Если б не было тебя – 2. Марк

Марк

(день первый)

– А счастье такое огромное, – смеется Лерка. Моя родная, теплая, любимая Лерка. Жена, надо же. И я счастлив, бесконечно. Хочется раскинуть в стороны руки, как крылья падшего от оглушительного счастья ангела и взлететь. Подняться ввысь, вопреки всем запретам.

В растрепанных волосах красавицы запуталось солнце. Танцует. Упругий аккуратный животик возбуждает безмерно. Ее красит беременность, и я просто тащусь от того, что это моя девочка. Моя. Ничья больше. Никому не отдам. Никогда.

– Это плохая идея, – выдыхаю, уже понимая, что не смогу противиться. – Детка, поездки на шестом месяце беременности – не лучшая идея.

– Марк Болотов, – морщит она идеальный нос, покрытый россыпью милых веснушек. Я хочу прямо сейчас попробовать каждую из них на вкус. И не идти на совещание, просто остаться тут. Сейчас. В душе ворочается колючий ком предчувствия. Дурного предчувствия.

– Это последний наш шанс все же провести медовый месяц, который мы откладываем уже три месяца. Твоя чертова работа лишила меня праздника. Да и Крым все же наш. Марк, я хочу чтобы наш сын родился у счастливых, а не измученных жизнью родителей. Ты ведь мой, – выдыхает она мне в рот. Кружится голова. И дышать нечем от невероятного всепоглощающего возбуждения.

– Полностью, навсегда, – шепчу, с трудом заставляя себя вырваться из плена родных рук, – Лера, я всегда буду оберегать вас, – пообещал я, чмокнув в нос свое счастье. – Веришь?

– Конечно, – серьезно кивнула моя жена. Это был последний раз, когда я видел ее живой.

Я солгал, не смог сдержать обещания. Не уберег, не спас, не смог.

– Проснись, Марк, пожалуйста. Ты делаешь мне больно.

Капризный голосок вырывает меня из цепких клешней постоянного кошмара. Миловидное личико, обрамленное небрежными локонами. Черт, не могу вспомнить как зовут эту малышку. Они все для меня просто удобный способ сбросить болезненную ненависть, которая рвет в тряпки мою больную душу.

– Извини.

В горле сухо. После этих снов в последнее время страшно болит голова.

– Уходи, – хриплю я. В душе клокочет отвращение. Чертова баба такая теплая, пахнет манговым шампунем, и меня начинает мутить от сладкого аромата. Не она. Я никак не могу найти даже подобия, суррогата. Только в снах. Но они не дают успокоения, скорее наоборот… – Бабки возьмешь в кармане моего пальто. И знаешь… Не звони мне больше.

– Марк…

Вот это я ненавижу больше всего. Идиотки. Да они должны быть благодарны мне за то, что я не сломаю их. Не разрушу чертовых жизней, как сделал это с женщиной из сна. Странные бабы хотят меня целиком, строят планы, мечтают захомутать завидного холостяка. Дуры. Я Мрак. Так зовут меня конкуренты. И именно это прозвище отражает мою внутреннюю суть.

– Ты меня слышала.

Поднимаюсь со смятой кровати. Тошнить начинает еще сильнее. Я брезгую сейчас этим скомканным постельным бельем. Горничная сменит его через пять минут. Это время прописано в ее договоре. Глупая курица сделает все даже раньше, потому что боится потерять место. Я плачу ей за свое удобство не жадничая, а она словно тень старается не попадаться мне на глаза. Взаимовыгодное сосуществование.

Звук СМС заставляет вздрогнуть. Странно, у меня отключена эта функция. Ненавижу безликие двухстрочья на экране. Если не можешь сказать – лучше молчи. Номер не определен, и это даже интригует.

Буквы на дисплее кроваво-красные, сливающиеся в одну линию, похожие на натянутую струну. Я не видел такого никогда. Стекают кровавыми потеками, едва я успеваю их прочесть.

«В пряничном домике счастье не живет»

Что за бред? Идиотский розыгрыш злит. Но внутри поселяется грызущий тоскливый страх. Я в жизни ничего подобного не испытывал.

Гоню наваждение. Дела не ждут, пора приходить в себя. Горячий душ смывает все идиотские тревоги.

Через полчаса я снова Мрак, в котором растворяются словно в кислоте, все светлые чувства, уступая место холодной расчетливости.

