Братец единокровный (Повесть)

I

Знойным сентябрьским днем семьдесят второго года приехал я по командировке Союза писателей на творческие встречи в районное местечко Драбов. Есть что-то поэтическое в облике этого тихого, утопающего в вишневых садах местечка: почти в самом его центре дремал большой пруд, подернутый золотистой ряской и окруженный со всех сторон густым высоким очеретом, отражая в своих синих водах тонкостволые величественные раины, бездонную глубь неба и низко поникшие ветви плакучих ин. Через пред были перекинуты шаткие мосточки с перилами по бокам и проходить по ним для меня было великим удовольствием: красота, что бы там ни говорили, всегда облагораживает человека, делает чище и светлее его душу, заставляет невольно замирать сердце. очеретах заливались малиновым звоном очеретницы и время от времени выплывая из густых зарослей, заставляя вздрогнуть от неожиданности, крякали утки, нарушая дремотную тишину.

И всегда с радостью навещал этот тихий земной уголок, привольно по- степному раскинувший свои белые хаты и тенистые сады на благословенной богом полтавской земле, где живут добрые и гостеприимные люди, где на каждом шагу встретишь кареокую и чернобровую красавицу с ее величавой поступью и горделивой осанкой, где воткни в землю палку и вырастет пышнокроная верба. Было душно и парко как перед грозой, невидимое солнце висело над головой, запутавшись в паутине белого падымка и поливало землю зноем. Хотя на дворе был сентябрь, но приближения осени ни в чем не чувствовалось, жарища стояла летняя, июльская.

Пройдя от автостанции по шатким мосткам и вдоволь налюбовавшись дремавшим в послеобеденном оцепенении прудом, я весело вбежал в гостиницу, где меня все знали и принимали всегда радушно. Но на этот раз за закрытым окошечком сидела незнакомая мне полная и румянощекая женщина с черными соболиными бровями и алыми как спелая вишня губами сердечком. За стеклом висела картонная табличка: "Мест нет". Поздоровавшись, я сказал с улыбкой:

– Приехал к вам жить. На недельку.

– Мест нет, – равнодушно ответила она, не поднимая глаз от спиц и свитера, который вязала.

– Пайдете, – опять улыбнулся я, протягивая командировочное удостоверение и членский билет Союза писателей, – у вас должна быть бронь райкома.

Женщина отложила вязанье и спицы, внимательно прочитала документы, вскинула очки на лоб и посмотрела на меня долгим вопросительным и как мне показалось, испуганным взглядом.

– Да, звонок из райкома вчера был, отдельный номер писателю Александру Шатрову забронирован, но…

– Ну так в чем же дело? Поселяйте, – нетерпеливо перебил я.

– Но дело в том, что в этот номер мы утром поселили Александра Шатрова и тоже писателя, как он нам отрекомендовался. документы мы правда, не смотрели.

– Это забавно, – уже не рассмеялся, а захохотал я, – а говорят, что чудес на свете не бывает. Чем не чудо.

Не знаю, чем бы окончился этот разговор, если бы не появился мой странный двойник.

– А, вот и он! – обрадованно воскликнула дежурная, завидев в дверях моего двойника, легок на помине.

Я оглянулся. В гостиницу вошел молодой человек спортивного сложения в модном спортивного покроя костюме с шапкой густых, вьющихся кольцами темных волос, с открытым красивым лицом, улыбкой на губах и как у девушки ямочкой на левой щеке.

– В чем дело, Софья Андреевна? Вы чем-то расстроены? – вопросительно посмотрев на меня и ставя перед дежурной коробку с набором дорогих духов, строго спросил он.

– Да вот, небольшая неувязочка вышла, – извиняющимся тоном и вроде бы заискивая перед ним, проговорила Софья Андреевна, пряча коробку в ящик стола,– номер, в который я поселила вас, оказывается предназначался другому человеку, вот им, писателю Александру Андреевичу Шатрову, – она указала глазами на меня, – у них и командировка от Союза писателей, и райком бронировал номер для них. вы уж извините, что так получилось. Я, право, ни в чем не виновата.

– Что за беда? Хотя и я Александр Шатров, но раз не мне – так не мне. Как говорят, с чужого коня среди грязи вон. Однако, какое любопытное совпадение. Уж не родственники ли мы, не братья ли? Теперь ведь люди раскиданы по всему белу свету. мы поговорим, мы во всем разберемся.

