Юнга с броненосца «Потёмкин». Детство моряка

В сиротском доме

Баклажан был сильным и крепким крестьянским мальчиком с широкими не по возрасту плечами и длинными цепкими руками. Его рыжие волосы всегда были взъерошены, а взгляд серых, настороженно смотрящих глаз казался не по возрасту серьезным. Звали его Гриша Корж. Оставшись шести лет круглым сиротой, с маленькой сестренкой Настей на руках, он нанялся пастухом к богатею деревни. За малейшую провинность хозяева колотили его и удерживали плату. Чтобы не умереть с голоду, им с сестренкой приходилось ходить по дворам и просить «кто что подаст». Голод заставил Гришу воровать. Сначала промышлял там же, в деревне, на огородах, таскал помидоры и менял их на хлеб и молоко. За это и прозвали его Баклажаном. А когда умерла от скарлатины сестренка, в деревне Грише оставаться уже было незачем. Он ушел в город и скоро стал главарем уличных мальчишек Харькова.

Иногда Баклажан попадался на воровских делах. Его крепко били, но, отлежавшись, Гриша снова продолжал, как он выражался, свое «рукомесло».

Обо всем этом Корж рассказывал спокойно, а нас с Митей мороз подирал по коже.

– Что, страшно слушать? – улыбнувшись, спросил Гриша, заметив наше смущение. – Эх, хлопчики-горобчики! – воскликнул он, хлопнув Митю по плечу. – Трудно первый раз идти на это дело… А потом привыкнешь… А что бьют – так это не так страшно! Ну, правда, жить ще сильно хочется! – совсем как взрослый, грустно закончил он.

Корж имел уже пять или шесть задержаний и бесчисленные приводы в полицию. Его помещали в разные сиротские дома и богадельни, но он неизменно оттуда убегал. В своей уличной компании Баклажан был признан атаманом, все его приказания выполнялись беспрекословно.

При сиротском доме, где мы очутились с Митей, существовала школа, если можно так назвать единственный класс с единственным уроком – законом божьим. Самых маленьких обучали еще азбуке.

Преподавал то и другое поп, который всегда был «под мухой» и отвратительно плевал в классе на пол. Голытьба прозвала его «верблюжий поп».

Эти уроки стали посещать и мы, новоприбывшие.

– Помидоров! – обычно гнусавил поп, зевая.

Баклажан быстро вскакивал из-за парты и поправлял учителя:

– Не Помидоров, отец Гавриил, а Баклажан. – И тут же серьезно добавляет: – Вин тут, батюшка!

– Од-дин черт, прости господи, что помидор, что баклажан, – сердито отзывается поп. – Расскажи нам, пар-ршивая заблудшая овца…

– Я тогда ни при чем, батюшка, если овца заблудилась… Я пас на деревне гусей, отец Гавриил! – обиженным тоном говорит Корж, перебивая священника.

Все громко смеются.

– Замолчать, бисовы дети! – ударяя по столу кулаком, гневно кричит «преподаватель». – Фу, сатана баклажанная! Где ты только взялся на мою голову, – устало отдувается он. – Ты расскажи нам, – обращается он к Коржу, – как Христос накормил людей, почти сотню, двумя хлебами… и как после этого ходил по воде…

Задав такой путаный вопрос, «преподаватель» обычно погружался в дрему, пока ученик не «вымучит» ответа.

Гриша поднимает голову к потолку, некоторое время молчит. Затем, подмигнув классу, тихо начинает, глядя на дремлющего попа:

– Хлеб, конечно, продукт вкусный… В особенности если бы к нему колбасу, дал Христос…

В классе кто-то прыскает, но Гриша невозмутимо продолжает:

– А без колбасы его надо много съесть, чтоб набить брюхо… А что до сотни людей, которых он накормил двумя буханками, то цэ брехня, батюшка! Ей-ей, брехня! – искренне говорит Гриша. – Да и вы, отец Гавриил, не верьте этому! – убедительно и громко восклицает Баклажан, снова подмигивая нам.

«Преподаватель» вздрагивает и, подняв патлатую голову, останавливает мутные глаза на Грише.

А Баклажан, сделав минутную паузу, продолжает:

– А что Христос как будто ходил по воде, то, возможно, это и так, но тилькы, я думаю, по мелководью, – вздохнув, заканчивает он, выжидательно глядя на отца Гавриила.

Тут «преподаватель», наконец, начинает понимать, что говорит Гриша, и снова разражается бранью.

Обычно за дерзкие и богохульные ответы отец Гавриил выводил Баклажану в журнале кол и оставлял без обеда.

