Цена перехода

Глава 5. Свидетель

Каюта на «Остатке» оказалась крошечной: койка, откидной стол, шкаф для вещей и больше ничего. Только на столе стоял горшок с засохшим цветком, давно мёртвым, но аккуратно политым, как будто его поливали по привычке, а не по надежде.

Мерет Холл села напротив и поставила между ними две кружки.

— Чай. Обычный, не отравленный. Можешь не пить, я не обижусь.

Ания взяла кружку, чтобы занять руки. Чай был горячим и горьковатым. Вкус она почувствовала, и это неожиданно успокоило.

— Начну с главного, — сказала Мерет. — Меня зовут Мерет Холл. Одиннадцать лет назад мне было тринадцать, и я жила на Керайне.

Ания подняла глаза.

— Ты…

— Единственная. Официально выживших нет. Неофициально, меня вытащили из подвала через сутки, продержали три месяца в закрытой клинике, а потом вручили справку: «Пострадавшая при аварии, дальнейшее наблюдение не требуется». — Она отпила чай. — Я быстро поняла, что значит эта фраза. Она значит: молчи, и тебя оставят в покое.

— Но ты не промолчала.

— Я молчала семь лет. Потом перестала.

Мерет говорила без дрожи, без нажима, и этим пугала сильнее, чем если бы кричала. Ания вспомнила ноту в динамике и поняла, откуда та пустота. Это была не пустота, а выжженное место. На нём когда-то что-то росло.

— В ту ночь, — продолжала Мерет, — над башней переходов появился шов. Не такой, как обычные. Рваный. Вокруг него горели шесть огней, и они гасли один за другим. Я видела это своими глазами. Потом пришла тишина. А через несколько часов пришёл флот.

— Флот Униона.

— Да. Они не спасали. Они расстреливали. Методично, по кварталам, как будто выжигали заразу. — Она поставила кружку. — Официальная версия: на Керайне произошла авария при переходе, породившая неустойчивую аномалию, и флот был вынужден её локализовать. Я хочу знать, что в этой версии правда.

— Шесть огней, — сказала Ания. — Шесть навигаторов.

— Я тоже так решила. Сначала. — Мерет взглянула на неё прямо. — Я решила, что вы открыли что-то, чего не должны были открывать, и что вся моя жизнь разрушена ради вашего эксперимента. Я шла по вашим следам, чтобы вас найти. И я нашла Лию Вессен.

Она достала из кармана тонкую пластину размером с ноготь и положила на стол.

— Лиа жила на Тарсе-9 под чужим именем. Когда я пришла, она уже была мертва. Три дня. Следы допроса. Но у неё в ботинке был спрятан вот этот чип.

— Что на нём?

— Вахтенный журнал сторожевика «Копьё-7». Флагмана флота, который пришёл на Керайн. — Мерет не отводила взгляда. — Лиа украла его где-то в архивах. Не знаю, как и зачем. Но смотри на время записи.

Она коснулась пластины, и над столом вспыхнуло бледное, дрожащее изображение: столбец цифр, строки текста. Ания прочла последние слова на приказе, выделенном красным.

Приказ № 4417. Передислокация флота к системе Керайн для превентивной локализации. Время отправки: 22:14 по стандартному календарю.

— Это время, — сказала Мерет, — на сорок минут раньше, чем над башней открылся шов.

Ания перечитала цифры. Потом ещё раз.

— Значит, они знали заранее.

— Либо знали, либо сами его вызвали. Либо я чего-то не понимаю. — Голос Мерет остался ровным, но пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Мне не нужна справедливость, Ания. Справедливость это слово, за которым прячутся те, кому нужна месть. Мне нужна правда. Какая угодно. Даже если она окажется такой, что я захочу умереть.

Нота в её голосе не дрогнула. Ания слушала и слышала только одно: ни капли лжи.

— Почему ты рассказываешь мне это? — спросила она. — Ты могла прийти с Унион Тарсис. Могла просто убить меня, как Лию.