– Да, извините, но придется вам перейти в другой номер. Трехместный.

– Велика беда. Я ведь еще пару дней побуду и исчезну. В трехместный так трехместный, в тесноте – не в обиде.

– У вас же нет больше свободных мест, вон и на табличке написано,– вмешался я, – куда же вы переселите?

Софья Андреевна вспыхнула и надулась.

– Найду.

– Я понял вашу логику – вы мне – духи, я вам место. А некоторые даже

не духами берут, а натурой, то есть деньгами…

– Можно повежливее?

– А, разве я сказал что-нибудь грубое, оскорбительное?

– Полно, полно, тезка, – похлопал меня по плечу мой двойник, женщина и к тому же жена нового председателя райпотребсоюза, как говорится и поят

нас и кормят.

– Извините, но я ничего не сказал предосудительного, я только констатировал факт.

– Так в какой же мне номер переселиться, Софья Андреевна?

– Вот ключи. Выбирайте любую койку.

Самое верное представление о человеке дает первое впечатление, и я с любопытством рассматривал своего двойника. Был он молод, разве чуть-чуть за тридцать, имел приятную внешность благородного и интеллигентного человека, во всех его манерах вести себя с окружающими, в интонациях голоса, в мягкости тона чувствовалась образованность и хорошее воспитание. нем не было и тени заносчивости себялюбивого человека. В его больших цвета спелого каштана глазах часто вспыхивали и искрились золотистые лучики, на высокий чистый лоб красиво спадал волнистый темно-русый чубчик, а на полноватых губах всегда играла приветливая и ласковая улыбка, ничего отталкивающего или злого в облике его не было, напротив, он сразу же располагал к себе, мне его лицо сразу же напомнило лицо лорда Байрона, каким его изображают на литографических портретах в старых изданиях его сочинений, сходство с великим поэтом дополняло и то, что левая нога у него была чуть короче правой и он заметно прихрамывал, что, впрочем, как я скоро убедился, не отталкивало от него хорошеньких женщин, они льнули к нему как мухи на мед. Может быть их не столько привлекала к нему его обаятельная внешность, сколько то обстоятельство, что он был всегда при деньгах и был необыкновенно щедр, он сорил ими, удовлетворяя любой каприз приглянувшейся ему женщины. В этом я убедился в тот же день.

Так состоялось мое знакомство с человеком, который носил мое имя и мою фамилию.

И открыл свой номер и предложил своему новому знакомому.

– Переносите свои вещи.

– Он усмехнулся.

– У меня никогда не было своих вещей. я весь тут. подождите минутку, я загляну в свой новый номер и пойдем отметимся.

– То есть?

– Посидим в ресторане, поближе познакомимся, не возражаете?

– Можно, пожалуй.

Через полчаса мы сидели в довольно приличном ресторане с поэтическим названием Дубрава, в котором я и раньше бывал с друзьями и где меня все знали и сидели за уютным столиком у раскрытого настежь окна и не вдвоем, а в обществе двух молодых красивых женщин тоже командированных и токе из гостиницы. Подержав в руке меню и не заглянув в него, Александр протянул его женщинам.

– Оля, Зина, заказывайте на свое усмотрение, я привык это щекотливое дело доверять дамам, – сказал он и блаженно откинулся на спинку кресла, потирая красивые белые руки, на безымянных пальцах которых красовались золотые кольца с драгоценными камнями, и обратил внимание на то, что эти руки, вероятно, никогда не знали черного труда, такими они были нежными, кожа на пухленьких пальцах была такой розовато-эластичной.

Оля и Зина уткнули свои напудренные носики в меню и стали наперебой

заказывать каждая свое.

– Грибочки в маринаде.

– Заливные языки.

Официантка записывала в блокнотик.

– Всем?

– Всем.

– Шпроти.

– Галушки гречаные, – звонким голосом выкрикнула Зина, – страх как люблю полтавские галушки.

– Жаркое из телятины в горшочках, – продолжала Оля.

– Вареники с вишней, – добавила Зина.

– Лучше пельмени из медвежатины, – вопросительно посмотрела на всех Оля.

– Давайте пельмени. А скажи, милочка, откуда взялись в Драбове медведи?

– Так блюдо называется, – зевнув, ответила официантка.

– Ну, если так называется, то четыре двойных.

