Мосты между вселенными

Введение

Первая книга — «Разные вселенные» — была попыткой честно посмотреть на то, почему мы влюбляемся в иллюзии, почему первые недели отношений решают так много, почему тело помнит то, что разум предпочитает забыть, и как проживать боль обмана и расставания. Она заканчивалась мыслью о том, что своего человека находят не благодаря удаче, а благодаря готовности видеть ясно — себя, другого и саму природу того, что происходит между двумя людьми, когда они решаются на близость.

Эта книга — продолжение того же разговора, но с иным взглядом. Если первая часть была преимущественно о том, почему мы разные и как эта разница проявляется в начале отношений, боли и расставании, то эта книга — о том, что происходит, когда двое остаются вместе надолго. Как строится сама архитектура близости изо дня в день. Откуда берётся способность любить — не абстрактно, а конкретно: из детского опыта, из бессознательных сценариев, из усвоенных ролей. Как работает притяжение и почему оно редко совпадает с тем, что делает отношения устойчивыми. Как остаться собой, не растворившись в паре, и как, в противоположность этому, не превратить близость в две параллельные, никогда не пересекающиеся жизни.

Эта книга опирается на значительно более широкий круг источников, чем первая часть. Помимо теории привязанности Джона Боулби и клинических наблюдений Джона Готтмана, здесь появляются работы отечественного психолога Владимира Мясищева, рассматривавшего отношения как структурный стержень самой личности; классические тексты психоанализа — Зигмунда Фрейда, Отто Кернберга, Эриха Берна, показывающие, как бессознательное продолжает разыгрывать в паре сценарии, заложенные десятилетия назад; трёхкомпонентная теория любви Роберта Стернберга; философское эссе Эриха Фромма об искусстве любить; идея дифференциации личности Мюррея Боуэна; и ряд книг, ставших культурными феноменами и до сих пор формирующих массовые представления о любви, — Гэри Чепмена, Джона Грэя, Стива Харви, Аллана и Барбары Пиз, Лиз Бурбо, Евы-Марии Цурхорст и Илсе Санд.

Важно оговорить методологический принцип, которого мы будем придерживаться на протяжении всей книги. Клинические и популярные источники представлены здесь не как конкурирующие лагеря, где один прав, а другой ошибается, а как разные грани одного и того же явления, наблюдаемые с разных дистанций и разными инструментами и для разных аудиторий. Клинические исследования Готтмана или Джонсон дают точность лабораторного наблюдения, накопленного за десятилетия работы с сотнями пар; философия Фромма — глубину этического осмысления, выходящую за пределы измеримого; популярные книги вроде «Языков любви» или «Мужчины с Марса, женщины с Венеры» — доступный язык, на котором миллионы людей впервые формулируют для себя вопросы о собственных отношениях, и практическую применимость, которой порой не хватает академическим текстам. Каждый из этих голосов будет представлен по существу.

Структура книги движется по определённой логике. Первая часть — «Фундамент» — исследует, откуда вообще берётся наша способность к близости: как она заложена в структуре личности, что происходит на уровне бессознательного, какие роли и сценарии мы неосознанно разыгрываем в паре. Вторая часть — «Анатомия близости» — разбирает саму механику того, как строится связь между двумя людьми: из чего состоит любовь, как её удерживать как дисциплину, а не только чувство, на каких языках говорят разные люди. Третья часть — «Я и Мы» — посвящена одному из самых трудных балансов человеческой жизни: как оставаться отдельной, целостной личностью, находясь в глубокой близости с другим человеком. Четвёртая часть — «Заслуженная близость» — подводит итог: можно ли, уже во взрослом возрасте, переписать усвоенный в детстве способ любить.

Эта книга не претендует на то, чтобы заменить психотерапию или дать исчерпывающий рецепт счастливых отношений — такого рецепта, честно говоря, не существует ни в одной из процитированных здесь работ, как бы уверенно иные из них ни звучали с обложки. Но она предлагает нечто, возможно, более ценное: карту, с помощью которой можно ориентироваться в собственном опыте близости, узнавать в себе давно заученные паттерны и, узнав их, получить редкую возможность выбора — продолжать ли следовать им бессознательно, или, наконец, начать строить мосты между вселенными сознательно.

