Солнце в зените

ГЛАВА 1: «УТРО»

Утро начиналось с колокола.

Первый удар утонул в песке, не долетев до дальних стен. Второй покатился над крышами, сбил с карнизов сухую грязь. Третий затих где-то в Лабиринте, так и не найдя слушателей.

Закар стоял в проходе между казармой и внешней стеной и слушал, как тишина возвращается. Колокол бил не к началу дня — он бил тревогу. Знали об этом только те, кто умел различать удары. Простой народ считал — просто время. Стражники знали: что-то случилось.

Форма сидела на нём как влитая. Новая — выдали вчера, к первому дню самостоятельных патрулей. Чёрная ткань с медными заклёпками, на плечах — нашивки, означавшие ранг. На груди — знак солнца: круг с расходящимися лучами, выбитый по металлу. Тяжёлый. Горячий уже с утра.

Он провёл пальцем по лучу, поправил перевязь с палкой — та самая, с голубым наконечником, что била током.

— Закар, — окликнули сзади.

Он обернулся. Иона — молодой, веснушчатый, с вечно сбившимся набок шлемом — бежал к нему.

— Идём. Нахаша нашли.

---

В храме колокола не было. Здешнюю тишину нарушал только шорох босых ног по камню да далёкий звон медных чаш.

Храм стоял на самом высоком холме элитного района, но внутри не было величия. Узкие коридоры, петляющие как змеи, вели из одного полутемного зала в другой. Стены из грубо тёсаного камня, кое-где затянутые выцветшими тканями с вышитыми символами солнца — кругами с расходящимися лучами. Многие символы облупились, краска осыпалась, но никто не спешил их обновлять. У жрецов были другие заботы.

Алтарный зал, где Гвира проводила утренние молитвы, представлял собой длинное помещение с низким, давящим сводом. Дышать здесь было трудно. Воздух, казалось, никогда не поступал снаружи — тяжёлый, пропитанный запахом старого ладана, пота и ещё чего-то кислого, тошнотворного. В углах громоздились каменные чаши с пеплом. На стенах висели светильники — масляные лампы, которые жрецы зажигали лишь для вечерних служб. В остальное время храм освещался только редкими лучами, пробивавшимися сквозь узкие щели под потолком.

Зал был настолько душным, что пот выступал на коже уже через минуту после входа. Жрецы говорили — это священный жар, дыхание солнца, очищающее верующих. Гвира знала другое: здание построили на сквозняке, но через сотню лет вентиляцию завалило песком, и теперь единственное, что двигало воздух, — это редкие, слабые порывы ветра, пробивающиеся сквозь щели в стенах.

Так было не всегда. Старые записи, которые она видела в приделе, упоминали о подземных тоннелях, тянущих прохладу из глубин. Теперь тоннели засыпаны, а жрецы твердили о благодати.

Гвира вытерла лоб ладонью. Плат намок, прилип к вискам. Она терпела. Все терпели. Тех, кто падал в обморок во время молитвы, наказывали — меньше еды, меньше воды. «Слабые духом не угодны солнцу», — говорил Авигдор. Гвира ни разу не упала. Она научилась не показывать слабость.

В центре зала возвышался алтарь. Чёрный камень, отполированный временем и прикосновениями. По краям — желобки, назначения которых Гвира не знала. И не хотела знать.

Она стояла перед алтарём, опустив голову, и ждала, когда рыхлая старуха с седыми пучками на голове закончит молиться. Жрица по имени Шуламит закончила. Повернулась, оглядела присутствующих мутным глазом.

— Мясо сегодня не раздавать, — сказала она. — Авигдор ждёт гостей.

— Каких гостей? — спросила одна из младших, не поднимая головы.

— Таких, — отрезала Шуламит. — Не твоего ума дело.

Гвира почувствовала, как по спине пробежал холод. Авигдор редко принимал гостей. А если и принимал, то всегда после этого что-то случалось. С прошлого раза, когда в храм приходили люди в чёрном, пропал младший жрец по имени Йоэль. Никто не спрашивал куда. Никто не вспоминал.

Гвира вспомнила. И не забыла.

---

Тело лежало у стены, раскинув руки, как будто обнимало небо.

Закар подошёл не сразу. Сначала просто смотрел — на старую, выцветшую форму, на седую щетину, на руки в шрамах, которые учили его не моргать, когда режешь живое. Нахаш лежал на спине. Глаза открыты, смотрят вверх. Того самого солнца, которому он служил всю жизнь, сейчас не было видно — оно поднялось выше и ушло за карниз.