– Что будете пить?

– Пить? – Оля и Зина переглянулись.

– Саша, а что будем пить?

Саша поморщил высокий лоб.

– Бутылку коньяку. Армянского. Пять звездочек. И бутылку шампанского. холодного, – ответил Саша, рассматривая свои ногти, – для начала. А там видно будет.

– Все?

– Пока, милая, все. Да, добавьте еще графин пива.

Через пять минут стол был заставлен бутылками, рюмками, фужерами, тарелками и тарелочками. Разлив в пузатые рюмки коньяк, Александр произнес первый тост.

– Сегодня ввиду особых обстоятельств, мы позволим себе нарушить традицию и выпьем сначала не за здоровье наших милых дам, а за нашу встречу с братцем моим единокровным Александром Андреевичем Шатровым, которую благосклонно подарила мне милостивая судьба, выпьем, так сказать, за сюрприз Рока.

– Да? Ваш брат? – вскрикнули в один голос Ольга и Зинаида, – ваш родной

брат! Сашенька! Как это здорово!

– Не родной, а единокровный.

– Это все равно, все равно. Вот это да! Случайно, в драбовской гостинице встретить брата! Это – сюрприз Рока! И давно вы не виделись?

– Мы никогда не виделись. Встретились в первый раз в жизни.

– Вот это да! В первый раз!

Выпьем до дна!

– До дна! До дна!..

Выпили. Дружно принялись закусывать. Дамы отсутствием аппетита не страдали. Тарелки быстро пустели. На щеках появился розовый румянец, в глазах загорелся счастливый блеск. А мною начало овладевать беспокойство.

"Черт подери! Дернуло меня пойти с ними в ресторан, – думал я, смотря как пустеют тарелки и тарелочки, – ведь если даже уплатить только половину за все выпиваемое и пожираемое, то улетят все мои командировочные, а на что же я буду жить целую неделю, чем буду платить за номер. А "братец" после трех рюмок коньяку и фужера шампанского фукнул и опять откинулся на спинку кресла. лицо его стало грустным.

– В какое коварное и жестокое время мы живем, – заговорил он трагическим голосом, поднимая на нас печальные глаза, увлажненные подступившей, но еще не пролившейся слезой, – ведь братец единокровный, а встретились совершенно случайно, ведь могли бы и не встретиться никогда. А? Это наводит на глубокие раздумья, настраивает на философический лад. Раньше люди жили семьями, кланами. от взять хотя бы и нас, Шатровых. Ведь нас, братьев и сестер разбросано по земле сколько? А? У твоего отца сколько братьев?

– Было два, Иван и Иннокентий. Обоих нет в живых.

– Как нет?

– Иннокентий погиб в железнодорожной катастрофе, в забайкалье, он был начальником поезда, а Иван погиб на войне.

– Но дети-то ведь остались?

– Кажется, остались, – неуверенно сказал я.

– Ну вот, остались. У моего отца четыре брата. У каждого по два, три сына. Кто они мне доводятся?

– Братья. Сродные.

– То-то же, братья. А я их знаю? И слыхом не слыхивал, и видывать не видывал. А раньше все жили по-родственному, дружно, один за другого-горой. А гуртом-то и батьку легче бить.

Он засмеялся звонким переливчатые смехом, словно колокольчик под дугой

прозвенел.

– Давай, братан, наливай. Твоя очередь. А коньячок хорош. Армянский. Мало будет – еще бутылку закажем, а то и две, и три. До полного удовлетворения наших скромных потребностей. А, Оленька, прав я или не прав?

– Ты, Саша, всегда прав.

– А раз Саша прав, то пейте. Не беспокойтесь, плачу за все я. У Саши сегодня праздник – брата встретил. А, братан?

– У меня золотое правило: я никогда не хожу в ресторан за чужой счет.

– Ради братца можешь изменить один раз своему золотому правилу. Я промолчал.

Молодые женщины разрумянились, отчего их красивые чернобровые личики стали еще милее и привлекательнее. Я с оторопью смотрел как на углу стола росла горка пустых тарелок и пирамида глиняных горшочков. "И куда у них вмещается, – думал я, – и языки, и галушки, и шпроты, и жаркое, и пельмени из медвежатины, ведь худенькие, тонкостаные, а едят как мужики на толоке и пьют, не поморщившись. Такую жену и не прокормишь…"

Зинаида, белолицая, с длинной лебединой шеей, маленькой красивой головкой и падавшими на худенькие плечи вьющимися льняными кудрями, словно прочитав мои мысли, сказала, с улыбочкой поглаживая круглый под шевиотовой юбкой.