Сегодня я покупаю дом родителям. Людям, которые меня вырастили, воспитали, вылелеяли. Я стал тем кем стал только благодаря им – чужим мне по крови. Усыновленный. Какая ирония. Они любят меня – я знаю. И небольшой особняк в пригороде – это малое, что я могу для них сделать. Отец сильно сдал, и я знаю что в этом столько моей вины, что никакие подношения не смогут загладить сотворенного. Но попытаться стоит.

Холодно. Дождь совсем не летний – колючий, как осколки зеркала снежной королевы, проникающие под кожу.

Мокрая дорога, словно траурная лента пересекает окружающий унылый пейзаж. Смешно, я снова не надел очки. Я их стесняюсь по-детски. Глупость несусветная. А от линз болят глаза. Дождливые слезы стекают по лобовому стеклу, и мне кажется, что я смотрю куда – то внутрь этих водных переплетений и вижу смеющееся чудовище. Я вижу себя.

Она появилась внезапно – женщина в белом платье, облепившем стройное до прозрачности тело. Я успеваю заметить топорщащиеся в разные стороны волосы, похожие на мазки кисти импрессиониста. На сером фоне эти яркие пряди выглядят неестественно. Рука выкручивает руль, машина входит в неконтролируемый занос. Я знаю, что будет дальше. Удар легкий. Значит все таки я ее сбил. Еще один грех. Один из сонма дьявольских проклятий.

Машина скользит по мокрому асфальту и мир вдруг переворачивается. И изломанное тонкое тело на черном полотне выглядит неестественно, словно инсталляция современного мастера реалиста. Я успеваю заметить тонкие руки, раскинувшиеся как ангельские крылья. Прежде чем исчезнуть из этого мира для всех, кроме той, что станет моим проклятьем или спасением. Я уже это чувствую. В тот самый момент, когда тяжелый джип замирает на краю кювета, будто остановленный высшим провидением, не позволяющим мне избавиться от чертовой ненужной жизни. Во рту поселяется металлический привкус. Кровь стекает по подбородку из рассеченной губы. А эта странная сломанная кукла лежит на асфальте, глядя в надувшееся беременное небо стеклянными глазами.

Кровь. Повсюду. Как тогда, целую вечность назад. Размытые дождем алые капли на асфальте, похожи на цветущие майские маки. Она именно их и любила, моя Лерка. Маки для майской богини. Горькая тоска заползает в душу. И снова воспоминания терзают, опутывая липкими щупальцами ярости.

Я нашел ее в ванной. Моя жизнь вцепилась сведенными судорогой пальцами в бортик акриловой ванны. Новенькой купели, которой она так радовалась. Моя жена смотрела в вечность. И ее глаза…

Я содрал горло в кровь, вспоминая обещание беречь их.

Округлый животик больше не жил, не дышал, не шевелился.

Я потерял все. Смотрел на горло моей любимой, покрытое сгустками запекшейся крови. И понимал, что тоже не живу больше. Что весь этот солнечный мир вокруг меня больше ничего не стоит. А еще я знал, что найду убийцу, и уничтожу все, что ему дорого.

Ангелина

Спасение или проклятье. День когда мир погас.

Вы когда-нибудь пробовали убежать от себя? Просто вырваться из ада, в который превратился некогда цветущий Эдем.

У меня не осталось ничего. Прикрываю глаза, проведя рукой по глянцевой поверхности фотографии, с которой улыбаются мои любимые мужчины – муж и сын. Такими я их запомнила навсегда. Выжгла на сердце образы, словно каленым железом.

Они исчезли, просто испарились в огромном пространстве небес. Прошел год, а я до сих пор вижу искореженную груду железа, смятую пьяным водителем грузовика. Нашу машину, похожую на скомканную рукой младенца-великана, бумажку. От моих любимых не осталось ничего. Фрагменты тел, не подлежащие экспертизе – так звучало заключение судмедэксперта. Разве так бывает, чтобы от цветущего Мишки и моего маленького Марка ничего не осталось? И мне проще думать сейчас, что они рядом. Наблюдают за мной, весело перемигиваясь и едят воздушно – облачное мороженое, поджидая когда непутевая трусливая мать воссоединится с ними навсегда. Навсегда – это же так мало. Это чуть больше чем вечность. Совсем немного.

Я проводила их в тот день до порога, поцеловала в солнечную макушку моего мальчика, вдохнула родной аромат любимого, даже не подозревая, что это все в последний раз. Что прикосновение губ к моей переносице я буду чувствовать еще не одну неделю. Мишка вез сына к моей маме, подальше от нервотрепки и пытаясь его уберечь. Он любил его до безумия, до яростного сумасшествия. Готов был сунуть руку в огонь, лишь бы наш мальчик был счастлив. И наши неприятности начались именно с желания Мишки сделать нас счастливыми.