Глава 1. Тонкий срез

Существует расхожее убеждение, что настоящую совместимость можно почувствовать почти мгновенно — за несколько минут разговора, за один обед, за один взгляд через комнату. И действительно, у человеческой психики есть удивительная способность формировать суждения о другом человеке за доли секунды, опираясь на минимальное количество информации. Психолог Малкольм Гладвелл называл этот механизм «тонким срезом» — способностью делать быстрые, часто на удивление точные выводы на основе очень тонкого, ограниченного среза наблюдаемого поведения. Вопрос, которым стоит задаться в начале книги о долгой близости: если этот механизм действительно работает, почему тогда столько союзов, начавшихся с ощущения мгновенного и абсолютного узнавания, впоследствии распадаются? И если он не работает, почему тогда опытные исследователи пар — тот же Джон Готтман — утверждают, что способны с высокой точностью предсказать будущее пары, просто понаблюдав за ней считаные минуты?

Ответ на этот кажущийся парадокс лежит в том, что тонкий срез точен ровно в той мере, в какой он ловит нечто структурное, повторяющееся, устойчивое — а не в той мере, в какой он ловит нечто ситуативное, вроде хорошего настроения, удачного освещения в баре или совпадения вкусов в музыке. Готтман, наблюдая пары через простое окно в несколько минут разговора о конфликте, научился безошибочно замечать не содержание разговора, а его тон — присутствие или отсутствие того, что он называл четырьмя разрушительными паттернами: критики личности, презрения, защитной позиции и стены молчания. Эти паттерны не были случайными вспышками, вызванными конкретной темой спора. Они были устойчивой манерой обращения друг с другом, которая проявлялась в первую же минуту наблюдения так же ясно, как и через час.

Важно разобраться в механике этого наблюдения подробнее, потому что она содержит в себе ключ ко всей главе. Готтман и его команда в своей знаменитой «лаборатории любви» в Сиэтле записывали пары на видео во время обсуждения спорной темы, а затем покадрово анализировали не только слова, но микровыражения лиц, интонации, позы тела — вплоть до того, как быстро реагирует пульс и меняется потоотделение каждого партнёра. Оказалось, что определённые физиологические и поведенческие маркеры, возникающие в первые минуты конфликтного разговора, статистически надёжно предсказывают, распадётся ли пара в течение следующих нескольких лет. Это не интуитивная догадка опытного клинициста — это результат количественного анализа тысяч часов записей, из которого родилась модель, впоследствии подтверждённая на независимых выборках.

Другими словами, тонкий срез действительно способен уловить нечто подлинное — но это подлинное относится не к вопросу «нравится ли мне этот человек», а к вопросу «как этот человек обращается с напряжением, с разногласием, с уязвимостью другого». Первое — вопрос химии и вкуса, крайне ненадёжный предиктор долгосрочной совместимости, о чём подробно шла речь в первой книге применительно к разнице между влюблённостью и узнаванием. Второе — вопрос характера и усвоенных паттернов, куда более устойчивый и куда более предсказательный показатель того, что произойдёт с этой парой через пять, десять, двадцать лет.

Именно поэтому мгновенное узнавание, о котором люди рассказывают как о самом надёжном признаке «того самого человека», настолько часто вводит в заблуждение. Оно почти всегда основано на первом типе сигналов — притяжении, лёгкости разговора, ощущении совпадения интересов — и почти никогда на втором. Мы просто не успеваем за один вечер увидеть, как человек ведёт себя, когда ему возражают, когда он устал, когда его просят о чём-то неудобном. А ведь именно это, а не сходство вкусов в кино, определяет качество отношений на дистанции. И даже если такой момент случайно происходит на первом свидании — скажем, официант перепутал заказ, или один из двоих раздражён долгим ожиданием, — мы, как правило, склонны прощать или не замечать эти сигналы именно потому, что находимся под влиянием эйфории первого влечения, которая работает как избирательный фильтр восприятия.

Чтобы понять, почему интуиция настолько последовательно обманывает именно в вопросах любви, полезно обратиться к тому, что происходит в мозге на ранних стадиях влюблённости. Исследования с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии показывают, что состояние сильного романтического влечения активирует те же дофаминовые пути вознаграждения, которые задействованы при зависимостях. Это не метафора и не преувеличение из популярной психологии — это конкретный, воспроизводимый в лабораторных условиях нейробиологический факт. Активация этих путей сопровождается снижением активности в областях мозга, ответственных за критическую оценку и негативные суждения о другом человеке — в частности, в миндалевидном теле и некоторых зонах префронтальной коры.