Кроме посещения школы, мы были обязаны дежурить по спальне, мыть полы, таскать из колодца воду большими и очень тяжелыми деревянными ведрами, пилить и колоть дрова для кухни и для печей во всем доме, поить лошадей на конюшне.

Это была надоедливая и тяжелая работа.

Кормили нас плохо, сытыми почти никогда и не были. Со двора не выпускали. На воротах висел большой замок, а возле калитки прохаживался сторож с ружьем и, если мы подходили к нему, сердито кричал и прогонял нас.

Мы с Митей приуныли. Вот так попали? В Севастополе хоть и голодней, да все-таки на свободе.

Что-то думают теперь о нас матери? Где ищут? И ругают же, наверное! А может, решили, что мы в море утонули, и плачут.

Письмо домой, конечно, так и не было отправлено. Чем мы могли утешить родных? Что попали в сиротский дом и сидим под замком?

– Чего носы повесили? – с улыбкой спросил нас однажды Гриша Корж. – Не нравится богадельня? Ну ничего, потерпите. Вот на дворе немного обогреет да я чуток отдохну, тогда только нас и видали здесь! Пойдете в мою компанию? – спросил он.

– Пойдем, – ответили мы.

«Нам бы только отсюда убежать, – решили мы с Митей. – А там сядем на поезд и вернемся в Севастополь».

Как только установилась теплая погода, мы, несколько мальчишек во главе с Гришей Коржем, убежали из ненавистного сиротского дома.

Наши «университеты»

– Держитесь меня, – сказал нам Баклажан. – Со мной не пропадете.

Гриша хорошо знал окрестности Харькова.

Он привел нас за город, к речке Торец, где среди густых разросшихся верб возвышалась железнодорожная водокачка. Здесь, на самом берегу, в старом укромном шалаше мы нашли себе временное пристанище.

Накопим немного денег, чтобы не стыдно было с пустыми руками возвращаться домой, а тогда и поедем. Так надумали мы с Митей.

Ночуя у речки, днем мы делали вылазки в город на базар. Таскали у торговок хлеб, пирожки и картошку, которую у шалаша пекли на углях.

Это было легкое и вольготное житье, которое нам сначала даже понравилось. Стояли ясные летние дни. Славно было купаться по утрам в теплой воде тихой, текущей в зеленых берегах реки, а вечерами, сидя у костра, слушать интересные рассказы Баклажана о его похождениях.

О нашем лагере на берегу знал только машинист железнодорожной водокачки. «Дед Лука – деревянная нога» – так прозвали его ребятишки за деревянный костыль вместо ноги. Это был крепкий, плотный старик с большой курчавой бородой, молчаливый и с виду строгий.

Мы с Митей сначала побаивались деда и старались спрятаться при его приближении. Но Баклажан нас успокоил.

– Чего вы трусите? Дед Лука добрый. Он меня давно знает и никогда не прогоняет отсюда. Только все уговаривает: «Ой, Баклажан, бросил бы ты свои нехорошие дела. Плохо кончишь». А я ему: «Погодите, дядя Лука, вырасту, тогда брошу. Работать пойду». Вот увидите, он нам гостинец принесет, – со смехом закончил Баклажан.

И правда, однажды вечером, когда мы сидели всей компанией у костра и ждали, пока закипит чайник, со стороны водокачки послышалось постукивание дедовой деревяшки. Подойдя к нам, он поздоровался и присел у огня, хмуро поглядывая из-под мохнатых бровей. Потом вытащил из карманов связку сдобных бубликов и кулечек с леденцами и положил перед нами.

Сначала все молча пили чай с вкусным угощением. Потом Баклажан попросил:

– Дядя Лука, расскажите про войну.

– Про войну-то? – задумчиво переспросил дед, глядя на огонь. – Ну что ж, можно и про войну. А ну, слухайте.

Поудобнее уложив свою деревянную ногу, он стал рассказывать про турецкую войну, про высокие горы Карпаты, где померзло в снегах и погибло от турецких пуль много русских солдат. Там и дед Лука потерял свою ногу.

О турецкой войне я не раз слышал от отца, который в ней тоже участвовал. Рассказ деда Луки напомнил мне дом, и вдруг очень захотелось в Севастополь.

– Нет, – сказал я на следующий день Мите, – не хочу больше ходить с Баклажаном воровать у торговок. Не для этого мы сюда приехали. Лучше пойдем поищем какой-нибудь работы. Заработаем поскорее денег и поедем домой.

Митя согласился со мной.