Долг. Сейчас эти проблемы кажутся мне смешными. А тогда… Муж взял головокружительную сумму денег у какого – то человека и не смог ее вернуть. Парадокс – мучитель носил такое же имя, как наш сын. Только мой малыш был светлым и чистым, а тот, другой – порождением тьмы. Я ни разу не встречалась с кредитором мужа, но в моих фантазиях он был не человеком, а черным адским демоном без души. Мишку обманули партнеры, и все его надежды стать богатым, как он мечтал, лопнули, словно мыльный пузырь. А мне и не надо было многого. Он да Марк – мое счастье. А теперь их нет. И меня нет. Я давно не живу.

Сегодня я решила уйти туда где не болит. Туда, откуда нет возврата. Серая хмарь, проникающий под платье холод – все что у меня осталось. Я неслучайно выбрала наряд. Шила это платье на заказ для скромной свадьбы. Оно получилось совсем непраздничным, и Мишка даже обиделся на меня за это. А я просто была счастлива и все. А потом забеременела Марком, и всю беременность лелеяла его в своей утробе. Было жаркое лето, и я носила счастливое платье которое оказалось невероятно удобным.

И сейчас я ждала, что оно принесет мне толику того спокойствия и не позволит струсить.

Обычно оживленное шоссе сегодня было пустынным. Я замерла на обочине, ожидая своего ангела смерти. В кармане завибрировал телефон, заливаясь незнакомой трелью. Странно, я же его выключила. Просто взяла с собой, чтобы мое тело могли опознать и упокоить достойно – единственное желание. Телефон да паспорт. Достала трубку и уставилась на экран.

Алые буквы, похожие на капли крови на снегу.

«Их там нет. Живи»

Я замерла на месте, снова и снова вчитываясь в исчезающую строчку, тающую прямо на глазах.

Синица. Желтогрудая птичка выпорхнула у меня прямо из-под ног. Я испуганно шарахнулась вперед. Последнее, что услышала – ужасный скрежет. Наверное, с таким звуком должны открываться адские врата. И свет – яркий, ослепительный, манящий.

А потом пришел ОН – мой ангел. Я думала всегда, что они все белокурые и смазливые. Мой херувим оказался брюнетом с глазами цвета январского речного льда, и трехдневной щетиной на изуродованной шрамом щеке. Он поднял меня на руки и мне показалось, что больше мне больно не будет никогда.

– Сейчас, только не сдохни смотри, – прохрипел он, раздирая ткань на моей груди. Мое платье, единственная последняя ниточка, оставшаяся от любимых.

Закрыла глаза и почувствовала, как горячая слеза стекает по моей щеке. Я все же не смогла уйти за ними. И пришла боль – страшная, раздирающая, убийственная, уносящая в небытие.

«Их там нет. Живи» – прозвучал в моей голове тихий хрусталь, отпускающий меня в бесконечный полет.

Марк

День первый продолжение

Она мне не нужна. Столько их было таких – через которых я просто переступал, ломал без жалости и раскаяния. Одной больше, одной меньше. Я завел мотор, выруливая на мокрую дорогу. И об этой дуре я бы, скорее всего, забыл уже через час.

Надо было оставить ее подыхать на странно – пустынной дороге. Надо было, но я не смог. Что – то помешало взять на душу еще один грех, заставило выдохнуть, завело моё одеревеневшее сердце, словно кривым стартером доисторический мотор крутануло. Вырвало, выкрутило, заставляя упасть перед ней на колени и понять, что она не умрет. Не сегодня. Только вот в больницу я ее не повезу, зачем мне лишние вопросы? Затащу в свой ад, эту глупую самоубийцу.

Поднял с земли легкое тело, ощущая пальцами обтянутые кожей трогательные косточки. Она растянула запекшиеся губы в подобии улыбки. Странная маленькая птичка, так глупо распорядившаяся своей жизнью. И что – то порвалось во мне с щемящим звоном. Сломалось внутри. Что это? Я не имел представления, но в мозг впились щупальца разрушающего страха, заставив ослепнуть от воспоминаний. Мне не было так мучительно кошмарно с тех пор, как я остался один.

– Марк, Марик, – прошептала кукла в моих руках, и я понял, что просто не смогу перейти последнюю черту. – Я буду с тобой всегда.

