Горькая рябина (роман)

– Благодетель, спаситель наш, век буду Бога молить, ослобони сыночка, единственного, одна я как месяц на небе, ни опоры, на подмоги, совсем жебрачкой стала, очи изошли слезами горючими, сиротскими…

Полковник посмотрел на переводчика. Тот быстро перевел.

– Твой сын?

– Мой, батошка. Единственный. Коленька, – она на коленях доползла до сына, обняла его обернутые тряпками ноги, заголосила во весь голос.

– Рятуйте, люди добрые! Що ж воно робыться. Дытына босиком, без чоботив у люту стужу…

– Руэ! Руэ! Поднимите ее.

И чуть было не испортила благодушного настроения полковника, к счастью не понявшего из ее воплей ни одного слова, посчитав их просто плачем, а переводчик не перевел. Только жирное лицо Бороды побагровело и губы задрожали в гневе. Но полковник начал говорить и все замолчали, набрали в рот воды. Николай стоял не шелохнувшись, по стойке смарно, руки по швам. Только хлопал носом, силясь сдержать слезы. Полковник говорил долго. Переводчик перевел.

– Великий фюрер милосерд к обиженным и обездоленным. Вот он передает в руки бедной старой матери ее чадо, ее сына, освобождая его от заслуженного наказания. Военнопленный, г-м-м, г-м-м…

Переводчик быстро подсказал.

– Николай Радченко.

Военнопленный Николай Радченко волею нашего великого фюрера свободен. Мать, берите его и ведите домой. Отныне он сын вольной Украины и верноподданный третьей империи – великой Германии…

Полицая, переглянувшись, захлопали в ладоши, на них строго посмотрел Борода и они притихли.

"Ничего себе бедная старая мать, – мрачно подумал Борода, рассматривая Ганну, – я бы не прочь с такой чернобровой красуней в мурка поиграть хоть один разочек, одну ноченьку…"

Оберлейтенант Вилли фон Вайс, Ганна и Николай пошли к воротам. Вилли вывел за ворота, пристально оглядел Николая, худого, изможденного, грязного, пего-бурого какого-то, сказал.

– Идите домой, здесь близко. А я еще поеду дальше по срочному делу.

Завел машину и укатил в сторону Гадяча. И все время улыбался и думал:

"И этот общипанный цыпленок хотел стать мужем королевы Марины. Ха-ха- ха. Ну и женишок".

И осторожно повел быстроходную машину по передутой поземкой дороге между двух отвесных стен полутораметрового снега, часто буксуя. Путь его лежал в село Богодуховку, гда работала по словам Марины церковь.

А Николай и Ганна, не чувствуя под ногами дороги и обжигающего лицо ветра, не помня себя от неслыханного счастья, не шли, а почти бежали все ближе к родной хате, все дальше от страшного лагеря, где Николай чуть было не решился кинуться под пули пулемета, а сегодня должен был отправиться с большим транспортом в неведомый путь, куда-то на каторгу, на верную погибель. Он шел, дергая себя то за ухо, то за нос, убеждаясь, что это не сон, а наяву и улица родная, где он играл в детстве, и мама рядом, все еще всхлипывающая и утирающая нос углом старой хустки.

– Коленька.

– Чево, мама?

– Да невже це ты?

– Я, мама.

– Живой?

– Живой, мама. Чудом живой.

И тут только Ганна вспомнила, что ведь сынок-то босиком, без чоботив, ноги в тряпки обернуты.

– Коленька, сыночек мой родной, как же ты по такому морозу и босиком? Ноги-то отморозил?

– Я не босиком, мама, там у меня под тряпьем коты арестантские, теплые, из сукна шинельного сшитые. Шинель мадьярскую одного повешенного приховали, у парня, соседа моего в шапке иголка была с длинной суровой ниткой, я и слил из шинели себе коты. Теплынь ногам.

– О, матерь Божья.

Пришли домой. Николай оглядел родную хату, сел на лаву в передний угол и заплакал, как плакал в детстве, когда кто-нибудь его незаслуженно наказывал.

– Если бы ты знала, мама, что там творилось, если бы ты знала. Я свой ремень курсантский новенький, кожаный весь сьел.

– Господи, помилуй, ремень съел. Та хиба то еда?

– Голод, мака, заставит и землю грызть.

Мать не успела растопить камин, чтобы вскипятить трехведерный чугунный казан воды, чтобы сын отмыл в ночвах свою лагерную грязь, как Николай кинулся к окну. По широкой улице мимо их хаты медленно тянулась колонна пленных, окруженная усиленным конвоем солдат с овчарками в сторону станции Хорол.

"Опоздай мать с тем добрым офицером на час-два, – подумал он, – и я бы топал сейчас в этой колонне":

И сердце у него обмерло от этой мысли. Он все искал прыгающим взглядом знакомых ребят, но так никого и не отыскал, заслоняли солдаты. У каждого пятого была на поводку овчарка. Он не мог оторваться от окна пока вся колонна не скрылась за углом и лай овчарок стих.

