Мосты между вселенными

Этот механизм, описанный Пиаже применительно к когнитивному развитию — пониманию пространства, причинности, количества, — оказывается удивительно точной моделью и для того, как формируются наши ранние представления о близости. Ребёнок, выстраивающий на основе повторяющегося опыта общения со значимыми взрослыми внутреннюю схему того, «как устроена близость» — доступна она или нет, безопасна или тревожна, обусловлена или безусловна, — впоследствии интерпретирует весь новый опыт близости через эту схему, точно так же, как интерпретирует новую информацию о мире через ранее сформированные когнитивные структуры.

Отсюда возникает важное следствие, объясняющее, почему усвоенные в детстве паттерны близости настолько устойчивы во взрослой жизни. Взрослый человек, столкнувшись с новым партнёром, ведущим себя, вопреки ожиданиям, надёжно и последовательно, не всегда способен просто принять этот новый опыт как есть — вместо этого он нередко бессознательно пытается ассимилировать его в старую схему, интерпретируя надёжность партнёра как временную, подозрительную, вот-вот готовую обернуться прежним разочарованием. Только повторяющийся, устойчивый опыт, вступающий в достаточно сильное противоречие со старой схемой, способен со временем вызвать аккомодацию — перестройку самой внутренней модели близости. Это одна из причин, почему для человека с тревожным или избегающим стилем привязанности требуется не единичный акт доверия со стороны партнёра, а долгий, последовательно повторяющийся опыт, прежде чем глубинная схема начинает меняться.

Понимание этого механизма важно ещё и потому, что оно снимает излишний драматизм с одной из самых частых жалоб в парах: «сколько бы я ни доказывал ему свою надёжность, он всё равно мне не верит». Дело здесь не в недостатке доказательств и не в упрямстве партнёра, а в инерции глубинной когнитивной схемы, которая перестраивается медленнее, чем нам хотелось бы, и требует не единичного впечатляющего жеста, а спокойного, устойчивого повторения на протяжении месяцев и лет.

Иерархия потребностей и место любви в ней

Абрахам Маслоу, чья модель иерархии потребностей стала одной из самых узнаваемых схем в психологии XX века, предлагает ещё один важный ракурс на то, почему структура отношения к близости оказывается настолько центральной для личности в целом. В классической версии пирамиды Маслоу потребность в любви и принадлежности занимает промежуточное положение — выше физиологических потребностей и потребности в безопасности, но ниже потребности в уважении и самоактуализации. Из этого часто делают упрощённый вывод, что любовь — это некая ступень, которую можно пройти и оставить позади на пути к более высоким целям. Но сам Маслоу настаивал на куда более тонком понимании: неудовлетворённость на любом из нижних уровней иерархии — включая потребность в любви — систематически препятствует полноценному функционированию на более высоких уровнях, независимо от того, сколько внешних успехов человек достиг в других сферах.

Это означает, что дефицит удовлетворённой потребности в принадлежности — даже у человека, объективно успешного в профессии, финансово независимого, окружённого широким кругом знакомств, — способен исподволь окрашивать всю структуру личности, порождая хроническую неудовлетворённость, которую сложно связать напрямую с отсутствием близких отношений, потому что она проявляется опосредованно: в трудоголизме, в компенсаторных достижениях, в трудностях с проживанием одиночества. Маслоу отдельно писал о разнице между дефицитарной любовью — любовью, движимой нехваткой, потребностью получить что-то от другого для восполнения собственного дефицита, — и бытийной любовью, возникающей не из нужды, а из полноты, из способности видеть и ценить другого человека таким, какой он есть, без ожидания, что он закроет собой внутреннюю пустоту.