– Живот крепче – так к на сердце легче.

Подошедшая забрать пустую посуду официантка рассмеялась.

– Невроку, невроку, девушки на аппетит не жалуются. Может быть еще чего-нибудь желаете? Есть блинчики с мясом, есть оладьи с медом.

– Годи, мабуть, вже насытились.

Братан поклевал после первой рюмки грибочки, к галушкам не прикоснулся, в жарком из телятины сжевал, похрумкивая, только поджаренный сочень, сьел два-три пельменя. Я тоже почти ничего не ел, только с наслаждением пил холодное и вкусное пиво. Разговор не клеился. Люди мне были незнакомые и я больше молчал, только украдкой посматривал на часы, меня тяготила эта долгая трапеза с незнакомыми людьми. Я вздохнул облегченно, когда мой тезка подозвал официантку, рассчитался, мы встали и, поблагодарив за вкусную вечерю, вышли из ресторана. Над Драбовом низко висела полная луна. Зной спал. От пруда тянуло легкой прохладой. Где-то одиноко всхлипывал удод. Земля, утомленная зноем, умиротворенно погружалась в благостное забвение и сон. В пятачке света, падавшего от фонаря, над парадной дверью остановились, закуривая. Саша казался совсем трезвым. Он обнял меня слегка за плечи, сказал в самое ухо:

– Спасибо, братан. Мы пойдем с Оленькой в степь, погуляем под луной, подышим ночной прохладой, – и заметнее обычного припадая на левую ногу. схватил Ольгу за руку и увлек ее вглубь залитой лунными пятнами аллеи.

– Надобраничь.

– Бывайте здоровы!

Мы с Зинаидой недоуменно посмотрели им вслед и тихо пошли в гостиницу. – Нечестно как-то получилось, – вздохнула она, – вместе пришли, вместе надо было и возвратиться, а то на тебе: мы в степь, под луну…

После неловкого молчания Зинаида вскинула на меня глаза и тихо прошептала.

– Александр Андреевич, извините, можно вас спросить?

– Пожалуйста, Зиночка, спрашивайте обо всем, что вас интересует, – рассмеялся я, – разве для этого требуется мое разрешение?

– Отчего вы весь вечер были грустный, грустный, почти ничего не пили и не ели?

– Эх, вот вы о чем. знаете, милая моя, бывает иногда такое угнетенное состояние души, когда ничего кроме полного одиночества не хочется, ни веселья, ни разговоров, ни даже такого приятного общества, как ваше, да и думы разные в голову лезли.

– О чем же можно в ресторане думать?

– Это, Зиночка, профессиональная привычка. Невольно думается. А потом, меня здесь все знают и кутить я не имею права. Оксана и так посмотрела на меня с немым укором. Завтра весь Драбов будет знать, где я был вечером, с кем был и что делал. А я страшно боюсь сплетен.

– Это кто Оксана?

– Официантка, которая нас обслуживала.

– А-а-а, красивая девушка.

– В Драбове все девушки красивые, недаром же местечко называют всюду хутором невест.

Лицо Зинаиды в фосфорическом и переменчивом лунном свете показалось мне прекрасным, как лицо рафаэлевской мадонны. И мне захотелось вдруг заглянуть в чужую жизнь, сам не зная для чего я спросил.

– Вы, Зиночка, замужем?

– Нет. Одинокая. Вольная как степной ветер. А что?

– Да так, ничего. просто спросилось. А что ж так? пора уже семьей обзаводиться. Сколько вам, если не секрет?

– Я уже старая, Александр Андреевич, скоро будет двадцать семь.

– Пора, пора гнездышко свить и птенчиков выводить. Без детей какая женщине жизнь? Да еще такой красавице как вы, свое продолжение оставить надо, красоту свою продлить.

– Да, женщин вы, Александр Андреевич, боготворите, это я знаю.

– Откуда это вам известно?

– Не лукавьте, дорогой, кто вас не знает. Ваши портреты и в книгах, и в газетах и журналах, по телевидению вас много раз видела, стихи и рассказы ваши читаю. Я очень вас люблю. То есть не вас лично, а творчество ваше, горячая поклонница вашего таланта.