– Мама, а кто этот немецкий офицер, который спас меня?

– Все расскажу, сыночек, все расскажу. Не сразу. Ты в себя приходи. Квартирант это Калиновских. В комендатуре служит. Марина упросила спасти.

– Марина! Моя родная Марина! Любовь моя!

– Ох, сыночек, по всему похоже – не твоя.

– Как не моя?

– А так, сыночек, не тебя она любит, а оберлейтенанта этого.

– Как? Полюбить фашиста? – застонал Николай, – да как же это можно?

– Видно, сыночек, можно. Видел каков он из себя, и красавец, и образозанный, ученый, по-русски говорит лучше нас с тобой. Вот и полюбила. И он ее. А ты, выходит, тут третий лишний. Да Бог с ними. Ты вот поправляйся, опомнись после лагеря того страшного, на ноги вставай, а потом и видно будет, любовь от тебя молодого не уйдет, нашего-то брата баб на весь твой век хватит, так инколи осерчав на меня, мой Степан, отец твой говаривал. Козаку ли, говорит, с бабами возиться, козацкое дело – добрый конь, да люлька крепкого табаку, да вольный ветер в степи, да сабля острая. Где-то он теперь козак мой черноусый, может уже гниют его косточки в лесах подмосковных, земле не преданные, и черные вороны выклевали его карие очи, лежит занесенный снегами…

Ганна всплакнула, смахнула с длинных черных ресниц городины слез и принялась за дело. Нагрела на плите воду, усадила сына в оцинкованные ночвы, тщательно вымыла его худое тощее тело, где каждое ребрышко можно было пересчитать, одела в чистое трикотажное белье, лохмотья его собрала и бросила в пылающий, камин, прочесала тонким костным гребешком волосы, мадьярскую шинель толстого добротного сукна отнесла и бросила в сарай, пусть вши вымерзают, сварила вареники с капустой и картофелем и оба сели за стол обедать.

– Может, сыночек, чарочку пропустиль на радостях великих? У меня есть. Еще отцом купленная к твоему дню рождения.

– Что вы, мама, какая чарочка? Я опьянею сразу.

– Ну, годи, годи. Хай, когда поправишься, окрепнешь, сил наберешься. И вареников много не ешь, как бы плохо не было. Два, три съешь и годи. Не много погодя еще поешь. Сразу много есть после долгого голода не можно. У нас так-то однова в голодном тридцать третьем поел один дядька галушек досыта и тут же помер.

Николай сжевал два вареника и положил вилку. Посмотрел на окна, которые выходили во двор Калиновских и смотрели прямо в окна Марининой светлицы в надежде увидеть хотя бы ее тень, но ничего не увидели и, вздохнув, полез на теплую печь отсыпаться после бессонных лагерных ночей. Мать перекрестила его в спину.

– Слава тебе, Господи, сыночек дома и вроде ничего, здоровенький, худ только очень, кости да кожа. Ничего, поправится, были бы кости целы, а мясо нарастет, – прошептала беззвучно и опять смахнула слезину.

А Николай вытянувшись на печи и прикрыв ноги отцовским кожушком, устремил глаза в потолок и глубоко задумался.

"Вот и свободен, в родной хате, на печи. Но время ли теперь отлеживаться на печке? Война разгромом немцев под Москвой не окончилась, а только по-настоящему начинается и надо искать в ней свое место, ведь я уже младший лейтенант. Подучат еще немного и в голубое небо на ястребке, громить фашистов". И вдруг мысли как в каменную стену уперлись в одно имя – Марина. Он любил ее первой юношеской нежной и пылкой любовью, любовью глубокой и жертвенной. Он готов был за нее отдать жизнь. Она приходила к нему часто в его тревожных лагерных снах, и он всегда просыпался с гулко бьющимся сердцем и губы его шептали: Марина, Марина. Засыпая, он говорил ей: "Доброй ночи, милая Марина" и засыпал с ее расплывающимся образом. И вдруг такое. И он ясно представил себе не ее дорогое лицо, ее походку, ее смех, ее голос, а увидел красивое благородное лицо немецкого офицера, стоявшего рядом с полковником, в двух шагах от него, увидел его высокую, стройную фигуру, услыхал его приятный мягкий баритон, увидел его умный взгляд. Да, конечно он не был похож на лагерных офицеров, во всем его облике не было ничего звериного, фашистского. Перед ним был человек, одетый в фашистскую форму. И вспомнился ему тот день, когда они ходила на станцию выгружать уголь и вышедших из машины около универмага офицера и девушку, вспомнил как она по-Марининому всплеснула руками, как тогда, выпрыгивая из лодки. Не напрасно эта девушка с офицером напомнила ему Марину, ведь это была она. Еще тогда.