Это разграничение станет важным инструментом на протяжении всей книги, потому что оно проливает свет на один из самых частых источников страдания в романтических отношениях: попытку требовать от партнёра то, что способна дать только внутренняя работа над собственным дефицитом. Дефицитарная любовь, по определению Маслоу, склонна к тревоге, ревности, требовательности — потому что партнёр воспринимается не как отдельная личность, а как источник ресурса, необходимого для собственного психологического выживания, а значит, любая его автономия, любое отдаление ощущается как угроза. Бытийная любовь, напротив, способна выдерживать отдельность другого человека без паники, потому что не зависит от него как от единственного источника внутреннего благополучия.

Важно подчеркнуть: сам Маслоу не считал дефицитарную любовь чем-то постыдным или изначально патологическим — она естественна для человека, чьи базовые потребности объективно не удовлетворены, и в этом смысле требовательность и тревожность в отношениях часто являются не капризом характера, а прямым следствием реального дефицита, будь то одиночество в детстве или травматичный опыт предыдущих отношений. Но именно поэтому попытка выстроить бытийную, спокойную близость без предварительной работы над этим дефицитом редко удаётся исключительно усилием воли — как невозможно перестать быть голодным, просто решив не думать о еде.

Отношение как единица анализа: практическое применение

Соединяя идеи Мясищева, Пиаже и Маслоу, можно сформулировать целостную модель того, как формируется способность человека к близости, значительно более практичную, чем каждая из теорий в отдельности. Личность, согласно Мясищеву, представляет собой систему отношений, сформированную всем прожитым опытом. Эти отношения организованы, по логике Пиаже, в устойчивые внутренние схемы, которые определяют, как интерпретируется новый опыт близости, и которые меняются медленно, только под воздействием достаточно длительного противоречащего опыта. И, наконец, качество этих схем, согласно Маслоу, во многом определяется тем, насколько была удовлетворена или, напротив, депривирована базовая потребность в принадлежности на более ранних этапах жизни.

Из этой синтетической модели вытекает несколько практических следствий, важных для читателя, размышляющего о собственной способности строить близость. Во-первых, если в отношениях повторяется один и тот же паттерн с разными партнёрами — например, постоянное ощущение недостаточности внимания, или, наоборот, желание отстраниться при усилении близости, — это, скорее всего, не случайность и не следствие «неудачного выбора» партнёров, а проявление устойчивой внутренней схемы, требующей отдельного внимания вне контекста конкретных отношений.

Во-вторых, изменение такой схемы — процесс не мгновенный и не происходящий по волевому решению, а требующий, по логике Пиаже, накопления достаточного количества противоречащего опыта, прежде чем произойдёт настоящая аккомодация. Это означает, что человеку, осознавшему собственный тревожный или избегающий паттерн, стоит настраиваться не на быстрое избавление от него, а на долгую, терпеливую работу — будь то в терапии, в осознанной практике, или в стабильных отношениях с партнёром, последовательно предлагающим иной, более здоровый опыт близости.

В-третьих, различение дефицитарной и бытийной мотивации, предложенное Маслоу, даёт практический диагностический инструмент, к которому можно возвращаться в моменты сомнений: спрашивать себя не «люблю ли я этого человека», а «из какого места во мне я его люблю — из ощущения полноты и способности видеть его отдельность, или из ощущения нехватки и потребности, чтобы он заполнил собой что-то незакрытое во мне». Ответ на этот вопрос редко бывает однозначным — в реальной психике дефицитарные и бытийные мотивы почти всегда сосуществуют, — но сама привычка задавать этот вопрос со временем меняет качество отношения к партнёру.

Когда отношение искажено: паттерны нарушенной структуры

Мясищев в своих клинических работах уделял особое внимание тому, как нарушения в системе отношений личности проявляются в виде конкретных, узнаваемых паттернов поведения. Он описывал, в частности, феномен так называемого противоречивого отношения — ситуации, при которой человек одновременно испытывает противоположно направленные чувства к одному и тому же объекту, например, одновременно сильную потребность в близости и столь же сильный страх перед ней. Такая противоречивость, если она не осознаётся и не прорабатывается, порождает характерную нестабильность поведения в отношениях: человек то стремится к сближению, то резко отдаляется, пугая партнёра непредсказуемостью, которая на деле является не капризом, а прямым выражением внутреннего конфликта между двумя разнонаправленными отношениями.

