Этнография севера Руси

Перхина (Антипина), Пашинская (Береговская), Антипина (Антипа, Перхина, Малая Херька), Федоровская (Халуй), Анциферова (Халуй) (по реке Индоманке);

Лебяжья пустошь (по ручью Пустынному);

Деминская (Дубининская), Матвеевская (Прочева) (по Шей-ручью);

Фалькова (у Ухтозера);

Анциферовская (Березник, Халуй), Кречетова (Панкратова), Агафоновская (Большая), Раковская (Уголь) (у Анциферовского озера);

Борисова Гора (Гора), Митина, Панкратово (Матвеево, Исаево), Иванова (Кирьянова), Блинова (Горка), Елинская (Кропачева, Новожилова, Ермолинская) (у Исаевского озера);

Анциферовская (Ананьина, Пужмозеро), Ермолино (Новожилово) (у Пужмозера).

В Каргопольском уезде чудское население было отмечено в 1316 по Лекшмозеру (Челмогора) в 53 км. от Каргополя. В 1349 римлянин Лазарь отметил на наличие в Обонежье у Мурманского монастыря чуди и лопи.

В 1535 к Чуди относили население Толдожского, Ижерского, Дудровского, Замошского, Егорьевского, Ополецкого, Кипенского, Зарецкого погостов в Новгородских землях.

Расселение чуди в Новгородских землях в 1535

Новгородцы

Список населенных мест Санкпетербургской губернии 1864 относил к чуди, на основании мнения петербургских ученых - водь, чье имя (ватия-лайзет) производили от слова "ваддья", значение которого не известно. Народ этот ближе к эстонцам, чем карелам. Водь проживала в Петергофском, Ямбургском уездах. При этом в приходских списках часть ее поселений названа ижорскими.

Народный орнамент. Водь

Расселение чуди в 1850.

Кроме того, чудскими названа часть поселений лежащих в русских районах по реке Луге - Пулково, Сола (Сала), Надеждина (Блекигоф), Мариенгоф, Кошкино, Захонье, Свейско, Жабино, Калмотка, Верино (Николаево), Кузьмино, Юркино, Кепи, Горка, Подога, Луцкая, Луцкое.

Официальная статистика отделяла чудь от води и эстов. По данным переписи населения 1897 в Ямбургском уезде (кроме води и эстонцев) насчитали 303 человека говоривших на чудском языке. Вепсов там не было.

В 19 веке ученые именовали чудью народы пермской группы без разбора, и водь, и чухонцев, и карел, и эстов. Хотя тогда говорить о мононациональном составе населения Эстляндии не имело смысла. Шло слияние нескольких народностей (в том числе славян-кривичей и германцев-датчан) в один эстонский народ. Учитывая массовое сокращение населения Новгородских областей в конце 16 века и начале 18 века, а также переселение из Финляндии, Эстляндии и Лифляндии в 17 веке, можно предположить ассимиляцию финскими поселенцами местного населения. Можно предположить, что имя чуди было дано финноизированной части местного населения новгородцами, а от них петербургскими ученым. В других же местностях наличие финно-угорского состава чуди не зафиксировано. Никакой эстонской чуди на территории Новгородских и Псковских земель вплоть до Чудского озера не было.

Вятский летописец упоминал на Чепце народы чудь и остяков. По преданиям, в этих местах находились чудские городища, и именно здесь находят бронзовые предметы, объединённые названием "Пермский звериный стиль". Специалистами всегда признавалось иранское влияние на искусство "Пермского звериного стиля".

Саамы, которые хорошо знали чудь, не смешивали их с карелами. По преданиям карел и саамов чудь - "душегубы лютые", каждое лето приходили с гор и убивали много людей. Саамский "чуте, чуде" - "преследователь, разбойник, враг".

В преданиях саамов указывается, что в давние времена на их земли приходила чудь белоглазая. Поверх одежды она носила железные латы, на головах - железные рогатые шлемы. Лица закрывали железными сетками. Страшными были враги, всех подряд вырезали. Подобная форма скандинавских викингов имела место лишь с 13 века.

Финно-угорские народы всегда рассказывали о чуди как о некоем ином народе. Коми-зыряне и пермяки, отличали себя от "настоящей чуди". Причина в соседстве, они знали чудь. Для коми-пермяков и удмуртов чудь - совершенно чуждый им по языку этнос, принимавший, как и новгородцы и вятчане участие в межплеменных распрях и войнах.

Описания коми говорят о необычно большом росте представителей чуди. Кроме чуди-великанов коми-пермяки выделяют другой народ маленького роста - чудов.

