- -
- 100%
- +
– Доброту только грубые и недалекие люди могут окрестить слабостью.
– Предлагаешь быть ласковой с ней? – она кивнула в сторону двери палаты. – Это все равно, как если бы я в выходном платье копала грядки на даче.
– Как только вы скажете ей доброе слово, так сразу волей-неволей станете другим человеком. Жестокость не красит, она изуродует вашу молодость, потом душу, а потом и тело.
– Типун тебе! – глаза Елены округлились. – С какого бодуна тело-то? Во дает. И вообще, я уже взрослая, поздно переделывать.
– Грубость и ложь – материи не врожденные, а приобретенные. Вы слишком долго засиделись в подростковом возрасте, разучились просто разговаривать с матерью, обсуждать обычные житейские дела. Зачем же плевать в нее змеиным ядом. Лена, – Денис понизил голос, – не стесняйтесь иногда цепляться за юбку матери. Представьте, что вы в возрасте, когда были вдвое меньше ростом, протяните ей руки и просто, без этого вашего жуткого жаргона, попросите у нее прощения, скажите ей всю правду.
– Ну ты, чел, удивляешь меня.
– Чему действительно следует удивляться – это тому, как ваша мама до сих пор умеет сдерживать свой гнев и не спустить с вас три шкуры, не надрать задницу как следует.
– Ого! – воскликнула Лена. – Ты знаешь такие словечки?
– Извините, я просто подумал, что с их помощью мои мысли будут вам более доступны. Впрочем, рад был бы ошибаться. На нашей планете живет около восьми миллиардов людей, но лишь один человек из них – самый близкий вам, и этот человек лежит с больным сердцем за этой дверью. Можно и дальше измываться над матерью, а можно жалеть и любить ее. На самом деле для порядочного человека нет выбора между этими вариантами. В противном случае он непорядочен.
– Я непорядочна? Да кто ты такой вообще, чтобы судить обо мне?
– Просто человек с больной головой, которого легко обидеть.
Елена усмехнулась. Казалось, она выпустила пар и после этих слов несколько смягчилась.
– А теперь главный вопрос: зачем вы устроили эту комедию со свадьбой? – неожиданно в лоб спросил Денис.
– Почему комедию? – опешила Елена.
– Никакой любви у вас с этой девушкой не было и нет. На этот раз в вас сидит еще один враль. Так что же за авантюру замыслили с вашей подружкой, или кто она вам приходится?
Елена глубоко вздохнула, уставилась в окно, подумала: «Вот пристал, блин, как банный лист», однако сама не могла точно определиться: прекратить неуместные вопросы этого больного или приоткрыться ему.
– Душа требует экшена. А что, поюморить нельзя? – наконец призналась она.
– Ну что вы, никто не должен жить без юмора. Никто. Но ваша мама не заслужила шуток, вызывающих у нее слезу и спазм. Все же ответьте мне, пожалуйста, зачем устроили этот балаган?
– Есть у меня один бой, но, боюсь, матери он не понравится. Вот я и решила прикинуться лесбиянкой. После этого ей любой парень будет по душе.
– На несколько ходов продуманная партия, – Денис недовольно покачал головой. – Не думайте, что ваша мама выжила из ума.
– Мрак пополз, – Елена устало возвела глаза вверх. – Да я так и не думаю, – уже спокойно добавила она.
– Лучшее лекарство сейчас для нее – это вы, Лена. Когда-нибудь материнство научит вас смотреть на ваши сегодняшние поступки иными глазами. Скажите маме, что глупо пошутили, извинитесь, поцелуйте ее. Или вы торопитесь высечь ее лицо на мраморной плите?
– Хватит жужжать. Все понятно, – Елена скривила лицо. – Не маленькая. А ты интересный чел, – она смерила Дениса любопытным взглядом. – Как звать-то?
– Денисом с утра величали.
– Ну, живи, Денис. Ты вообще-то ничего, только больно занудный. Слишком правильный. Это тебе помешает в жизни. Попомни мои слова.
– В вас говорит логика пылкой молодости, – улыбнулся Денис.
– Бывай, – Елена лихо развернулась на каблуке. – Будет плохо – пиши в личку, – бросила она через плечо.
Денис подкрался к двери, принял подслушивающую позу. Елена что-то говорила извиняющимся тоном, но слова ее он разобрать не мог. Очнувшаяся будто после обморока, Антонина Андреевна дала себе разрядку, выплескивала на дочь весь гнев, что заполонил ее сердце.
