Море берёт своё. Морская звезда. Книга вторая

пролог

Иногда кажется, что преступление – это точка. Резкий, оглушительный хлопок во тьме, после которого наступает тишина. Но это ложь.

Преступление – это линия. Длинная, извилистая и бесконечная, как береговая черта во время прилива. Она начинается не в момент удара, толчка, выстрела. Она начинается раньше. В неловкой паузе, в отведённом взгляде, в слове, которое не было сказано. А потом тянется, эта линия, через каждый последующий день, час, секунду. Она прошивает время, как шрам прошивает кожу. И ты обречена идти по ней, как по канату над пропастью, балансируя между тем, кем ты была, и тем, в кого превратилась.

Моя линия началась не тогда, когда мои ладони, плоские и твёрдые, встретились с его грудной клеткой. И даже не в тот миг, когда тёмная вода закрылась над его головой, заглушив не крик, а шумный, пьяный выдох.

Она началась в ту самую секунду, когда я повернулась и увидела на палубе свою сестру. Её лицо, освещённое жёлтым светом судового фонаря, не выражало ни ужаса, ни отвращения. Оно было пустым. Чистым листом. А потом на этом листе проступил текст – холодный, безжалостный и единственно возможный. В её глазах я прочитала не приговор, а инструкцию по выживанию. Цену, которую мы заплатим обе.

И я согласилась. Не кивком. Молчанием. Самым страшным молчанием в моей жизни.

С тех пор я живу в двух измерениях. Внешнем – где я Анна Ковалева, успешный архитектор, наследница верфи «Железный Мыс», женщина с сильным характером и уверенным рукопожатием. Где я подписываю контракты, даю интервью, вкладываю деньги в реновацию родного города. Где меня уважают, побаиваются и, кажется, даже немного любят за то, что я «подняла дело отца».

И внутреннем. Где я – призрак. Где я каждую ночь стою на том самом скользком участке пирса, и подошвы моих туфель не находят сцепления с мокрым бетоном. Где я чувствую под ладонями толстую, потную ткань его куртки. Где я слышу не всплеск, а звук, который страшнее любого звука на свете – звук окончательного, бесповоротного принятия себя как той, которая способна на убийство.

Между этими двумя мирами нет двери. Есть только зеркало. Иногда, ловя своё отражение в тёмном окне офиса или в полированном корпусе новой яхты, я вижу не своё лицо, а её лицо. Екатерину. Мою сестру. Моего свидетеля, судью и тюремщика в одном лице. Она – живой мост между моими двумя мирами. Она – хранительница самой страшной правды и архитектор самой изощрённой лжи.

Она говорит, что мы спасены. Что мы выиграли. Что мы построили неприступную крепость из нашего молчания. Иногда я почти верю ей. Когда вижу, как на стапелях вырастают новые корпуса, как город хорошеет, как люди называют её имя с надеждой, а моё – с уважением. В такие моменты линия подо мной кажется прочной, почти незыблемой. Почти.

Но потом наступает ночь. Или наступает тишина в слишком большом кабинете. Или я случайно натыкаюсь в порту на бродячего кота с глазами, похожими на его глаза – зелёными и слишком умными. И линия снова становится канатом. И ветер с моря дует в спину, пытаясь сбросить меня в чёрную, маслянистую воду, которая уже поглотила одного из нас.

Я думала, что смерть – это конец. Оказалось, смерть – это дверь. И за ней – бесконечный коридор, в котором тебе предстоит встречаться с собой. С разными версиями себя. С той, что могла бы поступить иначе. С той, что оправдывается. С той, что рыдает. И с той, что уже просто устала бояться.

Меня зовут Анна Ковалева. Три месяца назад я убила человека. И худшее во всём этом – не крики совести, не страх разоблачения, не даже ледяной взгляд сестры. Худшее – это тихий, настойчивый голос где-то в глубине, который шепчет:

А что, если это был не конец? Что, если это было только начало? Что, если твоё преступление было не последней главой старой истории, а первым абзацем – новой?

И море, всегда бьющееся о гранитные пирсы Железного Мыса, вторит ему на свой лад:

Что-то пришло. Что-то с глубины. И оно знает твоё имя.

Так что беги, Анна. Или дерись. Или замри в надежде, что тебя не заметят. Но помни: линия уже проведена. И ты обречена идти по ней. До самого конца. Каким бы он ни был.