Другой паттерн, описанный в клинической традиции, продолжающей идеи Мясищева, — так называемое неадекватное отношение, при котором эмоциональная реакция человека не соответствует по силе или качеству реальному значению ситуации. Например, незначительное опоздание партнёра вызывает не лёгкое раздражение, соразмерное событию, а острую панику или ярость, явно превышающую объективный повод. В таких случаях, как правило, речь идёт не о неадекватной реакции на текущее событие, а о том, что текущее событие послужило триггером, активировавшим гораздо более раннюю, не связанную напрямую с партнёром схему отношения — например, детский опыт систематической ненадёжности значимого взрослого.

Практическая ценность этих наблюдений в том, что они дают язык для распознавания моментов, когда реакция в отношениях — своя собственная или партнёра — явно непропорциональна ситуации. Такая непропорциональность — не повод для обвинения, а сигнал: вероятно, в этот момент активировалась не текущая ситуация как таковая, а гораздо более старая, глубоко укоренённая структура отношения, и разговор, продолжающийся так, будто речь идёт исключительно о сегодняшнем опоздании, скорее всего, окажется бесплодным до тех пор, пока не будет признана эта более глубокая природа реакции.

Границы применимости и критический взгляд

Было бы неверно представлять модель Мясищева, равно как и идеи Пиаже и Маслоу, как окончательное, исчерпывающее объяснение человеческой близости — у каждой из этих теорий есть свои ограничения, о которых стоит сказать прямо. Концепция Мясищева, разработанная в середине XX века, до появления современных нейробиологических методов исследования, во многом оставалась описательной, клинической моделью, не всегда поддающейся строгой эмпирической проверке в том смысле, в каком это стало возможно для более поздних исследований Готтмана, опирающихся на количественный анализ физиологических данных. Это не делает наблюдения Мясищева неверными — многие из них поразительно точно предвосхищают то, что десятилетия спустя было подтверждено экспериментально, — но требует определённой осторожности в том, чтобы не абсолютизировать каждый конкретный клинический вывод как строго доказанный факт.

Схема Пиаже, в свою очередь, была разработана применительно к когнитивному развитию в узком смысле — пониманию физического мира, логики, числа — и её перенос на эмоциональную сферу близости, хотя и продуктивен как метафора и объяснительная модель, не является прямым выводом из собственных исследований Пиаже, а скорее творческим расширением его идей более поздними авторами в области психологии привязанности и объектных отношений.

Что касается иерархии потребностей Маслоу, современная психология относится к ней с существенно большей осторожностью, чем в середине XX века, когда она приобрела статус общепризнанной истины. Эмпирические исследования не всегда подтверждают строгую иерархическую последовательность, предложенную Маслоу, — на практике люди нередко демонстрируют стремление к самоактуализации или к принадлежности даже в условиях объективно неудовлетворённых базовых потребностей, что ставит под вопрос буквальное понимание пирамиды как жёсткой лестницы, где каждая следующая ступень становится доступной только после полного удовлетворения предыдущей. Тем не менее, качественное разграничение между дефицитарной и бытийной мотивацией остаётся ценным и широко используемым инструментом, вне зависимости от того, насколько строго работает сама иерархическая модель.

Эта критическая оговорка важна не для того, чтобы обесценить рассмотренные теории, а для того, чтобы читатель мог пользоваться ими как рабочими картами, полезными для ориентации и рефлексии, а не как окончательными диагнозами, применимыми к себе или к партнёру с абсолютной уверенностью. Ценность этих моделей — в языке, который они дают для распознавания собственных паттернов, а не в претензии на исчерпывающее, окончательно доказанное объяснение всей сложности человеческой близости.