— Я не убивала Лию.

— Я знаю. — И Ания вдруг поняла, что действительно знает. — Но ты могла.

— Могла. — Мерет криво улыбнулась. — Знаешь, что остановило? Вот это.

Она закатала левый рукав. На внутренней стороне запястья, чуть ниже ладони, белел шрам: тонкая неровная полоса от основания большого пальца. Такой же, как у Ании. Точно такой же.

Ания взглянула на собственную руку, потом снова на Мерет.

— Откуда у тебя?

— Не у меня. У Лии. Я видела её руку на столе в морге, когда мне разрешили на неё взглянуть. Такой же шрам. Я проверила: у Йорена Тала в архивах есть фото. У всех шестерых. — Она опустила рукав. — Это не случайность, Ания. Это метка. Вас пометили. Не знаю, кто и когда. Но пометили.

— А у тебя?

— Нет. Моя рука чистая. — Она покачала головой. — Я ничего не открывала. Я просто жила рядом.

Молчание повисло между ними, густое, как пар над чаем. Ания смотрела на засохший цветок на столе и думала о том, что у каждого из них, у неё, у Мерет, у мёртвого Йорена, было своё прошлое, вырезанное кем-то по живому.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила она наконец.

— Двух вещей. — Мерет подняла два пальца. — Первое. Эмри.

Ания вздрогнула.

— Ты знаешь про Эмри?

— Знаю, что она была в шестёрке. Знаю, что она старшая. Знаю, что её нет ни среди мёртвых, ни среди пропавших, и это самое страшное. — Мерет подалась вперёд. — Если кто-то и знает, что случилось в ту ночь, то она. Найди её первой, Ания. Раньше Униона. Расскажи мне, что она скажет. И я оставлю тебя в покое навсегда.

— А второе?

Мерет помолчала. Потом посмотрела куда-то поверх Аниной головы, туда, где за переборкой угадывались очертания «Цапли».

— Второе. Твой доктор.

Ания напряглась.

— Орен.

— Орен Дакс. Главный врач «Серебряной гавани», Дома покоя на Лантерне. — Мерет произнесла это ровно, как диагноз. — Он действительно лечил навигаторов, не лгал. Он не сказал, что подписывал протоколы стирания. Каждый, Ания. Больше пяти лет. В том числе твой.

Ания почувствовала, как кружка выскальзывает из пальцев, и успела поймать её у самого края стола.

— Нет.

— Я могу показать документы.

— Он меня вытащил оттуда, — сказала Ания. Собственный голос казался ей чужим. — Он помог мне бежать. Два года назад. Он…

— Помог, — согласилась Мерет. — Только вот зачем, ты спрашивала себя? Зачем человеку, который подписывал приказы о стирании, вдруг помогать сбежать именно тебе? Именно после того, как Лиа Вессен украла журнал? Именно за год до того, как к тебе начнут приходить мёртвые навигаторы в запечатанных капсулах?

— Ты предлагаешь…

— Я ничего не предлагаю. Я задаю вопрос. — Она откинулась на спинку. — Я не говорю, что он твой враг. Я говорю, что он не тот, кем кажется. А ты, насколько я вижу, привыкла ему верить.

Ания молчала. Она закрыла глаза и попробовала услышать, как в трюме, как в тот момент, когда пела нота Йорена. Но сейчас ничего не было. Только собственное сердце, быстрое и неровное.

Не доверяй.

Она открыла глаза.

— Откуда мне знать, что ты не лжёшь?

— Не знаешь. — Мерет пожала плечами. — Но ты слышала мой голос. Слышишь, что у меня внутри. Разве я солгала хоть раз?

Ания не ответила. Потому что нота и правда была чиста.

Но Йорен Тал тоже пел чисто. И он умер, не сказав, кому нельзя верить.

— Чип твой, — сказала Мерет и пододвинула пластину. — Не показывай никому. Особенно врачу. Когда решишь, что делать дальше, ты знаешь, как меня найти. Я услышу.