– У тебя совесть есть? – сердито спросила она в конце своего возмущения, но сердилась уже как-то негрозно. Извинения дочери, видимо, все же затягивали постепенно внезапно открывшуюся ее рану.
А Елена смеялась, смеялась от души, ей и впрямь было весело, потому как разницы между больной и здоровой матерью она по-прежнему тонко не ощущала.
– Чего зубы то скалишь? – возмущалась Клавдия. – Ишь, потеху устроила. Тьфу, ржава тачка!
СОСЕДИ ПО ПАЛАТЕ
Помимо Дениса в палате было еще двое больных. Один из них – Георгий, непосредственный молодой человек лет двадцати пяти. Несколько странная личность. Странность его заключалась в неудержимой настойчивости поиска мертвых душ. В прямом смысле мертвых душ, поскольку проявлял повышенную заинтересованность к ушедшим в иной мир больным в стенах больницы. Достаточно было легкого дуновения слуха о чьем-либо летальном исходе, как его сдувало с места, и он шнырял по разным отделениям в поиске отошедшей души. А если ему удавалось еще и присутствовать при перевозке трупа, то искренне считал, что ему повезло, что день не пропал даром.
После очередной подобной трагедии он возвращался и с видом человека, хранящего сенсационные новости, вставал посередине палаты в позе Наполеона. Однако его, как правило, не замечали. Он кашлял со значением, но и тогда никто не обращал на него внимания. Тогда он начинал тихо мычать, тяжело вздыхать – и опять же отсутствие ожидаемых реакций. Тут он не выдерживал: «Лежите? Отдыхаете? А между тем, того, мы потеряли еще одного нашего брата». После этого он начинал расхаживать по палате, рассуждать с видом знатока о последствиях той или иной болезни, без умолку болтая о симптомах, предшествовавших последнему вздоху, стараясь, чтобы его суждения по возможности выглядели убедительно.
И как не осуждали его соседи за бессмысленный сбор печальных известий, поползновения свои он не оставлял. Более того, на бросаемые ему возмущения «Тебе русским языком толкуют – кончай с этими глупостями, и без того тошно!» он лишь морщил лоб, тужась понять: как же им не интересно, кто помер и по какой причине? Этот феномен был выше его разумения. Примерив на себя обиженное выражение, он уходил, но через некоторое время опять вихрем влетал, нагруженный скорбными вестями. Соседи, имеющие несчастье разделять с ним одно помещение, успели быстро составить себе мнение о нем, и едва ли оно было благоприятное. Помимо этого, Георгий оказался и любителем шахмат. Любителем в прямом и переносном смысле, поскольку играл неважно, часто проигрывал, после чего переживал и замыкался в себе. И все же он был чем-то мил.
Со вторым соседом – Валерием Павловичем, полковником в отставке в возрасте около шестидесяти лет – Денису более повезло. Высокий, подтянутый, с мягкими чертами лица, с неровными мазками седины, он передвигался медленно, с большой осторожностью, будто мышцы его тела потеряли ловкость, упругую подвижность. Но чаще он лежал на койке поверх одеяла с книжкой в руках или стоял у окна с замкнутыми в замок пальцами.
Апрель ознаменовался для него из ряда вон выходящим открытием – в его мозгу поселилась злокачественная опухоль. Предполагалось, что он в мае поедет на отдых в Египет, после чего приступит к работе в качестве консультанта в институте военной политики. Но планы резко изменились – его оперировали. Теперь же, по словам доктора Левинского, у него «прослеживаются положительные тенденции». Однако тяжелый, из-под бровей взгляд полковника выдавал, что он терзает себя лишь ему ведомыми мыслями. Мыслями не легкими, шершавыми. В эти мгновения плотная тень ложилась на весь его облик, и эту тень набрасывали раковые клетки. Случалось, что он с силой зажмуривал глаза, сжимал губы, и этим перекошенным лицом оглашал съедающую его изнутри боль.
Появление в палате нового больного, казалось, несколько взбодрило его. Достаточно было открытой улыбки Дениса, только пришедшего в сознание после операции, чтобы расположить Валерия Павловича в пользу молодого человека.
– Приветствую вас, коллега, в нашей обители, – поздоровался с ним полковник.
Денис медленно прикрыл глаза и кивнул, отвечая на доброжелательное приветствие.