От структуры к содержанию: переход к бессознательному

Мы рассмотрели, как формируется общая структура отношения к близости — устойчивая система, складывающаяся из личного опыта, организованная в схемы и окрашенная степенью удовлетворённости базовой потребности в принадлежности. Но эта структура объясняет далеко не всё. Она описывает, условно говоря, форму сосуда, но не отвечает на вопрос о конкретном, часто иррациональном содержимом, которое наполняет этот сосуд в каждом конкретном случае — почему один человек систематически выбирает партнёров, недоступных эмоционально, а другой — партнёров, требующих постоянного спасения; почему в разгар ссоры человек вдруг реагирует не пропорционально ситуации, а так, будто вернулся в разговор двадцатилетней давности с кем-то совершенно другим. Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо спуститься на ещё один уровень глубже — туда, куда классическая психология отношений заглядывает реже, чем психоанализ: в область бессознательного, где, согласно Фрейду и его последователям, продолжают жить и действовать вытесненные конфликты, нереализованные желания и незавершённые сценарии, унаследованные из самых ранних отношений человека с первыми значимыми фигурами его жизни. Туда мы направимся в следующей главе.

Глава 3. Бессознательное в паре

Предыдущая глава показала, как формируется общая структура отношения к близости — устойчивая система, складывающаяся из личного опыта и организованная в схемы, которые определяют, как человек интерпретирует новый опыт. Но эта структура сама по себе не объясняет одного из самых странных и часто болезненных феноменов романтической жизни: почему совершенно разумные, рефлексирующие взрослые люди снова и снова, с разными партнёрами, оказываются в одном и том же сценарии — влюбляются в недоступных, выбирают тех, кого потом приходится спасать, реагируют в конфликте не на слова партнёра, а на что-то, чему нет названия и что явно не имеет отношения к текущей ситуации. Чтобы объяснить эту повторяемость, психоанализ предлагает понятие, без которого невозможно полноценно говорить о близости взрослых людей, — бессознательное.

Навязчивое повторение: зачем психика воспроизводит боль

Зигмунд Фрейд, наблюдая за своими пациентами, обратил внимание на явление, которое поначалу казалось парадоксальным и даже противоречащим базовому принципу психической жизни — стремлению к удовольствию и избеганию боли. Люди, пережившие травматичный опыт в отношениях со значимыми фигурами детства, снова и снова, во взрослой жизни, бессознательно выстраивали ситуации, воспроизводящие тот же самый болезненный сценарий — с другими людьми, в других обстоятельствах, но с поразительно узнаваемой эмоциональной структурой. Фрейд назвал это явление навязчивым повторением и предположил, что за ним стоит не сознательное, а куда более глубокое и упрямое стремление психики — стремление вновь и вновь возвращаться к неразрешённому конфликту в надежде, что на этот раз удастся его разрешить иначе, овладеть тем, что в детстве было пережито как беспомощность.

Применительно к романтическим отношениям это означает следующее: человек, чей ранний опыт близости включал, например, эмоционально недоступного родителя, зачастую бессознательно вновь и вновь выбирает партнёров, обладающих той же самой эмоциональной недоступностью — не потому, что сознательно стремится к страданию, а потому, что психика воспринимает знакомую, пусть и болезненную, динамику как более узнаваемую и оттого — как ни парадоксально — более безопасную, чем непривычная динамика подлинной доступности и надёжности. Незнакомое пугает сильнее знакомого, даже когда знакомое причиняет боль.