От Коржа советовал нам уйти и дядя Лука, с которым мы скоро так подружились, что даже стали заходить к нему в гости в хибарку при водокачке.

…Шел июль. Приближалась жатвенная пора. В это летнее время особенно многолюдны были харьковские базары и ярмарки. Люди торопились купить все нужное до начала полевых работ и продать по сходной цене.

И мы с Митей решили отправиться на базар искать работу. Ярмарочная площадь битком набита возами с крестьянским добром, построенными наспех палатками-ларями, в которых выставлены напоказ всевозможные товары и разная снедь. Среди общего базарного гомона то там, то здесь раздаются звонкие голоса ларечников и лавочников, зазывающих покупателей, гремят органы каруселей, надрываются до хрипоты хозяева кочующих цирковых и иных зрелищных балаганов, приглашая посмотреть «чудо-юдо» с двумя головами, или женщину-рыбу, или шпагоглотателя. В толпе мелькают яркие костюмы цыган и цыганок.

Вот бородатый цыган, держа на толстой цепи огромного старого медведя, заставляет его показывать, как «мужик пьет водку», как он «пьяный валяется». А тем временем у зазевавшихся людей, окруживших тесным кольцом цыгана и медведя, вытаскивают из карманов кошельки, из корзинок всякую снедь. Пойманных воришек тут же нещадно бьют под бурное одобрение толпы.

Скрипят кольца высоко взлетающих в воздух качелей, в «живых рядах» хрюкают и визжат свиньи, неистово кукарекают петухи.

Полуголодные и оборванные, бродили мы с Митей по ярмарке в поисках работы. Но работы пока не находилось.

У одного рыбного лабаза мы увидели сидящего прямо на земле слепого старика. Старик крутил ручку какого-то незатейливого инструмента с двумя жильными струнами. Перебирая пальцами струны, которые издавали протяжный звук, напоминавший гудение рассерженного шмеля, старик негромко пел:

Мы остановились и стали слушать. У ног старика стояла небольшая железная тарелка. Проходя мимо слепого, крестьяне и крестьянки останавливались послушать, доставали мелкие монетки и, почему-то крестясь, бросали их в тарелку.

Вдруг Митя толкнул меня в бок и, кивая на старика, шепнул:

– Вась, а что, если и нам так попробовать?

– Чего попробовать? – спросил я с недоумением.

– Ну-у, петь… Только не Лазаря, а что-нибудь другое.

И тут я, наконец, понял его. Обрадованно обняв своего друга, я потащил его из базарной толпы на речку, к нашему убежищу. По дороге все обмозговали.

Мы быстро постирали в реке свои грязные и начавшие уже рваться тельняшки, заштопали на них дыры и принялись за фуражки. Козырьки полетели в реку, а из подкладки сделали ленточки. Получились настоящие бескозырки. Мы надели на себя эту самодельную матросскую форму и тут же начали репетировать песни.

Наши голоса звонко разносились по тихой реке. В шалаше никого из нашей уличной компании не было: Корж еще несколько дней назад увез всех из Харькова на промысел. Он и нас с Митей звал с собой, но мы отказались. Пение услышал только дед Лука с водокачки.

– Тю-ю! С ума вы сошли, хлопцы, – удивленно проговорил он, появляясь вдруг из-за кустов. – Какого беса разголосились?

Мы объяснили машинисту свой план, что таким образом думаем заработать на дорогу домой. Выслушав нас, старик одобрительно закивал головой.

– Так, так, детки мои золотые, голосистые петушки! Вот это дело! Хвалю за правильное решение. Давно вам пора подаваться домой. Там ваши мамки, наверное, по вас все глаза выплакали.

За это одобрение мы с чувством спели ему матросскую песню «Раскинулось море широко». Старик прослезился, а когда мы кончили, подошел к нам и крепко расцеловал.

Мы обрадовались, что деду Луке понравилось наше исполнение, поверили в завтрашний успех, залезли в свой шалаш и уснули безмятежным сном.

На следующий день с утра ярмарочная площадь огласилась двумя звонкими голосами.

В матросских полосатых тельняшках и бескозырках, в латаных брюках и босиком мы стояли на самом людном месте и пели. Пели о море и кочегаре, умершем на вахте у топки корабля.

Вокруг нас собралась толпа. Когда мы кончили, Митя стал обходить публику с фуражкой-бескозыркой в руках и просил «не отказать в подаянии сиротам погибших отцов-матросов».

В тот день мы собрали щедрую дань.

Правда, несколько раз нас гонял блюститель порядка – жирный, пузатый городовой. Но мы переходили с места на место и, надрываясь до хрипоты, продолжали петь свою любимую песню.