– Значит, не спрячешься?

– Нет, не спрячетесь.

– Это плохо.

– Отчего же это плохо?

– Потому, что быть известным, знаменитым, как сказал один поэт – совестно и к тому же очень неудобно в жизни.

– В, вас, наверное, влюбляются все женщины?

– Далеко не так. Великий критик Виссарион Белинский был и при жизни очень знаменитым человеком, а в него не влюбилась ни одна женщина. Ни одна. Женщинам кроме известности, славы нужно еще кое-что, чего у него никогда не было. Не будем о женщинах, это вопрос очень щекотливый, скажите лучше, почему вы до сих пор живете невестой. Очень богатой невестой?

– Работа у меня такая, холостяцкая. Какому мужу понравится, если я всю жизнь в командировках, дома почти не бываю. Вы бы хотели иметь такую жену?

– Что за работа такая неудобная?

– Ревизор областного управления культуры, сейчас делаю документальную ревизию в районной типографии.

– Да? А директор типографии – мой большой друг. И редактор – тоже. Завтра обязательно заглянув редакцию и в типографию.

– Только вы уж не говорите, что я, – она запнулась и умоляюще заглянув мне в глаза, договорила, – что я была в ресторане и коньяк пила, ладно, Александр Андреевич?

– Ладно. Тоже сплетен боитесь?

– Боюсь.

– Вот видите. подруга ваша Ольга тоже одинокая?

– Нет. У нее есть муж и двое детей. И какая она мне подруга? В гостинице в одном номере живем.

– А она кто?

– Каким-то инструктором в областном совете профсоюзов работает.

– О! Это и заметно. Профсоюзы – школа коммунизма.

– Как вы думаете, где она теперь?

– Как где? В степи, под низкой луной.

– А, мне кажется, что она не под луной, а под…

Она звонко захохотала, откинув золотистую голову.

– Ой, извините, нечаянно с языка сорвалось, нехорошая она. Простите меня пожалуйста…

Я проводил Зинанду до двери ее номера, попрощался ласково и ушел в свой номер, раскрыл окно, сел в кресло, закурил трубку и задумался. Какой-то тайный голос нашептывал мне, что во всей этой истории есть что-то нечистое и таинственное. То, что у меня нет брата даже двоюродного я знал, наверное. Мой родной брат Павлуша погиб в сорок втором на Кавказе, а сродный брат Александр погиб под Тулой. У папиных братьев Ивана и Иннокентия сыновей не было. откуда может взяться брат? И потом – это купеческое ухарство, эта щедрость? Откуда у него берутся деньги? У меня их никогда не было.

В наше время, при развитом социализме большие деньги бывают только у жуликов и авантюристов, в честный человек лишен возможности заработать их своим умом, талантом или своей энергией и трудолюбивостью. Вопросы, вопросы, вопросы. И ни на один не было ответа. Только какой-то тайный червячок беспокоил как зуд, и чем больше чесал зудящее место – тем больше зуделось…

Земля уже спала и тихо вздыхала во сне. В раскрытое окно залетал ветерок, лепестки в букете георгин, кем-то поставленном на столе в кефирной бутылке, тихо трепетали, на крашеном полу лежала, переливаясь, жирная полоса лунного света. Я очнулся от оцепенения. "Завтра напряженный день, – подумал я, – три творческих встречи, надо выспаться". Противоречивые и сложные впечатления прожитого дня затуманились, отступили., я быстро разделся и лег в постель, улыбнулся в темноту неизвестно кому, братцу ли богоданному, таинственному и подозрительному, Зине ли, милой, слав ной ревизорше, которая сегодня, не заглядывая в свой тощий кошелек вволю напилась и наелась и пожила несколько часов неведомой ей роскошной жизнью с ее зарплатой в шестьдесят рублей в месяц в рестораны часто не заглянешь, питается, небось, кое-как, довольствуясь перекусками. Со дна сознания всплывали какие-то еще неясные созвучия и строчки, но так и не всплыли и я уснул крепким сном утомленного за день человека.