Глава 1: «Точка отсчёта – тишина»

Тишина после взрыва бывает разной. Бывает оглушительная, рвущая барабанные перепонки белым шумом пустоты. Бывает звенящая, пронзительная, наполненная отзвуками только что отгремевшей катастрофы. А бывает тишина, похожая на ту, что сейчас окружала Анну. Плотная, вязкая, как густой мазут. Тишина, в которой тонут крики, всплески и последний, захлёбывающийся вздох. Тишина длиною в девяносто два дня.

Ровно девяносто два дня назад она убила человека.

Анна Ковалева стояла у панорамного окна своего кабинета на втором этаже административного корпуса верфи «Железный Мыс» и смотрела, как первые предрассветные громадины кранов и остовы судов проявляются из осеннего тумана. В ушах, несмотря на тишину, звучал самый страшный звук – глухой, мягкий всплеск. Не крик, не вопль, а именно всплеск. Как будто бросили в воду тяжёлый мешок с мусором. Так тонет ненужный хлам. Так утонул Кирилл.

Она сомкнула веки, прижалась лбом к прохладному стеклу. Девяносто два дня. Каждый из них был отмерян, как тюремная марка на стене. Каждый начинался и заканчивался одним и тем же ритуалом выживания.

7:00. Будильник. Не звонок, а вибрация, чтобы не разбудить соседей – их не было, она жила одна в трёхкомнатной квартире в новом элитном доме, купленном на первые дивиденды от верфи, но привычка осталась. Подъём. Холодный душ, почти ледяной, чтобы смыть с себя остатки кошмаров. Они приходили каждую ночь. Вариации на тему: Кирилл вылезает из воды, обвивая её ноги скользкими водорослями; Екатерина стоит на палубе и безостановочно, как заевшая пластинка, повторяет свою диктовку в диктофон; она сама, Анна, бежит по бесконечному пирсу, а сзади настигает тот самый, предательски скользкий под ногами, участок.

7:30. Завтрак. Чёрный кофе, тост. Есть не хотелось, но надо было поддерживать силы. Силы для чего? Для того, чтобы прожить ещё один день в этом великолепном, отполированном до блеска аду.

8:00. Выход из дома. Путь до верфи на служебном внедорожнике – тёмно-синий «Volvo», солидный, надёжный, выбранный Екатериной. «Тебе нужен статусный, но не вычурный автомобиль, Аня. Мы не должны кичиться, но обязаны демонстрировать стабильность». В машине – тишина. Радио не включала, не могла слышать чужих голосов.

8:15. Проход через КПП. Кивок охраннику Владимиру, бывшему морпеху с лицом, вырубленным топором. Его уважительное: «Доброе утро, Анна Игоревна». Раньше она просила называть себя просто Анной. Теперь махнула рукой. Пусть будет как все хотят. Пропускная система фиксировала её приход с точностью до секунды. Данные, как она знала, стекались не только в отдел безопасности верфи.

8:20. Лифт на второй этаж. Длинный, выложенный светлым камнем коридор. Её кабинет – угловой, с видом на главный стапель и акваторию. Когда-то здесь сидел её отец, Игорь Ковалев. Потом, недолго, Максим. Теперь – она. На двери – новая табличка: «Ковалева А. И. Генеральный директор». Директор-распорядитель, если точно. Формальным владельцем контрольного пакета акций оставался трастовый фонд, управляемый Екатериной. Но это – детали. Для всех она была хозяйкой верфи.

Она повернулась от окна, её взгляд скользнул по просторному помещению. Дизайн она делала сама, ещё до… всего. Минимализм, светлое дерево, сталь, стекло. Ничего лишнего. Большой рабочий стол из морёного дуба, за которым она чувствовала себя карликом. Стеллажи с моделями кораблей – историческая коллекция отца. Диванная группа для переговоров у стены. И тишина. Глухая, давящая тишина, которую нарушал лишь отдалённый гул работы верфи, проникавший сквозь тройные стеклопакеты.

Её день был расписан в электронном календаре с точностью до пяти минут. В 8:30 – ежедневное оперативное совещание с начальниками цехов. В 9:15 – встреча с главным инженером по поводу срыва сроков по корпусу нового сейнера. В 10:00 – звонок из мэрии по поводу участия в тендере на реконструкцию городского причала. В 11:00 – визит представителей классификационного общества. И так далее, до самого вечера. Каждая встреча, каждый разговор протоколировались, фиксировались, отправлялись на согласование и отчёт.