Мы чувствовали какое-то удовлетворение, видя, что наше пение нравится людям, а в карманах у нас звенели монеты, обещая сытный ужин.

В этот вечер осуществилась наша давнишняя заветная мечта – мы всласть покатались на карусели и поели мороженого.

После утомительного «рабочего» дня первый раз за долгое время мы, сытые и довольные собой, спали под настоящей крышей – на полатях постоялого двора.

Болезнь Мити

Новая «работа» в бойкие ярмарочные дни давала хороший доход. Мы были уверены, что живем честным трудом, и решили побыть здесь до конца ярмарки, чтобы побольше заработать, а потом отправиться домой. Жили мы в комнатенке у бабушки Меланьи, посудницы постоялого двора, которая добровольно взяла на себя заботу о нас.

Но неожиданная беда опять наказала нас за беспечность.

Однажды в жаркий летний день Митя, накричавшись на ярмарке, напился холодной воды из колодца и простудил горло.

К вечеру у него поднялась температура. Бабушка Меланья озабоченно принялась хлопотать возле Мити, ставила ему на лоб уксусный компресс. Но температура не понижалась. По совету бабушки я сбегал к знахарке, чтобы та пришла и пошептала над больным. Но и это «лечение» не помогло.

Пришлось пригласить доктора. Он осмотрел, выслушал Митю, выписал рецепты и, сунув их мне в руку, сказал бабушке:

– Внука надо отправить в земскую. Иначе я не ручаюсь!

Мне стало так жаль моего друга, что, отойдя в угол комнаты, я заплакал. Утирая засаленным передником глаза, бабушка успокаивала меня как могла.

– Не печалься, Вася. Бог не допустит, чтобы такое малое дите да умерло! Успокойся, сизый голубок, сиротинушка моя! – тихо причитала она, гладя меня по голове шершавой ладонью.

Провожая Митю в больницу на нанятой мною линейке, я дал слово другу, что буду его навещать часто. И обещание это строго выполнял.

Время шло. Митя выздоравливал очень медленно. А платить надо было за лекарство, за уход в больнице, за койку и питание. Нам с бабушкой стало очень тяжело. Как нарочно, пошли ранние холодные дожди, ярмарочные площади с каждым днем пустели. И я решил отправиться в трактир.

Гам, крики, густой дым махорки заполняли вместительную комнату старого трактира «Саврасых друзей».

– Дяденька! – закричал я во весь дух, обращаясь к человеку, стоявшему за прилавком. – Разрешите петь! Дяденька!

– Ну, чего тебе? – зло тараща глаза, нагибаясь через заставленную бутылками и графинами буфетную стойку, спросил меня буфетчик.

– Петь буду для людей, – смело повторил я ему, – разрешите!

Поняв, наконец, чего я хочу, буфетчик взорвался смехом.

– Го-го-го!.. Ха-ха-ха!.. Петь… Оно петь будет! Хо-хо-хо! Вот это здорово!

И вдруг заорал:

– А ну, брысь, воришка, отсюда! Харлампий! Харлампий! – закричал он свирепо и, видя, что официант его не слышит, вышел из-за стойки, засучивая рукава.

Неожиданно меня выручил бородатый человек в синей чуйке. Схватив обеими руками у пояса, он с силой поднял меня и, дыша в лицо водочным перегаром, возвестил публике:

– Внима-ние, гас-спада! Спектакль начинается! – и с этими словами поставил меня на стол среди бутылок и тарелок с закуской.

Сильно билось сердце в груди. Было страшно. Но мысль о больном друге подбадривала меня. «Ну, – решил я, – будь что будет! Спою».

– Тише! Тише, чертополохи! – громко кричал в толпу пьяных человек, поставивший меня на стол. – Ну, матрос, пой! – приказал он мне.

Целый день, стоя на столе, я пел, надрывая голос. Меня заставляли и танцевать, кидая деньги. Для буфетчика это была находка. Появился гармонист, я перешел на подмостки трактира и под звуки старой гармошки, под аплодисменты пьяной трактирной публики и одобрительные крики продолжал петь и выбивать чечетку.

Через несколько дней, стремясь найти прочный заработок, я нанялся было в бродячую труппу ярмарочных акробатов. Там меня стали учить делать двойное сальто, не сходя с границ очерченного на земле круга. От такого упражнения, которое приходилось делать с небольшими перерывами в течение целого дня, кружилась голова и болело все тело. Когда меня обули и одели, считая уже своим мальчиком-акробатом, я попытался убежать из балагана. Но побег не удался: хозяин меня поймал, жестоко избил и, отняв одежду, выбросил из фургона в грязь, осыпая руганью, но и это испытание я перенес стойко.