– Все будет в порядке, – продолжал полковник. – Организм молодой, со всем справится. Вот только лицо у вас пока еще красное. Как осенний кленовый лист.
– Хорошо – не зеленое, – трудом пошевелил губами Денис.
– Ха-ха! Верно, лучше, – рассмеялся полковник.
Первый день их знакомства связал их перекрестными рассказами о себе. Они добродушно подшучивали друг над другом, иронизируя по поводу причин госпитализации каждого, – и эти подтрунивания воспринимались без всякой обиды. Полковника было не узнать: он, не рисуясь, посвящал Дениса в историю своей карьеры в армии, рассказывал о смелых решениях, которые принимал в критических ситуациях. Вспышки воспоминаний на время заглушали назойливую боль в голове, не оставляющую его ни на минуту, и потому он был рад возможности пообщаться с приятным ему собеседником.
Вернувшись в палату после примирения Елены с матерью, Денис застал своих соседей за игрой в шахматы. Они сидели на кроватях, склонились над доской, почти прилепившись головами. Но если полковник сидел неподвижно, то Георгий перебирал ногами, точно горячий конь, готовый рвануть с места, как только хлыст опустится на его круп, раскачивался взад-вперед. Со стороны было видно, как накрывшее его волнение путало логику его мышления, мешало хладнокровной оценке сложившейся позиции. При этом он еще успевал вести разговор как бы за двоих, комментируя свои ходы и ходы полковника. Разговор этот выглядел богатым на разные намеки.
– Ага, вы решили лишить меня слона, – озвучил свою догадку Георгий. – Не выйдет. Мне он еще пригодится. Закроем его конем.
Оп передвинул фигуру на светлую клетку и принялся вновь энергично раскачивать свое туловище. Денис не силен был в шахматах и в другой раз прошел бы мимо играющих с полным равнодушием, но слова Георгия, переведенными новыми способностями Дениса на язык эмоционального состояния человека, связанного с острым желанием скрыть потаенные истинные мысли, заставили его остановиться и обратить взгляд на доску. Полковник поднял взгляд на Дениса, тот, находясь за спиной Георгия, покачал отрицательно головой и приложил указательный палец к губам.
– Погоди, Георг, – обратился полковник к сопернику, – я на минутку отойду.
Денис вышел из палаты, полковник вслед за ним.
– Валерий Палыч, – тихо пояснял Денис, – не разбираюсь в этой вашей игре, но хотел бы предупредить вас, что последний ход Георга связан не с защитой слона, а с чем-то другим. Он пытается увести ваши мысли в другую сторону.
– Чудной ты парень. Не успел войти, а уже советы даешь. Пойду, а то Георг переставит какую-нибудь фигуру. Ты его знаешь, такое прежде бывало.
Полковник вернулся, занял прежнее место.
– В туалет ходил? – небрежно спросил Георгий.
Но в интонации его Денис углядел стремление прикрыть не отпускающее Георгия волнение по какому-то поводу. По всей видимости, по поводу страстного желания одержать во что бы то ни стало верх над соперником.
– Нет, стараюсь пореже заглядывать в это заведение, – ответил полковник. – Какую грязь там разводят. Некоторые вообще не смывают за собой. Рядом ершик стоит, для чего? Возьми, потри немного для чистоты. Нет же … Вот ты, Георг, пользуешься ершиком? Скажи честно.
– Нет, – все еще раскачиваясь и не сводя глаз с доски, ответил Георгий, – я бумагой вытираюсь. Так, того, удобней.
Несколько мгновений заполнились немым молчанием, но затем Денис и полковник одновременно взорвались громким смехом, не ослабевающим в течение минуты. А Георгий недоуменно смотрел на них и все спрашивал: «Чего вы? Чего вы, того? Ну скажите, чего?»
– Ничего, – чуть успокоившись, но продолжая трясти головой в смехе, ответил полковник. – Фу, уморил. Так что говоришь, решил слона защитить. Валяй, защищай.
Полковник погрузился в размышления, взгляд его устремлялся с одного угла доски на другой, выражая мысленные передвижения деревянных фигур. Вдруг лицо его застыло, весь он выпрямился. Предупреждение Дениса, которому вначале он не придал сколь-нибудь существенного значения, пробудило в нем какие-то мысли, и они, похоже, дали свой результат.
– Интересная защита у тебя получается, хитрец. Еще пару вынужденных ходов и я или потерял бы ладью, или нарвался бы на гарде.