Главный отчёт ждал её каждый день в 20:00. Звонок. Частный номер, известный только двум людям. Голос с той стороны всегда был ровным, деловым, безэмоциональным.

«Анна, это Екатерина. Докладывай».

И она докладывала. Подробно, чётко, опуская лишь одно – постоянную дрожь в коленях, холодный пот на спине и образ всплывающих из темноты пузырей воздуха.

Она подошла к столу, включила мощный компьютер. На экране загорелся логотип верфи – стилизованная морская звезда, обвитая якорной цепью. Пароль: Zvezda_1984. Год её рождения. Ирония, от которой сводило скулы.

Прежде чем погрузиться в документы, она сделала то, что делала каждое утро последние три месяца. Открыла нижний правый ящик стола, выдвинула его до упора, нащупала пальцем едва заметную неровность на внутренней боковой стенке. Лёгкий щелчок – и из тонкой щели выдвинулась маленькая, плоская металлическая коробочка, замаскированная под конструкцию ящика. В ней лежал старый, потёртый блокнот в тёмно-синей коже. Дневник. Точнее, хроника её личной войны.

Она открыла его на чистой странице, вынула дорогую перьевую ручку – подарок отца на защиту диплома. Чернила – чёрные, несмываемые.

День 92, – вывела она твёрдым, почти каллиграфическим почерком, который так контрастировал с хаосом внутри. Сон: снова пирс. Но на этот раз я стою по другую сторону. Толкает меня Екатерина. Проснулась в 4:17. Больше не спала. Кофеин сегодня, видимо, будет главным топливом.

Вчерашний отчёт в 20:07. Задержка на семь минут из-за проблем со связью. Вопрос со стороны К.: «Почему не перезвонила с городского?» Объяснила – была в «мёртвой зоне» у судоремонтного дока. Кажется, принято. Но тон был… оценивающий. Будто проверяла.

Заметка: Алексей, начальник плазового цеха, сегодня вёл себя нервно. Избегал взгляда. Или мне кажется? Паранойя – моя новая нормальность.

Она сделала паузу, прислушиваясь к тишине кабинета. Потом добавила:

Чувство, что за мной наблюдают, усиливается. Особенно здесь, в кабинете. Может, жучки? Или это просто сломавшаяся психика генерирует рациональное объяснение иррациональному страху?

Она закрыла блокнот, спрятала его обратно в тайник. Ритуал был завершён. Теперь можно было притворяться человеком.

Оперативка прошла в привычном, отлаженном ритме. Доклады о выполнении плана, проблемы с поставкой качественной стали из-за санкций, больничные из-за сезонного гриппа, необходимость закупить новое сварочное оборудование. Анна кивала, задавала уточняющие вопросы, принимала решения. Она была эффективна. Пугающе эффективна. Как будто её настоящая личность, с её страхами и виной, сидела глубоко внутри, а наружу управлять верфью вышла безупречная кукла-дублёр.

Начальник сборочно-сварочного цеха, коренастый, видавший виды дядя Дима, закончив доклад, задержался.

– Анна Игоревна, насчёт новой линии автоматической сварки… Я смету пересчитал. Можно сэкономить, если взять не немецкое, а корейское оборудование. Качество почти не уступает, а…

– Утверждайте смету с немецким, Дмитрий Иванович, – перебила его Анна, даже не глядя в бумаги.

– Но…

– Утверждайте с немецким, – повторила она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которой так боялись подчинённые. Сталь, доставшаяся ей по наследству. Не от Игоря, а от Екатерины.

Дядя Дима сглотнул, кивнул и вышел.

Она знала, почему настаивала на немецком. Не из-за качества. А потому что неделю назад Екатерина во время вечернего отчёта невзначай заметила: «Немецкое оборудование – это престижно. Это показывает наш уровень. Особенно важно для будущих контрактов с европейцами». Это была не просьба. Это был приказ, замаскированный под совет. И Анна подчинилась. Как подчинялась во всём.

После оперативки был звонок из мэрии. Звонила не Екатерина, а её заместитель по экономике, суетливый и подобострастный Аркадий Львович.