С преданиями о чудах связаны предания о народе сиртя (сихиртя, сирчи), обитавшем в тундре до прихода ненцев. По преданиям, сиртя были маленького роста, говорили, слегка заикаясь, носили красивую одежду с металлическими подвесками. У них были белые глаза. Домами сиртя служили высокие песчаные сопки, ездили на собаках и пасли мамонтов. Так же, как чудь, сиртя считались умелыми кузнецами и хорошими воинами. Встречаются упоминания о военных столкновениях ненцев с сиртя. Известны случаи женитьбы ненцев на женщинах сиртя. Ненцы отличали сиртя от себя, хантов и коми.

Академик И. Лепехин писал в 1805: "Вся самоедская земля в Мезенском округе наполнена запустевшими жилищами некогда древнего народа. Находят оные на многих местах: при озерах, на тундре, в лесах, при речках, сделанные в горах и холмах наподобие пещер с отверстиями, подобными дверям. В сих пещерах обретают печи и находят железные, медные и глиняные домашних вещей обломки".

Впервые ненецкие предания о сиртя, говоривших на языке, отличном от ненецкого, были записаны А. Шренком в 1837 в Большеземельской тундре. Ненцы были убеждены, что последние сиртя еще за 5 поколений до 19 века встречались на Ямале (1682-1757), а затем окончательно исчезли. Впрочем, А. Шренк приводил русское значение этого этнонима – "сибиряки".

Предполагают первоначальное значение слова чудь - "немцы", из готского "Тсиуда" - "народ". Как это соответствует финно-угорскому этносу неясно. Чудь (Thiudos) упоминается среди других народов присоединенных к готской державе 4 века и поэтому не являвшимся немецким. Иордан писал: "Германарих, благороднейший из Амалов, который покорил много весьма воинственных северных племен и заставил их повиноваться своим законам. Немало древних писателей сравнили его по достоинству с Александром Великим. Покорил же он племена: гольтескифов, чиуд, инаункс, васинобронк, мерен, морден, имнискар, рогас, тадзан, атаул, навего, бубеген, колд. (Golthescytha, Thiudos, Ina unxis, Vas ina broncas, Merens, Mordens, Imnisscaris, Rogas, Tadzans, Athaul, Navego, Bubegenas, Coldas)".

В пуранах указаны народы Куру (Kurus), Чедью (Chedyas) рядом с Вятса (Vatsa), в "Махабхарате" употребляется имя народа Чеди.

Таким образом, вырастает образ народа - могучего, богатого, независимого, отличающегося богатырским телосложением, обладающего сакральными знаниями и удивительными способностями. Часть его дала начало стране Rusia Alba (Белая Русь), а часть ушла в новые земли, и не только на севере. В Поморье (в Кеми) полагали, что чудь имела красный цвет кожи и ушла отсюда жить в Новую Землю. Уместно вспомнить, что жители древнего Египта (самоназвание которого было Страна Кеми) считали себя краснокожими переселенцами из страны Верхней Кеми.

Архаичная славянская этно- и гидронимия и проблема славянизации Русского Севера

О времени расселения финно-угров на Севере у этнографов и историков имеются различные мнения. Если речь идет о конкретном финском или угорском этносе, то его расселение на современной территории датируется 5 веком (ливы), 10 веком (финны), 15 веком (ненцы). Если же говорится об отвлеченном финно-угорском этносе, то его расселение относят к 3-2 тысячелетиям до н.э. Славянское расселение на Русском Севере большинство историков сдвигают к 9-12 векам. Для согласования позиций выдвигается версия наличия древневепсского субстрата, нашедшего отражение в преданиях о чуди, и его определяющем влиянии на этногенез Русского Севера (Пименов В.В. Вепсы: очерк этнической истории и генезиса культуры. М-Л. Наука. 1965).

Нами ранее неоднократно указывалось, что в настоящее время многие гидронимы Русского Севера не имеют надежной этимологии. Так название реки Вологда образуют от предположительно существовавшего финского термина «валгада» - «белая», но в финских названиях должен быть географический термин, к которому относится определение. Онега - название реки объясняют из финского «енойоги» - «стремительный поток». Но как объяснить название озера Онего, от которого как полагают, получила свое имя река. Пинега, правый приток Северной Двины, длиной в 800 километров. С 19 века название объясняется из финского «пиенега» - «малая река». Такие примеры можно было бы значительно расширить. Использование финно-угорской концепции историками и этнографами приводит к курьезам, когда они пытаются найти финно-угорские трактовки названий для рек, имеющих отличные, самостоятельные наименования в финно-угорских языках (напр. Вычегда – Ежва).

С другой стороны при анализе топонимов в центральных местностях Севера, например в Тарногском районе Вологодской области из 137 населенных пунктов, больших и малых, только 6 имеют не русские названия (МАИКЦ 6.1985). Это позволяет говорить, о том, что вклад финно-угорского субстратного населения в этногенез указанной территории был крайне незначителен, если имелся вообще. Тем более что зафиксирована волна переселения финно-угров из пределов Шведского королевства на территорию Русского государства в 17 веке.