Практическое следствие этого механизма прямолинейно: в состоянии сильного влечения человек буквально хуже способен замечать и адекватно взвешивать тревожные сигналы в поведении партнёра. Это не вопрос силы воли или наивности — это временное, нейробиологически обусловленное сужение критического восприятия, вполне сравнимое с тем, как алкоголь снижает способность объективно оценивать риски. Отсюда вытекает практический вывод, отличный от банального совета «будь осторожнее»: поскольку сама химия влюблённости искажает восприятие предсказуемым образом, разумная стратегия — не пытаться героическим усилием воли преодолеть это искажение в моменте, а сознательно откладывать некоторые решения и выводы до того момента, когда острая фаза влечения немного схлынет — обычно это происходит спустя несколько месяцев регулярного общения.

Владимир Мясищев, один из основателей отечественной психологии отношений, подходил к этому вопросу с другой стороны, но приходил к сходному выводу. Он настаивал на том, что отношение человека к другому человеку — это не изолированная реакция, возникающая заново в каждой конкретной ситуации, а устойчивое образование личности, формирующееся на протяжении всей биографии и проявляющееся системно, во всех сферах жизни одновременно. Иначе говоря, то, как человек относится к близости, к доверию, к конфликту в романтических отношениях, — не случайная черта, возникающая специально для нового партнёра, а прямое продолжение того, как этот человек вообще относится к людям, к миру, к себе. Это означает, что тонкий срез, если он вообще что-то улавливает верно, улавливает не специфически романтический потенциал, а нечто гораздо более общее — базовый паттерн отношения человека к другим, который просто временно заслоняется нейрохимией влечения.

Ещё одну важную составляющую этого искажения описал Абрахам Маслоу в своей концепции иерархии потребностей. Маслоу относил потребность в любви и принадлежности к числу базовых, дефицитарных потребностей — то есть таких, неудовлетворённость которых порождает острое, требовательное напряжение, ищущее скорейшего разрешения, в отличие от так называемых бытийных потребностей более высокого порядка, которые переживаются не как нехватка, а как стремление к росту. Именно эта неотложность объясняет, почему человек, долго остававшийся в одиночестве или переживший болезненный разрыв, склонен принимать первые признаки внимания за подтверждение глубокой совместимости — не потому, что он наивен или недостаточно наблюдателен, а потому, что неудовлетворённая базовая потребность буквально искажает восприятие в сторону скорейшего удовлетворения, а не точности оценки.

Этот эффект многократно усиливается в состоянии, которое можно назвать эмоциональным голодом, — продолжительной депривации внимания, тепла, физического контакта. Чем острее дефицит, тем менее избирательным становится поиск способа его закрыть, и тем легче принять любые доступные признаки внимания за нечто большее, чем они являются на самом деле. Это объясняет, в частности, почему отношения, начавшиеся сразу после болезненного расставания — так называемый «отскок», — статистически чаще оказываются нестабильными: решение о выборе партнёра в этот период принимается не столько исходя из качеств самого человека, сколько исходя из остроты собственного дефицита, который этот человек первым оказался способен хотя бы отчасти закрыть.

Важно подчеркнуть: это не означает, что отношения, начавшиеся в состоянии эмоционального голода, обречены — некоторые из них перерастают в глубокую, устойчивую связь. Но это означает, что решение о выборе партнёра, принятое в такой момент, статистически менее надёжно, чем решение, принятое из состояния относительной внутренней стабильности, и заслуживает более медленной, более осознанной проверки временем, прежде чем строить на нём далеко идущие планы.

Было бы неверно из всего сказанного сделать вывод, что первому впечатлению вообще нельзя доверять. Исследования Готтмана показывают обратное: наблюдатели, специально обученные замечать определённые маркеры — тон голоса при разногласии, наличие или отсутствие юмора в напряжённый момент, способность партнёров к так называемым «попыткам восстановления» даже посреди ссоры, — способны с точностью выше девяноста процентов предсказать, останется ли пара вместе через несколько лет, основываясь на пятнадцатиминутном наблюдении за одним-единственным разговором. Значит, дело не в том, что первое впечатление в принципе ненадёжно, а в том, что непрофессиональный наблюдатель — то есть каждый из нас в момент влюблённости — смотрит не туда, отвлекаясь на сигналы, которые кажутся значимыми, но статистически почти не связаны с долгосрочным качеством отношений.

Практический вывод из этого различия прост, хотя и требует определённой дисциплины: вместо того чтобы полагаться на общее ощущение «мне с ним легко» или «между нами химия», полезно сознательно перенаправлять внимание в первые недели знакомства именно на те маркеры, которые действительно предсказывают долгосрочное качество отношений. Как человек реагирует, когда с ним не соглашаются? Пытается ли он понять точку зрения другого, или сразу переходит к защите? Есть ли в его манере общения хотя бы тень презрения — то едва уловимое выражение превосходства, которое Готтман называет самым точным индикатором будущего распада отношений? Способен ли он пошутить и разрядить напряжение, не обесценивая при этом чувства собеседника? Как он говорит о своих бывших партнёрах — с горечью и обвинением, или со зрелым признанием собственной роли в том, что произошло?