– Анна Игоревна, здравствуйте! По поручению Екатерины Сергеевны касательно проекта реновации набережной… Вам направлено письмо с уточнёнными требованиями к подрядчику. Очень прошу ознакомиться и дать обратную связь до конца дня. Екатерина Сергеевна хочет запустить тендер максимально оперативно.

– Я посмотрю, Аркадий Львович.

– Это очень важно, – повторил он, и в его голосе сквозь слащавость прозвучала та же сталь. Сталь сестры. – Город должен увидеть первые результаты работы новой администрации. И верфь «Железный Мыс», как градообразующее предприятие, просто обязана показать пример социальной ответственности. Екатерина Сергеевна рассчитывает на вас.

Социальная ответственность. Анна чуть не рассмеялась, положив трубку. Екатерина превратила реновацию набережной в свой личный триумф. Проект, который должен был стереть память о старом, обветшалом портовом районе и создать новый, блестящий фасад для города. И для неё самой. Анна знала, что за красивыми фасадами всегда скрываются те же старые трубы, те же гниющие балки. Но это был не её цирк. Её цирк был здесь, на верфи. И её клоунадой было изображать успешного руководителя, пока внутри всё кричало.

Она открыла присланные документы. Объём работ колоссальный: демонтаж старых складов, укрепление береговой линии, строительство променада, велодорожек, освещения, малых архитектурных форм. Бюджет – астрономический. Часть работ, связанная с гидротехническими сооружениями, естественно, предлагалась верфи. Это был лакомый кусок. И своеобразная плата за молчание.

В середине дня она спустилась в цех. Ей нужно было лично оценить ход работ по корпусу нового рыболовного траулера. Запах металла, масла, сварочного дыма, гул машин – обычно это успокаивало, наполняло смыслом. Здесь она была в своей стихии, здесь понимала каждый процесс. Сегодня этот гул казался враждебным. Рабочие, завидев её, замолкали, кивали, но в их взглядах она читала не столько уважение, сколько настороженность. Они знали. Не про Кирилла, конечно. Но они знали, что она – дочь Игоря Ковалева и сестра нового мэра. Они видели, как быстро она взлетела на самый верх после смерти отца и брата. В портовом городке такие вещи не забывают. Здесь шептались. Здесь помнили всё.

Её сопровождал Алексей, главный инженер, мужчина лет пятидесяти с умными, уставшими глазами.

– Швы здесь вызывают вопросы, – сказала Анна, останавливаясь у одного из секций корпуса и проводя рукой в перчатке по едва заметной неровности. – Видите? Возможна внутренняя напряжённость. Нужно проверить ультразвуком.

– Уже отдали распоряжение, Анна Игоревна, – поспешно ответил Алексей. – Это на совести субподрядчика, они…

– На вашей совести, Алексей Васильевич, – холодно парировала она. – Вы принимаете работу. Если корпус разойдётся по шву в первом же шторме, спрашивать будут с нас. А не с субподрядчика.

Она не смотрела на него, а всматривалась в стальную плиту, как будто в её серой, ребристой поверхности могло проступить лицо Кирилла. Её собственное отражение в полированной стали было искажённым, размытым. Как её жизнь.

– Конечно, вы правы, – пробормотал Алексей. – Исправим.

Она кивнула и пошла дальше, чувствуя его растерянный взгляд в спину. Раньше, до всего, она говорила бы иначе. Объяснила бы, убедила. Теперь она только приказывала. Это было проще. Это не требовало душевных затрат, которых у неё не осталось.

Возвращаясь в кабинет, она наткнулась на группу экскурсантов. Музей истории верфи, созданный по инициативе Екатерины, работал полным ходом. Гид – молодая девушка – с пафосом рассказывала о славном прошлом предприятия, о вкладе семьи Ковалевых в развитие города. Анна попыталась проскользнуть незаметно, но гид её заметила.

– А вот, кстати, и наш генеральный директор, Анна Игоревна Ковалева! Продолжательница династии!

Десять пар глаз уставились на неё с подобострастным любопытством. Анна застыла, ощутив прилив тошноты. Продолжательница династии. Убийца и лгунья.

– Удачи в работе, – выдавила она и почти бегом скрылась в лифте.