— Кто нашёл? — спросил Закар.

— Патрульные, — Иона стоял чуть поодаль. — Думали, пьяный. А он

Он замолчал. Закар кивнул.

Тело не тронуто. Если бы это были дикие — они бы забрали мясо. Здесь не было ничего. Ни следов крови, ни рваных ран. Только чистая, аккуратная смерть. И тишина.

Закар опустился на колени. Руки не дрожали — он заставил их не дрожать.

Обыскал карманы. В одном — пусто. В другом — пусто. В третьем, во внутреннем, пальцы нащупали что-то твёрдое, круглое, тяжёлое.

Он вытащил предмет. Металлический диск с потускневшим стеклом и двумя тонкими стрелками, застывшими на месте.

— Что это? — спросил Иона.

Закар не ответил. Он держал находку в ладони и чувствовал — она не простая. Такие не носят просто так. Нахаш прятал её. Знал, что она у него есть.

Колокол ударил снова.

— Надо идти, — сказал Иона.

Закар сунул предмет во внутренний карман формы. Поднялся.

— Никому не говори.

— О чём?

— Об этом. Никому.

---

Разговоры в трапезной стихли, когда вошла Гвира.

Она села в дальний угол, взяла миску с мутной похлёбкой и кусок серого, сухого хлеба. Мясо было. Много. Розоватые ломтики, чуть влажные, разложенные на деревянном блюде. Гвира смотрела на них и не могла есть.

— Ты чего? — спросила Тамар, пододвигаясь ближе.

— Не голодна.

— А ты не чувствуешь?

— Что?

— Вкус. Он странный.

Тамар откусила кусочек, прожевала, пожала плечами.

— Обычный. Ешь, Гвира. Не задавай вопросов.

Гвира не стала есть. Она смотрела, как другие жрецы и жрицы уминают мясо, как облизывают пальцы, как улыбаются, набивая животы. В улыбках этих было что-то нечеловеческое. Или слишком человеческое. Она не могла понять.

Она поднялась из-за стола, вышла в коридор.

---

В казарму Закар вернулся, когда солнце уже поднялось настолько, что тени исчезли.

Он сел на койку, достал находку, положил перед собой. Круглый предмет. Тяжёлый. Странный. Никогда не видел таких. Стрелки не двигаются. Стекло треснуто. Металл потускнел от времени. Но вещь была сделана рукой мастера — такого, каких в городе не осталось.

Сзади послышались тяжёлые шаги. Закар не обернулся — знал, кто идёт.

— Дай посмотреть, — сказал Аарон, останавливаясь рядом.

Старый стражник протянул руку. Закар отдал находку. Аарон повертел её, поднёс к свету, постучал ногтем по стеклу.

— Я такие раньше встречал, — сказал он. — В старых руинах, за южным кварталом. Люди находили и боялись.

— Что они делают?

— Ничего. Они просто есть. Как камни. Как песок. — Аарон вернул находку. — Но твой наставник не носил бы мёртвую вещь просто так. Значит, она была ему нужна.

— Для чего?

Аарон посмотрел на него долго. Потом сказал:

— Не лезь, мальчик. Нахаш умер, потому что лез. Хочешь жить — забудь.

Старик вышел. Закар остался сидеть.

---

Через час его вызвал начальник патрулей.

Кабинет был маленький, душный, с одним окном, выходящим в глухую стену. На столе — стопка бумаг, глиняная кружка с тёплой водой. Начальник сидел, не поднимая головы. Закар ждал у порога.

— Закрой дверь, — сказал начальник.

Закар закрыл.

— Ты нашёл тело?

— Да. Нахаша.

— И что ты видел?

Закар помолчал.

— Странное, — ответил он. — Не похоже на диких.

— Я не спрашиваю, на кого это похоже, — начальник поднял голову. Глаза у него были маленькие, бледные, как у рыбы. — Я спрашиваю, что ты видел.

— Тело. Старый стражник. Нет следов насилия.

— Значит, дикие, — начальник откинулся на стуле. — Дело закрыто. Похороните.

— Но

— Вопросы?

Закар стиснул зубы. Он был моим отцом. Но не сказал.

— Вопросов нет.

— Свободен.

Закар вышел. Во дворе его ждал Иона.

— Ну что?