Это объясняет одно из самых фрустрирующих переживаний в жизни многих людей: ощущение, что, сколько бы ни менялись партнёры, сценарий отношений остаётся пугающе одинаковым — та же динамика недоступности, тот же паттерн ожидания и разочарования, то же чувство, что снова приходится доказывать своё право на внимание. С точки зрения теории навязчивого повторения, это не невезение и не совпадение, а проявление бессознательного стремления психики вернуться к исходной, нерешённой ситуации детства в надежде наконец получить иной исход. Осознание этого механизма — уже само по себе не решение, но необходимый первый шаг: пока повторение остаётся полностью бессознательным, оно управляет выбором партнёра и поведением в отношениях, оставаясь незамеченным именно потому, что каждый раз рационализируется заново — «просто мне снова не повезло», «просто он оказался не тем, кем казался».

Перенос: когда партнёр становится не собой

Тесно связанное с навязчивым повторением явление, которое Фрейд подробно описал сначала в контексте терапевтических отношений, а позже распространил на отношения в целом, — это перенос: бессознательный процесс, при котором чувства, ожидания и реакции, изначально сформированные в отношении к значимым фигурам раннего детства — чаще всего родителям, — переносятся на других людей в настоящем, включая романтического партнёра. В момент переноса партнёр перестаёт восприниматься исключительно как отдельная, отличная от других личность, а начинает бессознательно наделяться чертами, ожиданиями и эмоциональным зарядом, принадлежащими совершенно другому человеку из прошлого.

На практике перенос проявляется в целом ряде узнаваемых феноменов. Партнёр может внезапно вызвать несоразмерно сильную реакцию — раздражение, страх, острую потребность в подтверждении любви — в ответ на действие, объективно незначительное, потому что это действие бессознательно резонирует с более ранним, эмоционально заряженным опытом. Именно перенос лежит в основе того явления, которое в предыдущей главе, вслед за Мясищевым, мы называли неадекватным отношением, — непропорциональной реакции, объясняемой не текущей ситуацией, а активацией гораздо более раннего эмоционального следа.

Важно понимать, что перенос — не патология и не редкое исключение, а фактически неизбежная часть любых достаточно близких отношений. Полностью нейтральное, свободное от переноса восприятие партнёра — скорее теоретический идеал, чем реальность психической жизни. Задача не в том, чтобы полностью избавиться от переноса, что вряд ли возможно, а в том, чтобы научиться его распознавать — замечать момент, когда реакция на партнёра явно превышает по силе и качеству то, что оправдано текущей ситуацией, и задавать себе вопрос: чей голос я сейчас на самом деле слышу, и к кому в действительности адресована эта вспышка чувства?

Отдельного внимания заслуживает то, что перенос двусторонен: не только один партнёр переносит на другого черты значимых фигур своего прошлого, но и оба партнёра одновременно находятся в этом процессе, создавая сложное переплетение взаимных проекций, в котором подлинные, реальные качества друг друга подчас оказываются почти неразличимы за плотным слоем взаимно спроецированных ожиданий. Именно поэтому, как отмечалось в первой книге применительно к разнице между влюблённостью и узнаванием, подлинное видение партнёра — трудная, требующая времени и сознательного усилия задача, а вовсе не то, что происходит автоматически по мере накопления времени, проведённого вместе.

Нарциссический и анаклитический выбор объекта

В своей работе о нарциссизме Фрейд предложил различение, оказавшееся впоследствии одним из самых плодотворных инструментов для понимания того, почему люди выбирают тех партнёров, которых выбирают. Он выделил два принципиально разных типа выбора объекта любви — анаклитический, или опорный, при котором человек ищет в партнёре фигуру, воспроизводящую заботливую, питающую роль ранних значимых взрослых, и нарциссический, при котором человек ищет в партнёре не столько заботу, сколько отражение — того, кем он сам является, кем был в прошлом, кем хотел бы стать, или даже собственное идеализированное продолжение.