Прижал к себе странную женщину, ощущая леденящий холод, идущий от ее тела и побежал к машине.

Я ее не потеряю. Не в этот раз.

Мобильник на приборной доске засветился, отвлекая меня от незнакомки. Женщина застонала, когда я слишком резко выдернул руку из под ее головы. Но мне было все равно. Я смотрел на дисплей телефона, и мне казалось, что схожу с ума. Алые буквы, кровяными кляксами разбегались по экрану, превращаясь в пузатого снегиря. Смешно – летом и снегирь. Нужно будет разобраться с мобильным оператором. Такие шутки прощать нельзя.

«Черное сердце можно оживить. Беги»

Я схватил трубку, но экран больше не мерцал, больше не было странных сообщений. Не было ничего в этом мире кроме маленькой полупрозрачной женщины, свернувшейся в позу эмбриона на заднем сиденьи джипа, стонущей от боли.

– Кто ты, черт тебя подери? – сквозь зубы прохрипел я, поворачивая ключ в замке зажигания. – Кто ты такая, мать твою?

Как доехал до дома – не помню. Мне казалось, что она умерла. Ни звука. Ни стона, звенящая, оглушающая тишина, выдирающая с корнем моё наносное спокойствие. Она не просто так выскочила мне под колеса. Но кто тогда подослал? И с какой целью? Голова становится чугунной. Небо распухшее, как лиловый нарыв, и мне хочется свалиться на колени, поднять руки в верх и кричать, до хрипоты, на разрыв. Потому что, то что я сейчас чувствую совсем не похоже на злость – мою вечную спутницу.

Этот дом мне не нравится. Не знаю зачем я приехал в этот богом забытый пригородный поселок, не помню как нашел особняк, выделяющийся среди серой нищей массы ютящихся к нему домишек. И кованый забор больше похож на тюремную ограду, только «колючки» не хватает. Но меня почему – то сюда тянет.

Она такая легкая, невесомая, почти бестелесная. Обветренные губы давно не видели помады. Такие бледные, как лепестки чайной розы, с вишневой каемкой по краю.

Стонет, когда я беру ее на руки и вдруг открывает невидящие глаза.

– Кто ты? – шепчет моё проклятье.

– Марк. Меня зовут Марк.

Я задыхаюсь от вихрящегося в душе черного гнева. Ненавижу эту маленькую женщину. Она заставляет меня чувствовать себя предателем.

Почему? Я ведь не знаю ее вообще. Впервые вижу. Но почему – то не могу отвести взгляд от острых ключиц, проглядывающих сквозь полупрозрачную кожу.

– Марк, – в голосе незнакомки сквозит что – то очень светлое. И эта ее реакция завораживает. Кто она такая, черт бы ее побрал?

– Кто ты? – хриплю я, борясь с желанием просто бросить ее на раскисшую землю и трусливо сбежать, поджав хвост. Как тогда, три года назад.

Она замирает. И кажется, что скукоживается, испуганно глядя мне в лицо. И я знаю, уверен ей противно смотреть на мою небритую физиономию. А в глазах ее плещется страх: первобытный, животный. Чувствую легкую дрожь, прошивающую маленькую фигурку, словно разряды тока. И этот трепет передается, проходит по венам выжигающим холодом, что приводит меня в чувство. Я Мрак, я не умею сочувствовать. Все к чему я прикасаюсь – гибнет. И эту бабу погублю. Я уже это знаю. Только вот почему-то кажется, что она давно уже обескровлена, высосана и выкинута, эта крошечная птичка, свившаяся в захвате моих рук.

– Я не знаю, – наконец выдыхает она три слова, которые повисают в воздухе облачной дымкой. – Я не помню, кто я. Но я знаю тебя. Марк, я знаю, что безумно люблю тебя. Это имя, такое теплое.

Горло сжимает шипастая удавка. До боли, до хруста.

Ангелина

День первый

Неизвестность страшнее боли. Сердце в груди работает с пробуксовкой, как ржавый шарнир, скрежеща и ломаясь. Этот мужчина – я не знаю его. Но помню имя – Марк. И понимаю, что люблю. Умираю от разрывающего душу чувства скорой потери, которое заставляет задыхаться.

– Кто ты? – шепчет он. А я не могу отвести глаз от рваного шрама на его щеке, который приподнимает правый уголок его губ в странной, страшной полуулыбке. Но я точно знаю, мы связаны неразрывно.