Последний вопрос заслуживает отдельного внимания, потому что он редко приходит в голову на этапе влюблённости, но оказывается на удивление информативным. То, как человек рассказывает о прошлых отношениях, — не столько отчёт о том, что произошло, сколько демонстрация того, какую позицию этот человек привычно занимает по отношению к собственной ответственности в близости. Готтман называет способность видеть свою роль в конфликте, не скатываясь ни в самообвинение, ни в полное отрицание вины, одним из важнейших признаков психологической зрелости, необходимой для долгосрочных отношений — и эта способность, как правило, проявляется уже в самом рассказе о прошлом, задолго до того, как новая пара столкнётся с собственным первым серьёзным конфликтом.

Такое смещение фокуса не убивает романтику — оно лишь добавляет к спонтанному переживанию влюблённости слой осознанного наблюдения, который, по сути, работает как перевод интуитивного тонкого среза на язык, доступный сознательному контролю. Это не значит, что нужно превращать свидание в допрос или лабораторный эксперимент. Это значит, что за романтическим впечатлением стоит держать в уме простой вопрос: что я вижу в этом человеке, когда романтика на секунду отступает — в момент лёгкой неловкости, разногласия, усталости, когда ему приходится говорить о том, что не было идеальным в его прошлом?

Здесь необходимо сделать важную оговорку, предостерегающую от другой крайности. Знание о том, какие сигналы статистически предсказывают распад отношений, легко может превратиться в новый источник тревоги — постоянный внутренний мониторинг партнёра на предмет малейших признаков презрения, защитной позиции или отстранённости, из-за которого сама близость становится невозможной, потому что человек вместо того, чтобы быть в моменте, всё время находится в позиции судьи, выносящего вердикт. Это тревожный, а не мудрый способ применения этого знания.

Готтман сам подчёркивает: единичное проявление раздражения, защитной реакции или даже мимолётного сарказма не является диагностическим признаком чего бы то ни было. Разрушительными эти паттерны становятся не в момент своего появления, а тогда, когда превращаются в устойчивый, доминирующий способ общения, вытесняющий собой более здоровые формы взаимодействия. Каждый человек время от времени защищается, раздражается, произносит что-то резкое сгоряча — вопрос не в том, случается ли это вообще, а в том, насколько часто, и что происходит после: способна ли пара восстановить контакт, или трещина остаётся и накапливается.

Это возвращает нас к идее соотношения, впервые сформулированной Готтманом на основе многолетних наблюдений: устойчивые, счастливые пары не отличаются от несчастливых отсутствием конфликтов или негативных взаимодействий, а отличаются соотношением позитивных и негативных взаимодействий между собой — эмпирически выявленное соотношение составляет примерно пять к одному в пользу позитивных. То есть речь не о безупречном поведении, а о балансе, о преобладающей тенденции, которую невозможно оценить по одному эпизоду, но вполне можно — по устойчивому паттерну, проявляющемуся на протяжении недель и месяцев знакомства.

Возвращаясь к идее Мясищева об отношении как устойчивой структуре личности, стоит сделать ещё один, завершающий шаг. Тонкий срез, который мы улавливаем при знакомстве, — это не изолированное наблюдение за поведением конкретного человека в конкретный момент. Это, по сути, попытка уловить нечто вроде подписи личности — устойчивый узор, который эта личность будет воспроизводить снова и снова, в разных обстоятельствах, с разными людьми, на протяжении всей жизни. Именно поэтому наблюдения, сделанные в первые недели знакомства, оказываются такими весомыми: они не про то, что произошло между двумя людьми в этот конкретный вечер, а про то, кем каждый из них является структурно, до встречи друг с другом — и, что немаловажно, кем они, скорее всего, останутся после того, как первоначальная романтическая дымка рассеется.

