновидений, который оказался прислужником дьявола и хочет…

– Сказки закончились, – перебила Виктория.

– Даже так. Что-то серьезное.

– Очень.

– Тогда сделай глубокий вздох – и скажи.

Она набрала в легкие морского воздуха, выдохнула и сказала, что беременна.

07.03.2019Пряхин Василий