Ания взяла пластину и спрятала в карман вместе с блокнотом. Встала.

— Если ты наврала…

— Я не наврала.

— Если наврала, я найду тебя.

— Хорошо, — спокойно ответила Мерет. — Буду ждать.

У шлюза Ания обернулась. Мерет сидела за столом, неподвижная, маленькая, с кружкой остывшего чая в обеих руках, и смотрела на мёртвый цветок так, будто за ним скрывалось всё то, что она потеряла.

На «Цапле» её встретили три пары глаз. Рива стояла у шлюза с оружием в опущенной руке. Тиб щёлкал линзами. Орен ждал чуть в стороне, с кружкой дымящегося чая и тревогой на лице, такой настоящей, что у Ании на секунду сжалось сердце.

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила Ания.

Это была её первая ложь на этом корабле.

Она приняла кружку из его рук, и пальцы на мгновение соприкоснулись. Руки у него были тёплые. Руки врача, привыкшего касаться больных. Руки человека, который за шесть лет подписал бог знает сколько бумаг.

Ания улыбнулась и сказала:

— Спасибо.

Глава 6. Серебряная гавань

Станцию Лантерн построили внутри полого астероида, и издалека она выглядела как россыпь огней в чёрном камне. Тысячи ламп, подвешенных на тросах над причалами, над рынками, над узкими улицами, вырезанными прямо в скале. Так сюда и приходили: на свет, в темноте, после долгой дороги.

Лантерн считался нейтральным портом. Сторожевики Унион Тарсис не имели права открывать здесь огонь, зато имели право стоять на якоре у любого причала и записывать, кто входит и кто выходит. «Цапля» получила ремонтный док на шесть часов. Рива сразу ушла договариваться о заплатах для обшивки, Орен остался у капсулы с Йореном: после долгих споров они решили похоронить его в космосе, когда будет безопасно.

Ания сказала, что пойдёт за запчастями. Взяла с собой Тиба.

— Вы лжёте, навигатор, — вежливо заметил дроид, когда они отошли от дока на сотню метров. — Запчасти покупает капитан. Это записано в корабельном уставе.

— Откуда ты знаешь?

— Это единственное, что записано в нём связно. — Линзы щёлкнули. — Куда мы идём на самом деле?

Ания достала из кармана чип Лии Вессен.

— Сначала мне нужно проверить вот это. Подлинность. Можешь?

Тиб протянул манипулятор, взял пластину, поднёс к одной из линз. Помолчал.

— Подлинный, — сказал он. — Подпись защитного модуля совпадает с серией, которую Унион использует для военных журналов. Подделать можно, но очень дорого и очень глупо. Зачем кому-то сделать приказ о передислокации на сорок минут раньше катастрофы?

— Значит, правда.

— Значит, чип настоящий. Что до правды… — Диск чуть повернулся. — Это слово я бы использовал осторожнее.

Ания спрятала пластину.

— Второе. «Серебряная гавань». Дом покоя здесь, на Лантерне. Мне нужно туда попасть.

Тиб молчал так долго, что она решила, что дроид завис.

— Навигатор Вельт, — сказал он наконец. — Могу ли я спросить, зачем?

— Нет.

— Тогда у меня есть одно условие. Если мы что-то там найдём, вы расскажете мне, что именно. Я не уверен, что хочу знать. Но уверен, что имею право.

Она посмотрела на него, на старый латунный корпус с вырезанным куском памяти, и поняла, что он говорит не о ней.

— Договорились.

«Серебряная гавань» стояла на самом верхнем ярусе станции, в «Саду», искусственном парке под куполом, где поддерживали вечную весну. Белое здание с колоннами, с широкой лестницей, с фонтанами. Оно не было похоже на тюрьму. Оно было похоже на санаторий для очень богатых и очень уставших людей.

В вестибюле их встретила женщина в светлом халате с мягким лицом и ласковым голосом.