— Ничего, — ответил Закар. — Они не хотят искать.

— А ты?

Закар посмотрел на небо. Оранжевое, чужое, давящее.

— Я хочу.

---

Гвира спустилась в боковой придел, где хранились старые свитки.

Здесь пахло плесенью и временем. Свитки рассыпались в руках, пергамент крошился, чернила выцвели. Никто не приходил сюда. Никто не помнил, что здесь есть. Кроме неё.

Она сняла один, самый старый, на котором ещё можно было разобрать хотя бы несколько букв. Пергамент был толстым, грубым, на обороте виднелись разводы воска — печати, которые никто уже не умел читать. Она развернула его осторожно, боясь, что края рассыплются.

Текст был на древнем языке. Гвира знала его плохо — в храме учили лишь самые общие молитвы. Буквы, похожие на крючки и завитки, складывались в звуки, которых никто уже не произносил.

Она узнала только одно слово. Его вырезали на алтаре, его шептали в ритуалах, его вышивали на облачениях высших жрецов. Четыре буквы, которые означали «солнце». Или «свет». Или «жизнь» — никто не знал точно. Гвира провела пальцем по чернилам и прошептала:

— Йихбе.

Звук повис в сыром воздухе. Слово, которое не произносили вслух без нужды.

Она попробовала читать дальше, но смысл ускользал. Отдельные слова выпрыгивали из текста — «вода», «кровь», «жертва», — но складывались в предложения, которых она не понимала.

Но цифры она поняла. Их писали не буквами — значками, которые не изменились за сотни лет. Кто-то записывал животных. Коровы, свиньи, собаки, даже крысы. Цифры начинались с какой-то даты, которую она не могла прочитать, и тянулись десятками лет. До этого — ничего.

Будто раньше жертв не было вовсе.

Гвира нахмурилась. Жрецы учили, что жертва всегда была частью ритуала. Что солнце с самого начала требовало крови. Но свиток молчал.

И вдруг — одно слово, которое она узнала. Не по учёбе — по разговорам в трапезной, по шёпоту старых жриц.

*Шамеш.*

Она не знала, что это значит. Но оно было выведено крупно, на полях, другим почерком, будто кто-то хотел запомнить. Или предупредить.

— Что ты там делаешь?

Гвира обернулась. В дверях стояла Тамар.

— Ничего. Ищу старые молитвы.

— И нашла?

— Нет.

Тамар посмотрела на неё долго, потом кивнула.

— Идём. Нам скоро на вечернюю службу. Авигдор будет проверять.

Гвира вернула свиток на место, задвинула его поглубже.

---

Они встретились у старой лестницы после заката.

Место было нехорошее. Здесь когда-то жили бедные, потом их выселили, дома разобрали, остались только ступени, уходящие в никуда. Никто не ходил сюда. Идеальное место, чтобы никто не подслушал.

Закар пришёл первым. Гвира появилась через несколько минут, закутанная в тёмный плащ.

— Ты один? — спросил он.

— Одна.

Они не виделись несколько месяцев — с тех пор, как она ушла в храм, а он получил форму.

— Нахаша убили, — сказал Закар.

— Я знаю. Мне жаль.

— Я должен найти убийцу.

— Начальство сказало — дикие.

— А ты веришь?

Гвира промолчала. Закар вытащил находку, протянул ей.

— Ты знаешь, что это?

Она взяла. Круглая, тяжёлая, холодная. Треснутое стекло, застывшие стрелки, странные знаки на ободе — такие же, как в свитках.

— Нет, — сказала она. — Никогда не видела.

— А твои жрецы?

Она вспомнила свитки. Грубый почерк. Слово «Шамеш» на полях.

— Может быть, — сказала она. — Я поищу.

— Ищи, — кивнул Закар. — Но никому не говори.

— Ты уже это говорил.

— Повторю.

Он забрал находку, спрятал за пазуху.

— Будь осторожна, Гвира. В городе неспокойно.

— В городе никогда не бывает спокойно. Просто мы не всегда это замечаем.

---

Ночью Закар не спал.

Лежал на койке, смотрел в потолок, слушал, как дышат другие стражники. Иона спал, свернувшись калачиком. Закар завидовал ему.

Находка лежала под подушкой. Он вытащил её, поднёс к свету. Странные знаки, застывшие стрелки, треснутое стекло. Бесполезная, мёртвая вещь. Но Нахаш носил её с собой.