II

Пришедшая рано утром из соседнего села Золотоношки машина застала меня еще в постели. Я по-военному быстро побрился, умылся, оделся и когда огромный шар солнца медленно поднимался за дальними курганами над землей, уже трясся в газике рядом с шофером, ехал на встречу с доярками колхоза, собравшимися на утреннюю дойку. В полдень мне предстояла встреча в Золотоношской школе, а вечером в колхозном клубе. Вчерашнее выдуло из головы, я уже думал о том, зачем сюда приехал.

Из Золотоношки я вернулся поздно. Вечером после третьего выступления я еще посидел у своего бухенвальдского друга Ивана Ивановича Лысенко, погуторили, пропустили по чарке, вспомнили недобрым словом волну и фашистов. Ваня успел набросать черным как уголь карандашом на листе картона контуры моей физиономии, позднее он по памяти написал прекрасный портрет. Над Драбовом уже дрожали синие сумерки, из степи доносились запахи порегретой на солнце полыни и нехворощи. Всегда волнующие ароматы вечерней степи. И только вошел в свой номер, как в дверь постучали.

– Войдите, то там?

– Братец, где же ты так долго пропадал, я уже часа три выглядываю тебя, все глаза проглядел?

– Работал, Саша, работал. Три встречи провел: одна была короткая, получасовая, на ферме с доярками, одна часовая в школе, а последняя, в клубе, длилась почти три часа, два говорил, да час на вопросы отвечал. Любознательный живет у нас по селам народ, все хочет знать. иной мужичок такой заковыристый вопрос задаст, с внутренней пружиной, что в первый момент и растеряешься даже как ему ответить, чтобы и совесть твоя была чиста и крамолы явной не выказать. Да. Устал я изрядно.

Саша посмотрел на часы.

– О, рано ведь еще, ресторан на пока еще открыт. Пошли, встряхнемся, с устаточку.

– Уволь, братец, уволь.

– А-а-а-х, – огорченно выдохнул он, – вечер пропадает ни за грош.

– Сходи один. Или Ольгу пригласи за компанию.

– Не то, не то. М тобой охота. Сам же говоришь в своих стихах: "И все неутолимей жажда жить, с годами жить полней и откровенней, учась секундой каждой дорожить, вмещая вечность целую в мгновенье…" Я, брат, много твоих стихов знаю наизусть. Вот и пойдем в дубраву вмещать вечность в мгновенья. и Ольге вчера читал это стихотворение в степи под луной.

" Наверное, похвастал, что это твои стихи, – почему-то мелькнула у меня мысль"

– Я не ресторан имел в виду в этих стихах.

– Знаю, знаю, что не ресторан. Ты имел в виду: не прожигай жизнь попусту, спеши делать людям добро, зачем ты живешь и прочие филосовские штучки. Так это твое последнее слово – не идешь в ресторан?

– Да, Саша. Самое последнее. Устал я. Да и сыт. В Золотоношке после встречи мы плотно повечеряли с моим давним другом.

– Тогда вот что. я сейчас ищу тару и бегу за пивом. Посидим, попьем пивко и покалякаем. А?

– Это, пожалуй, можно.

– А, бутылочку коньяку?

– Коньяк пить не буду.

– Побежал за пивом. девочек не надо приглашать?

– Ни в коем случае. Обойдемся на сей раз без девочек.

– Ну, не братец у меня, а монах святой. Только иконы с тебя писать. Побежал.

Через полчаса он вернулся с большим бидоном пива, куском сыра и огроным копченым лещем.

– Ну; садись, братец, поближе к столу, охладим и присолим желудки.

– Где же ты леща достал? Ведь это деликатес.

– Шеф-повар ресторана подарил для тебя, у него брат бригадиром в рыбколхозе в Ирклееве. Домашнего копчения, высший сорт. А пахнет, пахнет как, подлец.

И вот мы сидим, пьем холодное пиво, обсасываем ароматные косточки копченого леща и беседуем о том, о сем.

– Саша, ответь-ка мне на один вопрос, – удобно умостившись с ногами в кресле и потягивая пиво из отпотевшего стакана, сказал я, – где ты родился?

Он посмотрел на меня долгим пристальным взглядом, нахмурился.

– Это что так важно, где я родился?

– Не важно, а просто любопытно.

– Изволь. Я родился двадцать второго июня одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года, ровно за четыре года до начала Великой Отечественной войны в какой-то деревушке Чимеево. Доволен?

У меня сжалась до предела где-то в сердце какая-то пружинка, но я ни одним движением мускула на лице, ни одной искоркой во взгляде не выдал этого.