Анаклитический выбор объекта, доведённый до крайности, порождает отношения, в которых один партнёр бессознательно занимает по отношению к другому позицию, структурно напоминающую позицию родителя к ребёнку, — с постоянной заботой, опекой, а порой и с некоторым дисбалансом взрослости в паре, где один партнёр систематически берёт на себя ответственность за эмоциональное благополучие другого. Нарциссический выбор объекта, в свою очередь, доведённый до крайности, порождает отношения, в которых партнёр воспринимается не как отдельная личность, а как функция — источник подтверждения собственной ценности, зеркало, в котором хочется видеть подтверждение собственной значимости, привлекательности, успешности.

На практике большинство реальных выборов партнёра представляют собой сочетание обоих мотивов в разных пропорциях, и само по себе присутствие как анаклитического, так и нарциссического компонента не является патологией — Фрейд рассматривал оба типа выбора как универсально присутствующие в человеческой психике в той или иной мере. Проблематичным становится не сам факт присутствия этих мотивов, а их крайняя, негибкая выраженность, исключающая способность видеть партнёра как отдельного, обладающего собственными потребностями человека, независимо от того, насколько хорошо он выполняет функцию заботы или зеркала.

Практическая ценность этого различения — в возможности честно спросить себя: что именно я ищу в этом человеке? Хочу ли я, чтобы он заботился обо мне так, как в своё время недостаточно заботились обо мне значимые взрослые? Или я хочу видеть в нём отражение себя — версию себя, которой восхищаюсь, или, наоборот, версию себя, которую хочу спасти? Ни один из этих мотивов не делает любовь менее подлинной, но осознание преобладающего мотива помогает понять, какого рода динамика, скорее всего, сложится в паре, и на что будет уязвима эта связь при столкновении с реальностью, не вписывающейся в бессознательный сценарий.

Отто Кернберг: норма и патология любовных отношений

Отто Кернберг, один из наиболее влиятельных теоретиков психоанализа объектных отношений второй половины XX века, посвятил значительную часть своей работы именно вопросу о том, что отличает зрелую, устойчивую способность к романтической любви от её различных патологических искажений. В своей книге «Отношения любви: норма и патология» он предложил модель, значительно более детализированную, чем классический фрейдовский подход, сосредоточенную на том, как в психике человека интегрируются — или, напротив, остаются разобщёнными — противоречивые образы себя и другого.

Центральная идея Кернберга заключается в том, что зрелая способность любить требует интеграции так называемых хороших и плохих объектных репрезентаций — способности удерживать в сознании целостный, сложный образ партнёра, включающий как его привлекательные, любимые качества, так и его недостатки, раздражающие черты, моменты разочарования, без того чтобы это разрушало общее, устойчивое ощущение привязанности. Иными словами, зрелая любовь, по Кернбергу, — это способность любить целостного, неидеального человека, а не расщеплённый образ, состоящий попеременно то из идеализированного, то из полностью обесцененного партнёра.

Эта способность к интеграции формируется, согласно Кернбергу, в раннем детстве, в процессе постепенного объединения ранних, ещё не интегрированных представлений о заботящейся фигуре — фигуре, которая в разные моменты воспринимается младенцем то как источник абсолютного удовлетворения, то как источник фрустрации. У людей с более зрелой организацией личности эти ранние, расщеплённые образы со временем интегрируются в единое, амбивалентное, но целостное представление о другом человеке — способном одновременно любить и раздражать, заботиться и иногда подводить, оставаясь при этом одним и тем же, ценным, любимым человеком.

У людей с менее зрелой, пограничной организацией личности, по Кернбергу, эта интеграция остаётся неполной, и в результате партнёр периодически бессознательно переживается как будто это два разных человека — в моменты идеализации он воспринимается как абсолютно совершенный, лучший из всех возможных, а в моменты разочарования, вызванного даже незначительным поводом, стремительно обесценивается, воспринимается как никчёмный, разочаровывающий, едва ли не враждебный, — и это переключение происходит настолько резко, что сторонний наблюдатель, да и сам человек впоследствии, с трудом может поверить, что оба переживания относятся к одному и тому же партнёру.