Противоречивость данных, казалось бы, не дает возможности определить наличие или отсутствие славянского (или точнее северорусского) населения в эпоху предшествующую Киевской Руси.

Однако современная наука нашла индикаторы течения этнических процессов. Так академик Б. А. Рыбаков показал связь этнонимов славянских племен со временем их образования. «Деление племенных названий на исконные и на приобретенные в процессе позднейшей колонизации позволяет связать вопрос о датировке их с определением времени начала колонизации». (Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М. Наука.1982). Он пишет: «Особую важность приобретает определение времени сложения союзов племен. Нестор, описывая древнейшую историю славянства, применяет только имена союзов племен, не обозначая нигде мелких племен, но это не определяет начальной даты сложения союзов. Однако анализ текста Нестора может дать ответ на интересующий нас вопрос. До сих пор не обращалось внимания на то, что имена народов у Нестора делятся в основном на две группы: одни имена оканчиваются на -ане или -яне (поляне, мазовшане и др.) и, возможно, происходят от тех или иных топонимов, а другие на -ичи или -цы и имеют явно патронимическую окраску (радимичи, вятичи). С этим сходится и терминология западнославянских источников.

Главное состоит в том, что при нанесении обеих групп на карту выявляется интереснейшая закономерность: группы образуют две зоны - внутреннюю и охватывающую ее со всех сторон внешнюю зону.

Внутренняя зона (названия типа «поляне») совпадает с областью расселения славян в скифо-сколотское время, а внешняя зона (названия типа «радимичи») - с широкой областью позднейшей колонизации. Во внешней зоне встречаются имена племен, образованные по обоим принципам - как топонимическому, так и патронимическому, но патронимические мы находим только во внешней зоне колонизации. Внутренняя зона, совпадающая в основном с прародиной славян, знает только названия типа «поляне», «висляне» (три исключения: север, хорваты и дулебы) и совершенно не знает названий второго типа…

Б. А. Рыбаков. Локальные археологические группы I тысячелетия до н.э. в сопоставлении с размещением позднейших союзов славянских племен

Патронимическая форма названий племенных союзов находит подтверждение в легендах, записанных Нестором: радимичи происходят от некоего героя Радима, приведшего их на Сож «от ляхов».

Таким образом, основной процесс широкого расселения праславян падает на время после существования сколотского единства. Следовательно, исконные, топонимические названия племенных союзов (и сами союзы, разумеется) могут быть датированы первой половиной или серединой I тысячелетия до н.э.

Если археология помогла уточнению границ племенных союзов для времени их отмирания (Х-ХП вв. н.э.), то вполне закономерно обращение к археологическим данным для определения территорий племенных союзов эпохи их зарождения.

Рассматривая локальные варианты тшинецко-комаровской культуры первичных праславян и сопоставляя их с размещением славянских народов (союзов племен) у Нестора, мы обнаруживаем целый ряд географических совпадений для основных племенных групп.

Более того, привлекши локальные варианты сколотско-лужицких археологических памятников VI–IV вв. до н.э., мы увидим ту же самую картину: локальные варианты этой эпохи тоже соответствуют размещению Нестеровых народов и перечень их совпадает сперечнем вариантов тшинецкой культуры… Устойчивость географических групп на протяжении целого тысячелетия заслуживает внимания. Названия союзов в разное время могли видоизменяться». (Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М. Наука.1982).

(Отметим, что этноним «севера» известен как «северяне» (у переселенцев на Балканы), также кривичи известны как «криви» и «кривитены» (в их составе упоминаются «полочане» по реке Полоте и «смоляне» - С.Ж.).

Говоря о славянских народах (союзах племен) Б. А. Рыбаков относит их формирование к двум эпохам: названия типа «радимичи» он связывает с позднейшей колонизацией 6-7 веков, а названия типа «поляне» с тшинецко-комаровской культурой.

«Б. В. Горнунг ещё более определенно говорит об обособлении праславян в середине II тысячелетия до н. э. и прямо связывает праславян с тшинецкой и комаровской (более развитой вариант тшинецкой) культурами.

Обширная область тшинецкой культуры в её окончательном виде снова возродила представление о славянском массиве от Днепра до Одера в полном согласии с новейшими лингвистическими данными о времени выделения славян…

Б. А. Рыбаков. Праславяне в бронзовом веке (тшинецко-комаровская культура 15-13 в. до н.э.)