Мягким движением он укрыл коня противника в своей ладони, поставил на его место своего слона, а после потери этой фигуры передвинул ладью на свободную вертикаль, недвусмысленно обозначая намерение прорваться следующим ходом в глубокий тыл белых. Георгий изумленным взором оценивал вновь сложившуюся на доске ситуацию, будто ему было невдомек, при каких таких обстоятельствах сложился шахматный узор, который не сулил ему теперь благоприятного исхода. Его мучило сознание, что он, по-видимому, совершил непростительную ошибку три хода тому назад.
– Валерий, – Георгий попытался изобразить хорошую мину при действительно плохой для него игре, – предлагаю, того, ничью.
– О-хо-хо! Благодарю, любезнейший, но нынче могу принять от вас лишь полную капитуляцию.
– Да будет вам, – горячился Георгий. – Ничья – нормальный исход для этой партии.
– Ты неплохо держался, Георг, – спокойно заключил полковник. – В середине партии даже создал серьезную угрозу, но в одном месте потерял темп и допустил ошибку.
Однако оценка соперником своих способностей представлялась Георгию слабым утешением. Донельзя расстроенный, он приподнял своего короля и швырнул его в стан черных фигур, сбросив некоторых из них на пол.
– Я не нарываюсь на комплименты. Чай, того, не жеманная девица.
– Ну-у, – протянул полковник, – это уже никуда не годится. Позволь напомнить, что правилами игроку запрещено наносить ущерб шахматам.
– Я по-джентельменски предложил вам ничью, – громко обижался Георгий, – а вы … Это тоже, того, никуда не годится.
– Опять же напомню, – спокойно реагировал полковник, – правила запрещают беспокоить соперника, в том числе настойчивыми предложениями ничьей. Уже этими действиями ты, Георг, давно был бы признан судьей побежденным.
– Как бы не так! Побежденным. А выходить, того, из-за доски можно? Вы выходили и тем самым сбили, того, мои мысли. А он нате, ходит туда-сюда. Это, может, тоже, того, меня беспокоило.
– Игрокам разрешается выходить из-за стола, – невозмутимо разъяснял полковник. – Не разрешается только покидать игровую зону. А последняя включает в себя и туалеты, и зоны отдыха. Так что меня нельзя упрекать в нарушении установленного регламента.
– Жорж, – решил вставить слово Денис, – по складу твоего характера ты поход на людей, склонных видеть все в мрачном свете. Взгляни на все под другим углом. Ты проиграл, но приобрел опыт. Ты же сам почувствовал, в каком месте допустил ошибку. Значит, обогатился новым знанием.
– Ну вот еще один! – возмутился Георгий. – Теперь уже яйца, того, курицу учат? Сам-то смекаешь чего в шахматах?
– Чего ты злишься? – улыбнулся мирно Денис. – Можно подумать: такой несдержанный.
В палату вошла медсестра Люба, обычно притягивающая к себе долгие взгляды даже малоподвижных больных так называемого сильного пола. Что ж с того, любоваться складной женщиной – не преступление.
– Ну, петухи, чего раскукарекались? – повысила она голос. – Обедать пора. Подкрепитесь, глядишь и подобреете.
– И то верно, – глубоко вздохнул полковник. – Георг, собирай свое хозяйство, – он кивнул в сторону шахматной доски. – А в другой раз я еще подумаю, играть ли с тобой. Буйный он у нас, – пояснил он медсестре. – Не любит проигрывать.
– Мы ему успокоительные пропишем, – подмигнула Люба, на что Георгий буркнул что-то вроде: «Как же, это вам надо, того, успокоительные». Сильно уязвленный проигрышем, он торопливо покинул палату в растрепанных чувствах.