Зачем?

Он положил находку обратно, закрыл глаза.

*«Солнце не выбирает, кого греть, — вспомнил он слова наставника. — Оно светит на всех. Наша работа — такая же».*

Работа, которая стоила ему жизни.

---

В храме тоже не спали.

Гвира сидела на лежанке, прислонившись спиной к стене, и смотрела в темноту.

*Шамеш.*

Что это могло означать? Имя? Название? Знак?

Она повторяла его про себя, пока звук не потерял смысл.

Завтра она вернётся в забытый придел. Достанет тот свиток — и другие.

И если тайна существует — она её найдёт.

ГЛАВА 2: «ВОЗВРАЩЕНИЕ К СОЛНЦУ»

На рассвете колокол зазвонил снова.

Другим боем — не тревожным, а тягучим, мерным, таким зовут не живых, а провожают уходящих. Закар узнал этот звон. Он слышал его много раз. Сколько — не помнил. Коротким — для прачки из казармы, длинным — для старого стражника, которого разорвали дикие. Сегодня колокол бил особенно долго, будто не хотел замолкать.

Закар стоял в строю вместе с другими стражниками. Новая форма стягивала плечи, натирала шею. Он стоял, чуть согнув левое колено — песок просел, и он боялся пошевелиться. Начальник патрулей запрещал двигаться. «Замрёте, как статуи. Это честь для Нахаша. Не опозорьте его».

Закар не опозорил.

Он смотрел прямо перед собой и слушал, как колокол бьёт по утрамбованному песку, по раскалённым стенам, по лицам стражников, которые стояли справа и слева.

Площадь перед храмом была полна.

Толпа теснилась у ограды, проникнуть внутрь могли только избранные. Стражники, жрецы, советники элиты — все в чёрном, все с опущенными головами. Простой народ остался за верёвками, натянутыми между колышками. Их пускали на такие церемонии редко — только когда хоронили кого-то достаточно важного, чтобы показать величие храма.

Закар увидел Гвиру. Она стояла среди младших жриц, в белом платке, скрывавшем волосы. Её лицо было спокойным, почти каменным. Только глаза двигались — быстро, жадно, будто запоминали каждую деталь.

Иона стоял справа от Закара. Заметно нервничал — то сжимал, то разжимал кулаки.

Тело Нахаша лежало на помосте отдельно от других.

Их было больше двадцати. Мужчины, женщины, дети — те, кто умер за последние дни, принесли рано утром. Свалили в кучу у края ямы. Без имён, без почёта. Кто они — стражники, дикие, просто люди с окраин, — никто уже не помнил. Их бросят в трубу первыми, и они уйдут, к солнцу, раньше, чем кто-то успеет прочитать хотя бы общую молитву.

Нахаша принесли отдельно. Помост для него сколотили из старых досок, накрыли выцветшей тканью. Форму не стали снимать — старую, бледную от времени, с заплатками. Солнце всё равно заберёт. Стражники умирали в том, в чём жили.

Руки сложили на груди, вложили в них деревянный посох — гладкий, лёгкий, выточенный из светлого дерева. Рядом, на подушке, положили палку с голубым наконечником — ту самую, боевую. Её должны были забрать после церемонии. Такие вещи не ломали и не хоронили. Они переходили к другим.

Закар смотрел на это лицо и не узнавал его. При жизни Нахаш был жёстким, с острым взглядом. Теперь морщины разгладились, кожа обвисла, и он стал похож на всех мертвецов, которых Закар видел в трущобах. Обычный, слабый, мёртвый.

Верховный епископ поднялся на ступени храма.

Голос его звенел в сухом воздухе, как натянутая струна.

— Мы возвращаем тебя, Нахаш. Мы возвращаем тебя солнцу, которое ты хранил при жизни. Прими его, о свет, прими того, кто не знал страха.

Толпа замерла. Кто-то коснулся лба, груди, плеч, изображая ладонью солнечный круг.

Закар не шевелился.

— Кто скажет слово? — епископ обвёл взглядом собравшихся.

Он знал этого мальчишку. Знак солнца на груди не скрывал происхождения. Кожа, обожжённая ещё в детстве, глаза, которые смотрели слишком прямо для человека из низшего сословия. Епископу было гадко, что этот выродок будет говорить на похоронах. Но Нахаш настоял. Составил завещание. Епископ скривился, но промолчал.

— Я, — сказал Закар.