Не могу удержаться. Пальцы чувствуют рубец на коже, изучают его, позволяя мне ощутить опаляющее тепло его кожи, и колючие щетинки, такие приятные на ощупь. И он позволяет мне касаться кожи, покрытой мелкими рытвинками. Но пальцы не помнят. Прикосновения не дают мне информации. Тот Марк был другой, хотя может быть это игры разума.

– Марк, – шепчу, пробуя имя на вкус. Но не чувствую ничего. Только на уровне подсознания, пытаюсь поймать ускользающий аромат детского мыла и нежности. – Марк.

Я была счастлива с ним? Скорее всего. Но поймать за хвост ускользающие воспоминания невозможно. Голову разрывает от боли. И все рецепторы летят в тар – тарары.

Дом мне не нравится. Большой и мертвый. Я не помню этой мебели, укрытой белыми покрывалами, словно саваном, не помню камина, который разжигает знакомый – незнакомый мужчина. Спички в его дрожащих руках гаснут, одна за одной. Но он не прекращает попыток, периодически оглядывается на меня. Остервенело ломает тонкие щепки, тихо ругаясь. И мне кажется, что я наконец-то счастлива, как это ни странно. Тело бьет крупная дрожь, и поэтому он думает, что я замерзла. Это не так. Мне даже жарко.

– Я люблю тебя? – шепчу тихо, но по напрягшейся спине мужчины понимаю – он слышит. – Это важно. Ответь.

– Нет, – отвечает он беззлобно. Подходит медленно и берет меня на руки. И кажется, качает. Как младенца, пока несет к пылающему камину. Боль возвращается. Она накатывает разъедающими волнами, словно кислота. Выкручивает суставы, рвет жилы. И я не сдержавшись стону, пытаясь утихомирить яд, разрушающий вены. – Я тебя тоже не люблю.

– Тогда зачем я здесь? – хриплю, боясь утихомирить демонов, рвущих меня на части. Только сейчас понимаю, что абсолютно раздета. Голая. И стыд липким саваном облепляет тело. Но он не имеет ничего общего со срамом. Целомудренный стыд. Нет такого понятия, наверное. Но чувствую я себя именно так.

– Не знаю.

Его ответ односложен, но правдив. Я это чувствую. Он дышит мне в ухо. Так привычно.

– Что со мной случилось? – интересуюсь просто для того, чтобы разбить стену между нами. Эта молчаливая преграда кажется мне непокоримой. – Больно. Что произошло? Что со мной случилось?

Не хочу верить, что этот странный мужчина сделал мне больно. Не желаю.

– Ты выскочила под колеса, – хмурится мой странный Марк. – Зачем? Почему ты хотела умереть?

– Я не помню, – дергаю плечом. Сумасшествие. Ничего не могу вспомнить. Только смех ребенка и имя Марк. – Но я знаю, что ты моё счастье. Я помню, как говорила это.

– Я не могу быть счастьем. Я монстр…

– Ты просто сам не знаешь еще, – пытаюсь улыбнуться. Губы лопаются, рот наполняется стальным вкусом. Мне нравится. Я понимаю, что все еще живу.

Горькая ухмылка перекашивает лицо странного мужчины. Шрам стягивает щеку, уродуя красивые черты. Усмешка больше похожа на оскал. И он этого стесняется, закрывается, прячется.

– Во Мраке не бывает света, дурочка.

Его пальцы обследуют мое тело. Ощупывают, но без домогательств. Он ищет повреждения. Странный.

Боль рвет на части. Крик раздирает горло, когда сильная ладонь надавливает на ребра. Я пытаюсь ухватить ускользающее сознание. Кричу.

– Дай мне одеяло. Дай!

– Зачем оно тебе? – спокойно спрашивает Марк, с тревогой глядя на мои губы.

– Я не хочу, чтобы ты видел меня такой, – хриплю, пытаясь вернуться.

– Какой? – интересуется он. И в глазх цвета неба пляшут огненные черти.

– Жалкой и беспомощной.

– Я позову врача, – выдыхает этот незнакомый мне человек, к которому тянет безмерно. Мы точно близки.

– Я люблю тебя? – снова спрашиваю, не особо надеясь на ответ.

– Ты меня возненавидишь, как и все вы, – морщится он, и уходит, оставляя меня одну. Я не хочу умирать. Эта мысль обрушивается на меня, как каменная плита. Тыльной стороной ладони пытаюсь утереть губы, но рука не слушается. Ми вертится как карусель. Марк положил меня на пол возле камина. Пытаюсь ползти к дивану. Выходит плохо. Чувствую, как пенится слюна на моих губах. Воздух выходит из легких со свистом. Я не могу умереть. Не сейчас. Умирать не зная, кто ты. Что моет быть страшнее? Секунды сливаются в бесконечность, в которой меня нет. Умирая я знаю – я жива, как никогда не была.