Таким образом, мы можем признать область тшинецко-комаровской культуры первичным местом объединения и формирования, впервые отпочковавшихся праславян, оставшихся на этом пространстве после того, как затихло грандиозное расселение индоевропейцев - «шнуровиков». Эта область может быть обозначена несколько туманным словом «прародина»…

Рассмотрим длительность исторической жизни каждой из культур, отраженных тремя картами: Тшинецко-комаровская – около 400 лет, Пшеворско-зарубинецкая – около 400 лет, Культура Прага-Корчак – около 200 лет. В итоге мы получаем около тысячи лет, когда ареал некоей этнической общности, отраженный на этих картах, был исторической реальностью. С этим мы поневоле должны считаться и сообразовывать с этой реальностью наши разыскания в области славянского этногенеза». (Рыбаков Б. А. Язычество Древних Славян. М. Наука. 1981).

«Создание однородной археологической (тшинецко-комаровской) культуры было результатом и материальным выражением процесса консолидации. Славянство того времени не было абсолютно монолитным — единая археологическая культура подразделялась на 10–15 локальных вариантов, которые могли соответствовать древним племенам или союзам племен, а возможно, и первичным диалектам праславянского языка (?).

Выбранная нами начальная точка отсчета славянского исторического процесса - середина II тысячелетия до н.э. - застает праславянский мир на уровне первобытнообщинного строя, но с достаточно богатым историческим прошлым: предки славян уже с V–III тысячелетий до н.э. знали земледелие, пережили в эпоху энеолита временный подъем, связанный с усилением пастушеского скотоводства, приняли участие в заселении огромных пространств и ко времени кристаллизации праславянского этноса они уже достигли определенного уровня культуры: их хозяйство основывалось на оседлом скотоводстве и земледелии с охотой и рыболовством в качестве дополнений; они жили оседло в небольших деревнях. Основные орудия труда делались еще из камня, но применялась и бронза (долота, шилья, украшения). Выделение дружинной прослойки внутри племени не документировано». (Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII-XIII вв. М. Наука. 1982).

Комаровскую культуру датируют 1500-1200 г. до н.э. или 16-8 в. до. н.э., тщинецкая культура датируется 15-12 в. до. н.э. (Археология СССР. Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М. Наука. 1987).

Обратимся теперь к Русскому Северу. У нас есть такие источники как «Степенная книга» и «Жизнеописания Стефания Пермского», сохранившее этнонимы народов проживавших здесь в 14 веке. Так «Степенная книга» в «13 степени» называет: «Сеже имена иноязычным странам и местом живущих около Перми: Двиняне, Устюжане, Вилежане, Вычегжане, Пенежане, Южане, Серьяне, Гангане, Вятчане, Лопь, Корела, Югра, Печера, Вогуличи, Самоядь, Пертасы, Пермь Великая, Гамаль, Чюсовая».

«Жизнеописание Стефания Пермского» сообщает: «Имена местом и странам и землям иноязычником, живущих в Перми и кругом около ся Перми: Двиняне, Устюжане, Вилежане, Пинегжане, Югжане, Сырьяне (Сыряне, Серьяне), Гайняне (Гаяне, Гайане), Вятчане, Лопь, Корела, Югра, Вишера, Печера, Вогуличи (Вогулицы, Гогуличи), Самоядь, Пертасы, Пермь Великая, глаголемая Чусовая». (Михайлов М. Описание Усть-Выма. Вологда.1851).

Отметим идентичность двух этих перечней, в которых среди иноязычных Стефану Пермскому народов названы и устюжане, и двиняне, и жители Печоры, и народ «гангане» или «гайняне» в верховьях реки Камы.

Некоторые авторы полагают, что лопь проживала по реке Лопве, притоке Косы, или в Слободском уезде у деревни Лопари. Реки с названиями Лопь-ю, Лоп-ва встречаются на Северном Урале. Но лопь обозначена соседней с корелой. Корелов в 14 веке размещают на Карельском перешейке и в сопредельной части Финляндии (Выборгская губерния). Рядом с ними, в Заонежье, еще в 17 веке, имелись лопские погосты. В Перми карелы неизвестны. А пертасов размешают на юге Коми-Пермяцкого округа.

Отметим, что к «иноязычным странам и местом» отнесены не только вогуличи и корела, но и двиняне, устюжане, вилежане, вычегжане, пенежане, южане, вятчане, которые в настоящее время считаются русскими. В ряде списков ганган (гайнян) заменяют галичанами. Александр Гваньини в 1581 в Вероне писал об области Устюг «они имеют собственный язык, хотя больше пользуются русским» (Известия Архангельского общества изучения Русского Севера. Архангельск. №1 1911).

Возможно, в 14 веке в этих землях существовали отдельные, самостоятельные славянские языки. В.И.Даль писал: «Говор вятчан впервые надоумил меня о происхождении болгарского последовательного члена, который, произведши с греческого; частицы от, ат, то, та, те прилагаются на Вятке не безразлично, а по родам...». (Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т.I-IV. М. 1978. с.LVIII). Либо для автора текста северорусские диалекты звучали чуждо.