Так проходила моя жизнь в одиночку.

Еще одно впечатление сохранилось в памяти от харьковских скитаний.

Бродя по городу в поисках какого-нибудь заработка, я очутился однажды у ворот паровозостроительного завода. Громадные красные корпуса возвышались над железнодорожными путями. Был будний день. Обычно в это время улицы заводского поселка бывают пусты, а высокие железные ворота наглухо закрыты, только в дверях проходной будки маячит фигура сторожа.

Но в этот день почему-то ворота были открыты настежь и заводской двор полон рабочих. На улице возле завода тоже стояли группами люди. Мелькали озабоченные, хмурые лица женщин, под ногами у взрослых шныряли ребятишки.

Я остановился посмотреть, что здесь происходит, может, кого задавили или хоронить понесут?

Но толпа во дворе, видимо, не собиралась никуда идти, только глухо и негромко гудела, как пчелиный улей, да из самой глубины двора изредка доносились какие-то выкрики, словно кто-то говорил громко, стараясь перекричать гул толпы.

– Дядя, а дядя, – обратился я к бородатому сторожу, вышедшему из проходной будки. – А чего они не работают? Сегодня ж не праздник…

– Чего, чего, – хмуро передразнил меня сторож. – Все бы тут чевокали… Бастуют, не видишь? Хозяева мало денег платят, вот они и забастовали.

– А-а… – понимающе кивнул я головой и отошел от сторожа.

Что мало платят хозяева денег, это было понятно. Моему отцу тоже мало платили, когда он работал в порту грузчиком, потому-то мне и пришлось ехать на заработки. А вот слово «бастуют» я слышал первый раз и, что оно означает, не знал. «Наверно, это как раз то, что я видел во дворе завода, – сообразил я, – рабочие все собрались, а работать не идут».

«Да, везде, видно, бедным людям живется одинаково, – рассуждал я, шагая по грязным улицам городского предместья. – И отчего это так? Богатым хорошо, а бедным плохо?»

Так впервые, бродя девятилетншм бездомным парнишкой по улицам Харькова, я задумался о несправедливости, о неравенстве между людьми.

Судьба баклажана

Дожди на время перестали. Снова выглянуло солнце, на улицах подсохли лужи.

В один из таких ясных осенних дней я отправился за город с поручением от бабушки Меланьи собрать в ближнем леске рыжиков.

Перекинув через плечо сумку для грибов, которой снабдила меня бабушка, и засунув руки в карманы, я быстро шел по укатанной дороге к темневшему вдали лесу.

По небу торопливо плыли к югу рваные серые облака. Неистово каркая, носились вороны. Изредка попадавшиеся прохожие сторонились и подозрительно оглядывались на меня. Да, теперь я уже ничем не отличался от других уличных мальчишек, живущих воровством и подачками. Рваная бабушкина кофта доходила до колен; у пояса я ее перевязывал бечевкой, а рукава закатывал повыше, чтобы не мешали. Выглядывавшая из-под ворота тельняшка тоже была вся в дырках, ее даже нельзя было стирать.

Я шел и размышлял о нашей с Митей неудавшейся жизни. Нет, дальше так продолжаться не может. Скорее бы Митя выходил из больницы! Больше ни одной минуты здесь не задержимся, скорее домой, в Севастополь.

И мне вдруг так захотелось увидеть родной солнечный Севастополь, даже дыхание сдавило в груди. Увидеть маму, отца, милых сестренок! Пусть будет плохо, голодно, только бы дома!

Но вот на опушке леса показались в траве рыжики. Я кинулся их собирать, забыв на время горькие размышления.

Скоро сумка была полной. Набив грибами и оба кармана, я взобрался на холмик, расстелил на солнечном месте кофту и присел отдохнуть и перекусить. На свежем воздухе хлеб показался особенно вкусным. Возвращался я другой дорогой и вдруг обнаружил, что нахожусь недалеко от того места, где был когда-то лагерь Гриши Коржа.

«Дай-ка загляну в шалаш, – подумал я. – Может, Гриша здесь. Заодно и к деду Луке наведаюсь».

Но шалаш был пуст, и даже никаких следов пребывания здесь Баклажана с компанией не было заметно.

Я направился к водокачке.

Дед Лука очень обрадовался, увидя меня.

– Вот кто пришел! Ну, как поживаешь, моряк? А что же ты один, без дружка? – спрашивал он меня, ласково поглаживая по голове. – Ну заходи, заходи, будь гостем.