Из этого вытекает практическая рекомендация, объединяющая все нити этой главы. Первое впечатление стоит не отбрасывать и не абсолютизировать, а разделять на два потока информации разного качества. Один поток — эмоциональный, химический, во многом иллюзорный — говорит о том, насколько сильно нас влечёт к этому человеку прямо сейчас, и почти ничего не говорит о будущем отношений. Другой поток — поведенческий, структурный — состоит из мельчайших наблюдений за тем, как человек обращается с напряжением, разногласием, чужой уязвимостью, ответственностью за прошлое, и говорит о будущем отношений значительно больше, чем принято думать. Задача не в том, чтобы игнорировать первый поток ради второго — влечение остаётся необходимым условием романтической связи, — а в том, чтобы научиться сознательно слушать оба, не позволяя более громкому и приятному заглушать собой более тихий и информативный.Эта способность разделять два потока восприятия ложится в основу того, что будет исследоваться дальше в этой книге. Если отношение — не ситуативная реакция, а устойчивая часть личности, логично спросить: как эта часть личности формируется? Откуда берётся сама способность строить близость определённым образом — открыто или тревожно, надёжно или избегающе, с уважением или с постоянным соперничеством за контроль? Ответ на этот вопрос уводит нас далеко за пределы взрослой романтической жизни — в раннее детство, в структуру личности, в то, что происходит задолго до первой влюблённости. Именно туда мы направимся в следующей главе.

Глава 2. Отношение как структура личности

В конце предыдущей главы мы пришли к выводу, что то, как человек ведёт себя в близости — его манера справляться с конфликтом, реагировать на уязвимость другого, брать на себя ответственность за прошлое, — не ситуативная реакция, а устойчивая структура, проявляющаяся системно и предсказуемо. Но откуда берётся эта структура? Что именно формирует в человеке ту базовую конфигурацию, с которой он подходит к каждой новой близости — с доверием или настороженностью, с готовностью к диалогу или с автоматической обороной? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно обратиться не к теориям романтической любви как таковой, а к более фундаментальному пласту психологии — к тому, как вообще формируется способность человека вступать в отношения.

Владимир Николаевич Мясищев, один из наиболее значительных фигур отечественной психологии XX века, построил целую психологическую теорию личности вокруг одного центрального понятия — отношения. В его понимании личность — это не набор изолированных черт характера, темперамента или способностей, а система отношений человека к действительности: к людям, к деятельности, к самому себе. Именно эта система отношений, сложившаяся в результате всего жизненного опыта человека, определяет, как он будет вести себя в каждой конкретной ситуации, включая ситуацию близости с другим человеком.

Важно понять, что Мясищев говорил не об отношениях в узком, бытовом смысле слова — не только о дружбе, любви или вражде, — а о гораздо более широком психологическом понятии: отношении как избирательной, сознательной, основанной на опыте связи личности с различными сторонами действительности. Это отношение проявляется в эмоциях, в оценках, в действиях и в конечном счёте определяет то, что человек выбирает, к чему стремится и чего избегает. И, что принципиально важно для нашей темы, — эта система отношений не врождена, а формируется прижизненно, начиная с самых ранних этапов развития, в первую очередь в отношениях со значимыми взрослыми.

Отсюда вытекает мысль, которая станет одной из центральных для всей этой книги: если отношение — центральное образование личности, то работа над качеством своих романтических отношений неотделима от работы над личностью в целом. Невозможно изменить исключительно романтическое поведение, оставив неизменной всю остальную систему отношений человека к людям, к себе, к миру. Мясищев подчёркивал, что нарушения в одной сфере отношений — например, хроническая тревожность в контакте с авторитетными фигурами — почти неизбежно находят отражение и в других сферах, включая интимные отношения, просто в изменённой форме. Тревожность перед начальником и тревожность перед возможным отвержением со стороны партнёра — часто разные проявления одной и той же глубинной структуры отношения человека к собственной ценности и безопасности в контакте с другими.

Это наблюдение имеет практическое значение, выходящее далеко за пределы академической психологии. Оно объясняет, почему попытки изменить исключительно поведение в отношениях — например, механически применяя техники активного слушания или заученные фразы для разрешения конфликтов, — часто дают лишь временный, поверхностный эффект, если не затрагивают саму систему отношений личности. И напротив, глубинная работа над отношением человека к себе — над самооценкой, над базовым чувством собственной ценности — почти неизбежно отражается и на качестве его романтических связей, даже если эта работа не была напрямую направлена на отношения как таковые.

Чтобы понять, как именно формируется система отношений в детстве, полезно обратиться к работам Жана Пиаже, посвящённым не отношениям напрямую, а развитию мышления ребёнка, — но содержащим ключевую идею, применимую далеко за пределами когнитивной психологии. Пиаже показал, что ребёнок познаёт мир не пассивно, записывая опыт, как чистый лист бумаги, а активно, выстраивая внутренние структуры — схемы, — через которые интерпретируется весь последующий опыт. Ребёнок ассимилирует новую информацию в существующие схемы, когда она им соответствует и изменяет сами схемы, когда новая информация вступает с ними в противоречие.