— Добро пожаловать. Вы к кому-то в гости?

— К родственнику, — сказал Тиб, который вдруг оказался вполне убедительным: подтянул манипуляторы, сменил интонацию на чуть более человеческую. — Я его архивный представитель. Мне нужно уточнить данные по карте пациента для оформления наследства.

— Конечно-конечно. Одну минуту.

Она ушла. Ания осталась стоять посреди вестибюля, и вдруг поняла, что не может дышать.

Пахло лавандой и чем-то стерильным, почти незаметным. И этот запах, не мысль, не образ, а именно запах, ударил так, что подкосились колени. Её тело знало это место. Оно не помнило, но знало. Руки похолодели, в висках заколотилось.

— Навигатор? — спросил Тиб. — Вам нехорошо?

— Всё нормально.

Она не врала. Просто «нормально» было странным словом.

Минут через десять Тиб получил разрешение пройти в архив. Их провели по длинному коридору мимо открытой двери, и Ания увидела мельком комнату: светлую, просторную, с большими окнами. В ней сидели люди. Человек двадцать, в одинаковых бежевых одеждах. Кто-то складывал пазл, кто-то смотрел в окно, кто-то плёл из ниток что-то бесформенное. Никто не разговаривал. Никто не смеялся. Лица у всех были спокойные, чистые, неподвижные, как у спящих.

Она узнала возраст на нескольких лицах: люди, которым давно перевалило за сорок, но которые вели себя как дети. И у каждого на висках, тонких, почти незаметных, белели шрамы-порты.

Навигаторы.

Один из них, седой мужчина у окна, вдруг повернул голову. Посмотрел на неё. Улыбнулся мягко и безмятежно, и улыбка эта была страшнее любого крика.

— Не смотрите, — сказал Тиб. — Пожалуйста. Идёмте.

Архив был крошечным, с одним терминалом и кислой на вид архивисткой, которой Тиб что-то долго и вежливо объяснял. Через пять минут клерк куда-то ушла, оставив терминал разблокированным: ходатайство по наследственным делам оказалось на удивление работающим средством.

— Введите имя, — сказал Тиб.

Она ввела: Вельт, Ания.

Экран мигнул. Появилась карта. Тонкая, аккуратная, с фотографией: совсем юная девушка с гладко зачёсанными волосами и пустым взглядом. Ания смотрела на неё и не узнавала, но узнавала одновременно. Это было её лицо. Моложе. Мягче. Без той складки у рта, которая появилась позже.

Пациент № 114. Поступила: 14 дней после инцидента «К». Диагноз: посттравматическое стирание, расширенная форма. Назначено: ежеквартальное углубление.

— Углубление, — прошептала Ания. — Они стирали меня каждые три месяца.

Она листала дальше. Протоколы. Даты. Подписи.

На каждой странице, на каждом листе, рядом с датой, стояла одна и та же подпись, чёткая, наклонная, с длинным хвостом у последней буквы. Д-р О. Дакс.

Её затошнило.

Он говорил правду. Он действительно лечил навигаторов. Он просто не сказал, что именно так.

— Навигатор, — позвал Тиб. — Здесь пометка.

Она подняла глаза. На экране, на полях последнего протокола, уже незадолго до даты её побега, виднелась рукописная заметка. Другие чернила, другой почерк, торопливый, как будто писавший боялся, что его застанут.

Она помнит. Не углублять. Если углубим, потеряем.

И ниже, ещё мельче:

Прости.

Ания сидела неподвижно. Строчки плыли перед глазами. Ей хотелось одновременно закричать и заплакать, и она не понимала, чего больше: ярости или чего-то другого, мягкого и страшного, как жалость к человеку, который тебя ранил и потом перевязал.

За спиной раздался голос.

— Ты прочла.

Она обернулась.