Глава 2

Марк

– Слышь, братан, на труп прайс другой, – щерится молодой фельдшер, которого я вытащил из затрапезного сельского медпункта, на корню лишив стопки водки с куском пожелтевшего сала. Он смотрит на скрючившуюся женщину, похожую сейчас на абортированный зародыш, валяющуюся на полу дома, который я даже не успел до конца оформить на свое имя.

Плохой дом. Дурная идея купить этот дом отчаяния. В нем живут призраки, я знаю.

– Она жива, шиплю сквозь зубы. Челюсть свела болезненная судорога. Девчонка хрипит, дышит с тихим свистом.

– Ненадолго, – равнодушно дергает плечом коновал. – Скорее всего пневмоторакс. Ребро сломано, пропороло правое легкое. Нужен аппарат ИВЛ и манипуляции, которым не учат в медучилище. Мужик, ты же не думаешь, что я от хорошей жизни пальцы селянам перевязываю. У меня в сумке банка зеленки да каптоприл. Где ты взял этот гемор?

– Сбил.

Я устал. Дышать становится трудно, кажется, что это мое ребро прошло сквозь легкое и явилось в этот мир этой странной чертовой девкой, и скоро мы вместе с ней падем, потому что…

– Марк, Марик.

Я вижу кровавую пену в уголке припухших губ, и склоняюсь над глупой идиоткой, так просто ворвавшейся в мою жизнь, словно разрушительное торнадо. Страшно. Она шепчет моё имя, но так, словно я центр ее вселенной. Нет, я не позволю этой суке сдохнуть. Не сейчас.

– Делай что-нибудь, мать твою. Или я положу тебя рядом.

Видимо мой взгляд настолько красноречив, что фельдшер начинает шевелиться. Мне в руки ложится ком стерильной ваты. Верчу это воздушное облако в пальцах как идиот, совершенно не понимая, что делать.

– Какого хрена ты замер, братан. Зажимай чертову дыру.

Рана маленькая, но когда я вижу лужу крови, скопившуюся на полу, мне становится дурно. Воспоминания накатываю удушливыми волнами. Воздух пахнет гнилью. Я помню. Я не могу забыть. Не могу. Надвигающаяся паника сводит с ума. И чертов эскулап это видит.

– Давай, сука, живи, – рычу я, вжимая в деревянный пол безвольное тело, словно пытаясь удержать на земле дрянь, заставляющую меня снова погружаться в пучины ада. – Живи, тварь.

Что-то отталкивает меня от жертвы. Я слепну от ярости. Никто не смеет перечить мне. Никто. С тех пор как я загнал убийцу моей жены. Я нашел его. Нашел и уничтожил. Но не смог выкорчевать с этой земли его наследие, которое до сих пор напоминает мне о потере. а дурак врачишка этого не понимает. Явно вспомнил клятву Гиппократа. Дурак, не бессмертный же. На глаза падает пелена, в этом состоянии я не владею собой. Но видя, как медик бьется за жизнь, меня отпускает. Не убивать же героя, спасающего мою жертву.

– Ты ее убьешь.

Этот тщедушный кузнечик смеет мне перечить, Ия начинаю его уважать. – Жгута нет, пережми ей предплечье.

– Как? – я правда в шоке. Выгляжу слюнявым идиотом, наверное это очень смешно. Но фельдшер даже не улыбается.

– Руками, мать твою. – коротко выплевывает он, набирая в шприц желтоватую жидкость. – Чего замер, давай? У бабы шок, и она точно отдуплится, если ты не придешь в себя. Давай.

Я пережимаю пальцами тощее предплечье, они смыкаются, еще и остается пространство между моей кожей и ее.

– Давай же. Ну, – шепчу, глядя, как в сгиб локтя марионетки впивается игла.

– Сейчас ты отвезешь ее в районку, братан, – прямо в лицо, по слогам выговаривает медик. – Мой тебе совет. Брось ее возле приемника. Лишние вопросы не нужны ни тебе, ни мне.

– Не смогу, – выплевываю я, прижимая к себе обмякшую девку одной рукой, другой вываливая из вывернутого кармана горсть скомканных крупных купюр. – Возьми. И не болтай много.