Он поднялся на помост, встал рядом с телом. Смотрел на лица — стражники, жрецы, советники. Никто не смотрел на него прямо. На лицах советников читалась всё та же брезгливость.

— Нахаш учил меня не бояться, — начал Закар. Голос прозвучал глухо, будто он говорил из-под воды. — Не бояться боли, не бояться темноты, не бояться смерти.

Он говорил и смотрел на песок под ногами. У края ямы, у самой трещины, копошилась крыса. С облезлой шерстью, один глаз мутный. Больная. Она тащила кусок хлеба, спотыкалась, но не останавливалась.

— Он говорил: «Солнце не выбирает, кого греть. Оно светит на всех». Мы — стражники — не выбираем, кого защищать. Мы защищаем всех. Даже тех, кто этого не заслуживает.

Закар посмотрел на советников. Они стояли, не двигаясь.

— Нахаш был моим отцом. Не по крови. По выбору. И я буду помнить его, пока жив.

Он сошёл с помоста. Епископ кивнул — коротко, сухо, будто отдал честь собаке.

Больше речей не было.

Епископ не стал приглашать советников, не стал слушать жриц. Нахаш получил своё слово. Остальные двадцать с лишним мертвецов так и остались безымянными.

— Солнце, прими своих слуг, — произнёс епископ, и слова его упали в тишину.

Стражники подхватили мешки с телами и понесли к трубе — чёрному жерлу, уходящему глубоко под землю. Её не было видно из-за помоста, но Закар знал, что она там. Широкая, с ржавыми краями, из которой тянуло холодом даже в самый жаркий день. Туда сбрасывали мёртвых. Туда же, по слухам, уходила отработанная вода и кровь жертвенных животных.

Нахаша понесли последним.

Четверо стражников в чёрном подхватили тело, подняли на плечи. Понесли к трубе. Остановились у края. Епископ поднял руку.

— Возвращаем тебя.

Тело скользнуло вниз. Исчезло в темноте.

Закар смотрел, как его отца забирает чёрная пасть, и не чувствовал ничего.

Рядом, на подушке, осталась лежать боевая палка с голубым наконечником. Её забрал начальник патрулей. Взял, не глядя, сунул под мышку и ушёл. Закар смотрел на это и вдруг понял, что Нахаш умер окончательно. Не тогда, когда его бросили в трубу. А сейчас. Когда его оружие перешло к другому.

Толпа начала расходиться. Жрецы уходили первыми, стражники оставались дольше — стояли у края ямы, смотрели на дым, молчали. Кто-то из советников, проходя мимо Закара, сплюнул на песок. Закар не обернулся.

Гвира стояла среди младших жриц, смотрела на то, как все расходяться. Площадь заполнило запахом палёной плотью, маслом и чем-то сладковатым, от чего кружилась голова. поднимался всё выше, и она думала: сколько их уже ушло в эту трубу? Сотни? Тысячи? И все они — Нахаш, и те, двадцать безымянных, и животные, которых приносили в жертву, — все они становились частью солнца. Кормили его. Успокаивали.

— Жертва принята, — сказал епископ.

И тогда небо изменилось.

Сначала просто стало темнее. Гвира подняла голову — облака, которых не было с утра, сгустились над храмом. Серые, тяжёлые. Потом упала первая капля.

Толпа замерла.

Кто-то закричал, кто-то упал на колени, протягивая руки к небу. Епископ замер с поднятой рукой — Гвира запомнила это на всю жизнь: его лицо было не благоговейным. Оно было испуганным.

Дождь. Настоящий дождь, не слабая морось, не туман, не роса.

Вода лилась с неба, как будто кто-то прорвал плотину.

Гвира стояла под ливнем, подставив лицо, чувствуя, как смывает пот, пыль, тяжесть утраты. Тамар плакала, смеялась, кружилась под дождём.

— Солнце приняло его! — кричала она. — Солнце приняло!

Гвира не знала, правда ли это. Но она тоже улыбнулась. Потому что стоять под дождём и не улыбаться было невозможно.

Закар не пошёл под дождь.

Он стоял под навесом казармы, смотрел, как вода льётся с крыш. Люди бежали по улицам, выкрикивали молитвы. Кто-то плакал, кто-то смеялся.