В дверях архива стоял Орен. Без куртки, в мятой рубашке, с растрёпанными седыми волосами и лицом, которое за один вечер постарело на десять лет. Он тяжело дышал, как человек, пробежавший несколько кварталов. В руке он держал сложенный лист бумаги.

Тиб медленно отступил к стене.

— Орен, — сказала Ания. Голос вышел хриплым. — Откуда ты…

— Рива сказала, что ты ушла с Тибом. Я догадался, куда. — Он шагнул внутрь. — Ания. Подожди. Дай мне объяснить.

— Объяснить что? — Она показала на экран. — Что ты пять лет стирал мне память? Что подписывал приказ за приказом?

Она произнесла «стирал» и сама услышала разницу. Шов отнимал память без спроса и без расписания. Здесь же кто-то выбирал, что именно ей позволено помнить.

— Да.

Он не стал оправдываться. Не стал отворачиваться. Стоял, опустив руки, и смотрел на неё, и в глазах его не было ни вины, ни страха. Только усталость человека, который слишком долго ждал этого разговора.

— Да, — повторил он. — Я подписывал. Я стёр у тебя одиннадцать лет, по частям, по слою. И я делал это, потому что иначе тебя бы убили.

Ания молчала.

— Но это не вся правда. — Он поднял лист. — Хочешь знать остальное? Тогда пойдём отсюда. Здесь нас слушают.

Глава 7. Всё, что можно сохранить

Он отвёл её в техническую галерею под «Садом», где гудели насосы и пахло влажной землёй. Здесь не было ни ламп, ни ушей, только трубы, мох на стенах и тусклый зелёный свет аварийных панелей. Тиб остался стоять у входа, делая вид, что изучает вентиляционную решётку.

Орен сел на перевёрнутый ящик. Лист бумаги он положил на колено и не развернул.

— Я не был на Керайне, — сказал он. — Начну с этого. Я получил вас через две недели после катастрофы. Шестерых, в шесть разных Домов, чтобы вы не могли сверить воспоминания. Тебе досталась «Гавань».

— Я читала.

— Не всё. — Он поднял на неё глаза. — Первые месяцы я думал, что мне поручили обычную терапию. Травма, утрата, стирание лишнего. Такое делают. Но потом пришёл приказ об углублении, и я увидел, как оно устроено. Обычное стирание идёт вширь, слой за слоем. Углубление идёт в одну точку. Они не стирали тебя. Они бурили.

— Бурили что?

— Одно воспоминание. Там, на самом дне. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово, как врач, который диктует диагноз. — Я не знаю, что это. Но Унион хотел его достать, и они готовы были вскрыть тебя целиком, чтобы это сделать.

Ания слушала и чувствовала, как холодеет под рёбрами.

— И что ты сделал?

— Я стал мешать. Каждый раз, когда протокол подбирался слишком близко к цели, я стирал соседние слои. Не то, что им было нужно, а то, что лежало рядом. Ты теряла вкусы, лица, дни рождения. Но дно оставалось нетронутым. — Он горько усмехнулся. — Выходит, я стирал тебя, чтобы спасти. Дурацкая логика. Но другой у меня не было.

— А потом?

— А потом им надоело ждать. Мне приказали подготовить прямое извлечение. Это когда достают воспоминание вместе с носителем. Я знал, что ты не переживёшь. — Он замолчал, потёр лицо ладонью. — Я устроил побег. Остальное ты знаешь.

— Я ничего не знаю, — сказала Ания. — В этом и дело.

Он не ответил.

Она достала блокнот, нашла строчку в самом конце, ту, что продиктовала рука Йорена: Не доверяй… — и посмотрела на Орена. На его усталое лицо, на руки, лежавшие на коленях, на лист бумаги, который он так и не развернул.

— Йорен смотрел на тебя перед смертью. Что он хотел сказать?

— Не знаю.

— Это ложь.

Орен вздрогнул.

— Я слышу, Орен. Не слова, а то, что под ними. У тебя ровная нота, но она чуть-чуть сбивается. — Она не знала, зачем это говорит. Просто голос шёл сам. — Это не про побег. Не про стирание. Это про что-то другое.