Он застонал от боли и к сердцу прихлынула горячая волна крови. Еще тогда, когда он кидал лопату за лопатой мелкий пыльный уголь, когда его желудок с резью стягивало от голода, когда повесили доброго и молчаливого сибиряка Феофиакта, а их на трое суток оставили без пищи, она уже ездила с этим офицером по магазинам и с улыбкой принимала его дорогие подарки, может быть с улыбкой, а может быть платила ему горячими поцелуями и еще кое чем…

От этих мыслей у него кружилась голова, он задыхался и только в бессилии скрежетал зубами.

Ввечеру наведалась кума Катерина.

– Здоровеньки булы. Заглянула на своего крестника посмотреть. Марина видела, как вышли из лагеря, говорит, что страшно смотреть на Колю, двадпатилетний старик, заросший весь, морщинистый, не Коля, а старец восьмидесятилетний, даже походка старческая, шаркающая.

– Ой, не говори, кума, словно с креста снятый. В домовину и то краще кладут, худющий, кости да кожа и в чем только душенька держится.

– Где ж он?

– Спит на печи, отсыпается. Вымыла его в ночвах, покормила, два вареника с капустой съел и на печь отправился.

– Не сплю я, – отозвался с печи Николай и сел, свесив худые ноги.

– Ну, здравствуй, крестник.

– Здравствуйте, тетка Катерина.

– Живой и здоровый?

– Пока живой.

– Это Марина упросила квартиранта нашего спасти тебя от погибели. А он человек добрый, образованный, молодой ученый,

– А кто он, крестная, такой?

– Он-то? А квартирант наш. Большую угловую комнату занимает. В комендатуре служит переводчиком.

– Квартирант и только?

Екатерина Павловна замялась, ответила неохотно.

– За Мариной ухаживает. Вежливо. Серьезно. Подарочки ей разные приносит и привозит.

– Духи?

– Нет, Коленька, не духи. Подороже духов. Шубу песцовую подарил, сапог и туфелек финских целую дюжину, платья дорогие, белье парижское, свитера швейцарские, шапочки и шляпки итальянские.

– Так, ясно. Они не всю Европу ограбили, дарить есть чего. А она?

– И она ума лишилась. Сидит перед вечером у окна, выжидает, не может дождаться. Влюбилась она, Коля, в него как кошка, души в нем не чает. Повесится на шею как дождется и целует, целует.

– Ясно. Марине от меня передайте низкий поклон за то, что из ада кромешного помогла меня вызволить, от смерти неминуемой спасла, ну а с офицером этим благородным и великодушным мы еще встретимся, – он помолчал немного, – в бою. Война-то еще только начинается, еще не развернул свои могучие плечи народ русский, разгром фашистов под Москвой – это только еще цветочки, а ягодки и крупные ягоды впереди. Жаль, память у них короткая, забыли они про Чудское озеро и Александра Невского, про Суворова и Кутузова забыли, про Полтаву и Бородино. Ну да мы напомним. Так поклон Марине. Низкий поклон.

И утянул ноги на печь и скрылся за комином.

– Злой он теперь, кума, уж какой злой. Ты ук не осерчай и ничего офицеру-то про это не сказывай, а то осердится и опять в лагерь заточит, – виновато и просящим тоном говорила Ганна, – прости уж его, еще не в себе он после того, что пережил и видел. А ужасти там, кума, такие, что я чуть не умерла от страху, наглядевшись на все.

– Хоть и немец он, квартирант-то наш, а за добро-то злом не платят. Не по-божески это. Кто за добро платит злом, тот зло в ответ и получает. И в Евангелии от Луки сказано: "Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его". Так-то, кума, знать недоброе у крестника моего сердце. Ты почитывай, кума, Евангелие-то, оно худу не научит. Поклон дочке передам, а ему ни гу-гу, только ты скажи Коле, чтобы он, не дай Бог, не сказал что-нибудь оскорбительное ему вслед, он ведь по-русски-то все понимает, да ты и сама слышала.

На том и расстались. Екатерина Павловна ушла расстроенная и печальная, а Ганна проводила куму со зло поджатыми губами и злыми глазами.

До слуха Николая долетел протяжный гудок паровоза. Он слез с печки и кинулся к окну. Со станции Хорол потянулся на закат солнца длинный состав красных вагонов с высокими белыми шапками снега на крышах. В закатных лучах зимнего олнца Николаю показалось, что все вагоны были густо забрызганы кровью.

"Покатили мои братаны в Германию на каторжные работы на шахты и заводы Рура, на медные и соляные копи, на оловянные рудники. Кто-то из вас вернется назад, на родную землю. Погниют ваши косточки в далекой и чужой земле в безымянных могилах, и ни мать, ни отец, на невеста никогда не узнают, где и как завершили вы свой короткий короткий век на этой и прекрасной до боли и горькой до соленых слез земле, – думал Николай, а увидел в тамбуре последнего вагона, одетого в длинный до пят тулуп охранника и услышал тявкающий лай овчарки и звуки губной гармоники, усмехнулся, – рад, что живой, рад, что домой едет…"

И отошел от окна.

Солнце спряталось за далеким степным курганом. Погасло солнце и в сердце Николая Радченко и на душе у него наступила черная ночь.

Примечания