Он чувствовал, что этот дождь — не просто дождь. Это прощание. Нахаш не умел говорить ласковых слов, не любил обнимать. Но этот дождь шёл так, будто старый стражник решил высказаться напоследок. Закар стоял у стены и слушал, как капли бьют по железу, по камню, по песку. И ему казалось, что он всё ещё рядом. Что он просто ушёл за угол и скоро вернётся — хмурый, молчаливый, с палкой в руке. Скажет: «Чего встал? Работать надо».

Но он не вернётся.

Закар достал из кармана часы. Провёл пальцем по треснутому стеклу, по застывшим стрелкам. Он покажет их Гвире. Он найдёт правду.

Дождь всё лил.

Вечером того же дня, когда дождь наконец кончился и с крыш ещё капало, стражники собрались в казарме.

Поминки по Нахашу были делом негласным. Начальник патрулей не одобрял — говорил, что мёртвым нужен покой, а не пьяные драки. Но старые традиции были сильнее приказов. Те, кто служил с Нахашем, помнили, как он сам справлял тризну по своим товарищам: с вином, с кровью, с боями без правил.

В центре казармы сдвинули столы. Вместо скатерти — грубая мешковина. Вместо свечей — масляные лампы, коптящие на сквозняке. Пахло потом, старым деревом и чем-то кислым — перебродившим, резким.

— Откуда это? — спросил Иона, кивнув на бочонок, который вкатили в комнату двое дюжих стражников.

— Запасы старого Нахаша, — ответил кто-то из ветеранов. — Он ещё много лет назад закупорил. Сказал: «Пригодится, когда меня не станет».

Бочонок был тёмный, дубовый, обтянутый ржавыми обручами. Когда его открыли, по казарме разлился запах — терпкий, сладковатый, с горькой ноткой. Виноград? Ягоды? Закар не знал. В городе не росло ничего, кроме колючек и сухой травы. Откуда Нахаш взял вино — оставалось загадкой. Говорили, выменивал у фермеров на старые ремни да сушенное мясо. Говорили, сам делал из какого-то редкого корня, который находил в пустошах. Говорили многое. Никто не знал точно.

Вино разлили в глиняные кружки — тёмно-красное, густое, на свету почти чёрное. Кто-то сделал первый глоток, закашлялся, вытер губы рукавом.

— За Нахаша, — сказал седой стражник, поднимая кружку.

— За Нахаша, — повторили остальные.

Закар пил маленькими глотками. Вино обжигало горло, а потом разносило тепло по всему телу. Он почти не пил раньше — не было повода, не было лишней еды, чтобы менять на хмель. Сейчас он пил и чувствовал, как тяжелеет голова, как отпускает напряжение, как мир становится мягче, расплывчатее.

— Традиция, — сказал старый стражник по имени Аарон, поднимаясь из-за стола. — Чтобы кровь Нахаша не остыла. Чтобы его сила перешла к достойному.

Он вытащил из-за пояса палку — ту самую, с голубым наконечником, что забрали с тела Нахаша. Положил на середину стола.

— Будет бой. Кто выстоит — того оружие. Кто упадёт — пусть не обижается.

Стражники одобрительно загудели. Кто-то уже начал скидывать рубахи, оголяя руки, покрытые шрамами. Закар стоял в стороне, не двигаясь. Он видел эти бои раньше — жестокие, грязные, иногда до смерти. Не хотел участвовать. Не чувствовал себя готовым.

Но когда первый боец вышел в центр и обвёл всех вызовом, Закар вдруг понял: он должен. Не ради палки. Ради того, чтобы доказать — себе, Нахашу, этим людям, которые смотрели на него с жалостью и презрением. Он не слабак. Он выжил в трущобах. Выжил в отборе. Выживет и здесь.

Он стянул рубаху через голову. Встал в круг.

Бой длился долго. Закар дрался с тремя — и каждого уложил. Первый попался молодой, горячий, бил без оглядки, открыто — Закар ушёл в сторону, ударил по затылку, и тот рухнул лицом в песок, не успев даже вскрикнуть. Второй был старше, опытнее, бил ниже пояса, норовил схватить, скрутить — Закар вывернулся, поймал его на локте, и когда тот зарычал от боли, добил коленом в живот. Третий — здоровяк, с медными заклёпками на рубахе — молотил как кузнечный молот, без остановки, без жалости. Закар зажался в углу, закрывая голову руками, и ждал, пока тот выдохнется. Дождался. Удар — в солнечное сплетение. Здоровяк осел на колени, выплёвывая слюну.