В кабинете она заперла дверь, прислонилась к ней спиной, закрыла глаза. Сердце билось где-то в горле. Ей нужно было успокоиться. Собраться. Она подошла к мини-кухне, встроенной в стенку, налила себе воды. Руки дрожали, стакан звенел о гранитную столешницу.

Она взяла стакан и развернулась в сторону рабочего стола.

…На её рабочем столе, ровно посередине, лежала морская звезда.

Не настоящая. Бумажная. Сложенная из газетного листа в технике оригами. Звезда была пятиконечной, грубой, но узнаваемой. И газета была не простая.

Анна медленно, как в кошмарном сне, подошла к столу. Колени подкашивались. Она наклонилась, не решаясь взять звезду в руки.

Это был номер местной газеты «Железномысский вестник» трёхмесячной давности. Тот, что вышел через неделю после… после того. На первой полосе – фотографии её и Екатерины на фоне новой «Морской звезды». Улыбающиеся, успешные. А справа, в колонке, – небольшой материал под рубрикой «Происшествия»: «В порту ищут пропавшего журналиста». Фотография Кирилла, ещё не опустившегося, ещё полного надежд. Текст сообщал, что местный журналист Кирилл Семёнов пропал при невыясненных обстоятельствах, полиция проводит проверку.

И из этой газеты, из его фотографии, кто-то сложил звезду. И положил ей на стол.

Мир сузился до размеров этого бумажного изделия. Звон в ушах усилился, сменив тишину на оглушительный гул. В горле пересохло. Она оглянулась на запертую дверь. Никто не мог войти. Она никого не впускала без звонка. Окна? Они были закрыты. Вентиляция? Невозможно.

Значит, это было сделано раньше. До её прихода. Или… или кто-то был здесь ночью.

Её первой, истеричной мыслью была мысль о Екатерине. Это её почерк. Изощрённый, жестокий, психологический удар. Напомнить. Поиграть. Наказать за малейшее неповиновение, за семиминутную задержку отчёта.

Анна схватила телефон. Пальцы плохо слушались, она дважды ошиблась в наборе частного номера.

– Алло? – голос Екатерины был ровным, будто она ждала звонка.

– Это… это я, – голос Анны сорвался на шёпот.

– Анна? Что-то случилось? Ты в своём графике? – Вопрос прозвучал как укор.

– Ты… Ты была у меня в кабинете?

Пауза. Недоумённая, слишком естественная.

– В твоём кабинете? Нет. У меня совещание с бюджетным комитетом. В чём дело?

– На моём столе… лежит звёздочка. Из газеты. Той газеты.

Другая пауза. Более длинная. Анна слышала ровное дыхание сестры.

– Опиши, – наконец сказала Екатерина. Голос стал жёстче, деловитее.

Анна описала. Детально.

– И ты думаешь, это я? – в голосе Екатерины прозвучала… насмешка? Нет, что-то другое. Раздражение, смешанное с чем-то вроде брезгливости.

– Кто же ещё? – выдохнула Анна. – Кто ещё может…

– Анна, слушай меня внимательно, – перебила её Екатерина, и каждый звук был острым, как лезвие. – Если бы я хотела напомнить тебе о чём-либо, я бы не занималась детскими поделками. У меня есть куда более… весомые аргументы. И я бы использовала их напрямую. Ты это знаешь.

Анна знала. Диктофон. Его цифровая копия, хранящаяся в сейфе Екатерины и, наверное, ещё в десятке надёжных мест. Это был не намёк. Это был пистолет, приставленный к виску.

– Тогда кто? – прошептала Анна, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Я не знаю, – ответила Екатерина, и теперь в её голосе Анна с изумлением уловила лёгкую, едва уловимую ноту… беспокойства? – Но это очень дурной знак. Кто-то играет с тобой, Аня. И, кажется, не только с тобой. Складывать оригами из старых газет… это пахнет больной фантазией. Или очень продуманной провокацией.

– Что мне делать? – в голосе Анны прозвучала отчаянная мольба, за которую она тут же возненавидела себя.

– Ничего, – резко сказала Екатерина. – Ничего не трогай. Сфотографируй на телефон, обыщи кабинет. Не на предмет кражи, а на предмет… посторонних предметов. Проверь, не установили ли чего. А эту штуку – убери куда-нибудь. Выброси. Забудь.

– Забыть? – невольно вырвалось у Анны.