После обеда полковник заснул, Георгия где-то носило, а Денис маялся: дремота не приходила, читать не хотелось. Он взял с тумбочки полковника карандаш, блокнот, раскрыл его на чистой странице, положил на колени. Резко, почти грубо наметил грифелем овал – будущее лицо полковника, за ним лишь намекнул на прямоугольную подушку и спинку кровати. На вытянутой руке оценил странные для стороннего взгляда геометрические фигуры, и после некоторого размышления начал рисовать с натуры спящего соседа. Его рука уверенно перемещалась над листком, грифель подчеркивал детали, только намеченные ранее, усиливал эффект света и тени изменением нажима на бумагу. Рисунок все более насыщался верной передачей деталей, которые Денис не столько видел, сколько чувствовал. В какой-то момент у него перед глазами мелькнула картина, изображающую пожилую пару на фоне старинного здания под зонтом, купол которого покрыт мохнатыми взрывами тяжелых дождевых капель. Он даже знал ее название – «Угол Арбата». Откуда? Где видел он эту картину? Он не мог найти ответа. По мере того, как он рисовал, его охватывал азарт и даже явилось видение, будто завершенный портрет спящего больного в массивной раме выставлен на какой-то художественной выставке, и это видение доставило ему удовольствие. Портрет и впрямь получался будто осязаемым.
– Письмо пишешь? – неожиданный вопрос полковника вывел Дениса из размышлений.
– Так, рисовать попытался, – Денис перевернул блокнот.
– Ну-ка, покажи, – заинтересовался полковник.
– Ерунда все это, – сопротивлялся Денис.
– Покажи, прошу.
Денис нехотя протянул блокнот. Полковник долго изучал портрет, а Денис был поглощен мыслью, понравится ли его рисунок. Когда же миновали первые эмоциональные впечатления полковника, он признался, что находит сходство исключительным, и поинтересовался, откуда у Дениса взялись такие замечательные художественные способности, но тот только пожимал плечами, не зная ответа.
– Да ты просто подлинный художник, – продолжал восхищаться полковник. – Теперь буду знакомым рассказывать, что удостоился жить какое-то время в тени настоящего таланта.
– Будет вам, Палыч, – отмахнулся Денис. – Впрочем, услышать такое признание из ваших уст – дорогого для меня стоит. Скажите лучше, как чувствуете себя?
Полковник нахмурился:
– Плохо. Иногда такое чувство, словно тысячи змей жалят мозг. И на душе скребет невыносимо. Все одно к одному.
– Что-нибудь дома?
– Можно сказать и дома. Никогда не знаешь наперед, кто станет твоим врагом. Но уж точно не думал, что им окажется родная дочь.
– Как дочь? Ваша родная дочь?
– Вот именно. Жесткая уродилась. Никогда не видел, чтобы она плакала по какому поводу. Как, впрочем, и чтобы смеялась от души.
– Отчего ж так?
– Не знаю. Отчасти, думаю, оттого, что упустила в свое время несколько претендентов на ее руку. Все порхала бабочкой. Вроде, и парни были порядочные. Потом стала злиться, ощущать неудовлетворенность, будто ее никто не может оценить по-настоящему. Ну а мужики, сам знаешь, тянутся к более веселым, спокойным характером. Стала какой-то жадной, все разговоры с ней сводились к тому, что хочет жить в роскоши. Втянула меня в войну по разделу дачи. Отпиши, говорит, мне ее и все. Совсем потеряла голову и меня извела. Конечно, если спокойно поразмыслить, то понятно: пока молода хочется и одеваться красиво, и не жаться по мелочам. Но дача – это моя родина, моя отдушина, последняя заводь, напоминающая каждым кустиком, каждым предметом о жене.
– Извините, я не знал. Как же так можно, – сокрушался Денис. – Она должна расплачиваться с вами любовью, уважением, по крайней мере. Тем более, когда матери нет рядом.
– Любовью, – взгляд полковника потускнел – Нет у нее для расплаты такой разменной монеты. Живешь так один, без радости. Второй год уже не видимся, только по телефону раза три общались. К себе в гости не пускает и ко мне не хочет заглянуть. За неделю до госпитализации заявила, что у нее дитя. Как кипятком ошпарила. Откуда ребенок, от кого? Я и понятия не имел, что она была в положении. Хоть бы словом намекнула. Я ей все готов отдать. Говорю: подожди только с дачей. И так тебе все достанется. Недолго, чувствую, мне осталось.
– Будет вам, Валерий Павлович, – сморщился Денис. – Что вы в самом деле.
– Чего там. Не сори пустыми словами. Я не боюсь ее … с косой-то … Знаешь, угасание, оказывается, дьявольски трудное занятие. Стал замечать, что радуюсь обыденным вещам. Например, как идет какая-нибудь парочка, или как деревья царапают облака. Наверное, потому что уже не суждено вернуться к обычной жизни.
Денис слушал полковника, читал в нем угнетение сознанием горькой правды о своем состоянии, и ловил себя на мысли, что остерегается в розовых тонах оценивать завтрашние будни этого ставшего симпатичным ему человека. Это подводило бы кго к мучительно неприятному заключению.