Он долго молчал. Насосы бились где-то за стеной.

— Я не знаю, что именно он собирался сказать, — произнёс он наконец. — Это правда. Но я догадываюсь, и мне не хватает смелости произнести догадку вслух. Дай мне время. Прошу. Хотя бы до конца этого рейса.

Ания посмотрела на него. Потом на Тиба, который по-прежнему изучал решётку. Потом на собственную ладонь со шрамом.

Нота, понимала она, была честной в главном. Орен не обманывал её. Он просто не говорил всего.

Это было не одно и то же. Но и не так уж далеко.

— Хорошо, — сказала она. — До конца рейса.

Он кивнул. Плечи его опустились, будто с них сняли груз, которого она не видела.

И тут по всей станции завыла сирена.

Громкоговорители заговорили раньше, чем она успела встать:

«Внимание всем. Введён режим ограниченного доступа. Все выходы из жилых ярусов закрываются. Просьба сохранять спокойствие и оставаться на местах».

— Они нашли нас, — сказал Тиб. Голос у него был напряжённый, непривычно сухой. — «Неусыпный» вошёл в порт семь минут назад. Командор Хейн запросил у администрации станции право проверки. Ему не отказали.

— Нейтральный порт, — пробормотал Орен.

— Нейтральный до тех пор, пока кто-то не напомнит администрации, кто платит ей налоги.

Ания была уже на ногах. Орен распахнул решётку в стене, тесный вентиляционный ход, едва достаточный для человека.

— Туда. Он выведет к грузовому ярусу. Тиб, свяжись с Ривой.

— Уже. Капитан в курсе. «Цапля» готова к отходу, но стыковочное кольцо перекрывают через четыре минуты.

— Значит, бежим.

Они бежали.

Потом Ания вспоминала этот отрезок смутно, рывками. Узкий ход, пахнущий пылью и металлом. Потолок, давивший на спину. Гул шагов где-то внизу, топот сапог, лающие приказы. Выход в грузовой коридор, залитый светом тревожных ламп. Орен, схвативший её за локоть и вытащивший из-под опускавшейся переборки. Тиб, катившийся рядом на трёх манипуляторах и повторявший: «Это не по протоколу, это совсем не по протоколу».

На причале их ждали. Двое солдат в серой форме, с винтовками наперевес. Они не успели ничего сказать: сверху, с тросов, на которых висели тысячи огней, сорвалась гирлянда ламп. Она упала на причал, осыпая всё вокруг стеклом и искрами, а над головами сквозь дым проревел знакомый голос:

— Живо!

Рива стояла на трапе «Цапли» с обрезом в руках. Ания не знала, откуда у неё такое оружие, и спросить было некогда. Они прыгнули на трап, Рива выстрелила вверх, обрезав ещё один трос, и люк закрылся за ними, отрезав крики, дым и вой сирены.

— Взлёт! — рявкнула Рива в переговорник.

«Цапля» сорвалась с причала.

Стыковочное кольцо смыкалось, как челюсти. Ания видела это через обзорное стекло: створки сдвигались, сантиметр за сантиметром, оставляя щель, в которую «Цапля» помещалась только по диагонали. Рива вела её, скрипя зубами, а Тиб считал вслух: «Запас… два метра… полтора… я бы настоятельно рекомендовал закрыть глаза».

Корабль прошёл в щель и вырвался в пустоту. Позади, на экране, вспыхнули прожекторы: «Неусыпный» разворачивался.

— Вельт, — сказала Рива не оборачиваясь. — Нам нужна пара секунд. Хотя бы один переход.

— Куда?

— Куда угодно.

— Не куда угодно. — Тиб оживился, и это было так неожиданно, что все обернулись. — Навигатор Вельт, чип. Пока вы были заняты, я просканировал его на втором слое шифрования. Там спрятана координата.

— Какая?