– Забыть, что это тебя взволновало, – поправила её Екатерина. – Внешне. Внутри – будь начеку. И, Анна…

– Что?

– Отныне твой вечерний отчёт включает в себя не только производственные показатели. Рассказывай мне обо всём странном. О каждом взгляде, который покажется тебе не таким. О каждом звонке. Поняла?

– Поняла.

– Хорошо. Я занята. В 20:00 жду звонка.

Щелчок. Она положила трубку. Руки дрожали ещё сильнее. Екатерина не делала этого. Она в этом почти не сомневалась. Сестре не было нужды врать. У неё была вся власть. Значит… Значит, есть кто-то третий. Кто-то, кто знает. Или догадывается. Кто-то, кто решил поставить свою фигуру на их шахматную доску.

Паника, которую Анна с таким трудом сдерживала все эти месяцы, рванула наружу, как вода, прорвавшая плотину. Она метнулась к двери, проверила замок. Потом бросилась к окнам, проверила запоры. Заглянула под стол, в ящики, за стеллажи. Ничего. Никаких посторонних устройств, на первый взгляд. Но она не специалист. Жучки могли быть где угодно: в розетке, в телефоне, в корпусе настольной лампы, в самом компьютере.

Она вернулась к столу, с ненавистью глядя на бумажную звезду. Потом осторожно, кончиками пальцев, взяла её. Газета была старой, бумага шуршала. Она развернула её, пытаясь сохранить форму. Хотела разгладить, посмотреть, нет ли внутри записки. Ничего. Просто газета, просто фотография Кирилла, теперь искажённая складками.

Её взгляд упал на фотографию на первой полосе. Она и Екатерина. Две улыбающиеся женщины. Победительницы. Львицы, делящие добычу. Анна посмотрела на своё улыбающееся лицо на фотографии. Глаза были пустыми. Она этого не замечала тогда. А сейчас видела с ужасающей ясностью: это были глаза загнанного зверя, притворяющегося человеком.

Она резко смяла газету в комок и зашвырнула его в мусорную корзину. Потом передумала, вытащила, разорвала на мелкие клочки и спустила в унитаз в своём личном санузле. Смотрела, как обрывки фотографии Кирилла и её собственной улыбки крутятся в водовороте и исчезают.

Успокоиться. Нужно успокоиться. Екатерина права. Нужно быть начеку. Нужно думать.

Она села за стол, снова открыла нижний ящик, достала блокнот. Рука больше не дрожала. Теперь в ней была холодная решимость.

День 92. Дополнение, – написала она. Получено первое сообщение от неизвестного. Артефакт: оригами-звезда из газеты от 92 дня. Место: рабочий стол. Время: между 19:00 прошлого дня и 8:20 сегодняшнего. Версии: 1) К. (маловероятно, отрицает). 2) Сторонний игрок, осведомлённый или догадывающийся. Цель: дестабилизация, запугивание, провокация на конфликт с К. Принятые меры: уничтожение артефакта, повышенная бдительность. Гипотеза: кабинет может быть под наблюдением (нужно подвергнуть техническому обследованию).

Она закрыла блокнот, но не спрятала его сразу. Подумала, потом открыла снова и на чистом листе в конце начала рисовать схему. В центре – она, Анна. От неё стрелка к Екатерине с надписью «Шантаж/Контроль». От неё же стрелка в пустоту с надписью «Х? Сообщение». От Екатерины стрелка к городу/верфи – «Власть». От «Х» стрелки к ней и к Екатерине? Пока неизвестно.

Она была архитектором. Она мыслила чертежами и схемами. Хаос в душе можно было попытаться упорядочить на бумаге. Превратить животный ужас в тактическую задачу.

Остаток дня прошёл в непрерывном нервном напряжении. На каждую встречу, на каждый звонок она смотрела теперь под новым углом. Начальник транспортного цеха, обычно болтливый и простодушный, сегодня показался ей неестественно сдержанным. Секретарша, принесшая кофе, слишком долго задержала на ней взгляд. Даже уборщица Тамара, мывшая пол в коридоре, вызвала подозрение: а не была ли она в кабинете вечером?

К 18:00 она чувствовала себя выжатым лимоном. Но впереди был финальный акт – вечерний отчёт.

Ровно в 20:00 зазвонил телефон.

– Анна, это Екатерина. Докладывай.