– Это замечательно, – Денис старался придать своему голосу бодрость. – Было бы хуже, если бы вас охватило полное равнодушие. Значит, обманем ее, которую с косой. Не зря говорят: не обманешь – не проживешь.
– Память никудышная стала. Все забываю, – жаловался полковник. – Иногда как бетонной плитой придавит, не вспомню, что делал час назад.
– Врачи рекомендуют кроссворды разгадывать. Говорят, что укрепляет память. А давайте проверим. Вы помните, например, номер телефона вашей дочери?
Полковник сосредоточился, вспоминая про себя цифры, и кивнул утвердительно. По настоянию Дениса он произнес их вслух дважды.
Неожиданно явился из разведки Георгий и принес с собой атмосферу шумного волнения. Видно, дело было спешное, иначе он не влетел бы, как ураган. И, действительно, он не скрывал, что его распирают новости, исходящие из хирургического отделения.
Настроение, при котором проходил разговор между Денисом и полковником, уже едва ли соответствовало вмешательству назойливого соседа. Полковник успел крепко сомкнуть глаза, его грудная клетка не выдавала каких-либо признаков дыхания. Денис скорбно перекрестился. Георгий резко затормозил и в изумлении прикрыл рот ладонью.
– Да вы чего? – едва слышно произнес он. – Неужели, того …?
– Ну, чего уставился? – не выдержал полковник, приоткрыв один глаз. – Не сейчас помру, не сразу.
– Живой, стало быть, – Георгий погрозил ему укоризненно пальцем.
– Похоже, в нашей палате ты обречен на неудачу, – серьезным тоном выдвинул Денис.
– Представляете, – вновь бодро докладывал Георгий, – только мужик, того, проводил свою жену, как через час дал дубу. Говорят, од одного почти вылечили, а у него, того, тромб оторвался. В одночасье, того!
– Георг, – полковник приоткрыл второй глаз, – пощади. Тут люди здоровье пытаются вернуть, вот только тебе некогда болезнь свою лечить.
Но то были напрасные слова. Георгий был целиком поглощен собственными мыслями.
– Соседи-то думали, что заснул, – продолжал он, – ходили-ходили на цыпочках, чтобы, того, не разбудить его, а тот уже, того, почти трупными пятнами пошел.
– Ну ты подумай, как об стенку горох, – возмутился Денис. – Ты у нас на испытательном сроке. Смотри, доведешь до ручки – заменим тебя на другого.
– Ага! – с вызовом воскликнул Георгий. – Если вам кажется, что тут у вас для меня, того, неподходящее место, так посмотрели бы, какие тяжелые в других палатах. Я всю округу во как знаю, – он прочертил пальцем по горлу. – Кто под себя, того, ходит, кто стонет по ночам. Рты разинули бы. А то туда же, «испытательный срок»,– скривил он лицо.
Денис заскрипел кроватью, укладываясь на бок.
– Ладно, так и быть, не будем менять тебя, – решил Денис. – А то получится «шило-на-мыло».
Эти слова были восприняты Георгием как знак доброжелательства, но все же пробубнил недовольно:
– Премного благодарен за вашу оценку. Но я ни у кого, того, одолжения не прошу. Сдается мне, что вы специально легли в больницу, чтобы, того, оскорблять меня.
– Жорж, – Денис подложил под голову руку, – вашему поведению нет никакого оправдания. И только то обстоятельство, что вы – тонкая, ранимая личность, спасает вас в наших глазах от полного разочарования.
– Ты, того, чего сказал сейчас? – Георгий застыл, стараясь понять, не было ли у Дениса каких задних мыслей, когда давал ему характеристику.
– А вы, Палыч, не тратьте на него нервы, – посоветовал Денис. – Он у нас милый чудак. А чудакам легко живется.
– Не скажите, – не согласился Георгий, – одного чудачества, того, маловато будет. Оценку надо давать не по годам, а, того, по делам. Во мне еще кое-что имеется.
– Одних природа одаряет талантом. Чем же тебя, Георг, она наградила? – заинтересовался полковник.
– Большой смекалкой. Я бы мог получать такие прибыли, какие, того, вам и не снились.
– Может, у меня превратное представление о смекалке, но почему же ты тогда не обогатился? – протягивал свой интерес полковник.