Ирина Догонович

Глава 3

Паолу Аккарди нашли мёртвой в её постели – обнажённую, изнасилованную, подвергнутую пыткам и задушенную. Но самым тревожным в этом ужасном преступлении оказалось не бесчеловечное озверение убийцы, а то, что ни полиция, ни СМИ не сделали акцента на том, что жертва была образованной и утончённой женщиной, много лет сотрудничавшей с человеком, погибшим за полтора месяца до этого при таинственном крушении самолёта. Напротив – с особым усердием подчёркивалось, что она якобы вращалась в обществе представителей криминального мира, грубых и жестоких мужчин, которым без колебаний открывала двери своей спальни, будто не понимала, что в Риме полным-полно психов, сексуальных извращенцев и садистов.

Через два дня Ирина Догонович получила звонок от матери, которая настоятельно велела ей срочно собрать самое необходимое, немедленно покинуть квартиру и, убедившись, что за ней никто не следит, отправиться в тот же ресторан к тому же времени. Монсеньор Кавальканти ждал за привычным столиком, но выглядел совсем другим человеком.

– Я не ожидал этого! – это были его первые слова, прозвучавшие с горечью. – Честно, не думал, что они зайдут так далеко. Бедняжка Паола ничего не знала, а её пытали по-настоящему зверски!

– Вы хотите сказать, что её смерть связана с Hungriegerwolfe? – резко спросила Ирина. – Это абсурд!

– Абсурд? – переспросил дон Валерио, качая головой так, будто у него вывихнулась шея. – Дорогая, у меня есть друзья и осведомители повсюду, даже в полиции. А те, кто ведёт дело, уверены: в её спальне были как минимум трое мужчин. И, похоже, весьма профессиональных.

– Мне страшно.

– Не удивительно. Страх – заразителен. Я знаю это по собственному опыту: стоит на минуту ослабить бдительность – и тебя уже делают папой.

– Я думала, это мечта любого священника.

– Для меня это стало ночным кошмаром. До такой степени, что во время конклава мне пришлось напомнить некоторым полусонным пурпуроносцам: прежде чем я стал кандидатом в Святейшие Отцы, я уже был обычным отцом.

– Вы меня всегда поражаете.

– Удивлять – вот моё настоящее призвание, а не раздавать благословения, дорогая, – признался он с почти вызывающей откровенностью. – Несмотря на бесконечные изъяны, наша святая Церковь выжила потому, что в ней были два типа лидеров: тех, кого обожает толпа, и тех, кто действует из тени, чтобы голос Господа не замолкал. Соборы держатся не на сияющих статуях святых, что стоят на алтарях, а на мрачных камнях в фундаменте, скрытых глубоко под канализацией.

– Вы считаете себя одним из таких камней?

– Самым глубоким и вонючим. Но и самым неподвижным.

– Любопытное определение. И весьма жестокое по отношению к себе.

– Справедливость редко бывает мягкой. – Кардинал замолчал, погрузившись в мрачные мысли. Наконец, будто находясь далеко отсюда, прошептал едва слышно: – Никогда мне не нравилась избитая фраза, что «мы пастыри, оберегающие стадо». Пастырь мне всегда казался фигурой пассивной. В ней предполагается, что стадо уже есть, и его нужно просто наблюдать: как оно ест, спаривается и размножается. Нет! – повысил он голос. – Это не про нас! Мне ближе образ земледельца, что расчищает поля, днём и ночью проводит борозды, поливает, выдёргивает сорняки и сеет, чтобы потом пожинать миллионы. Если бы Господь был не творцом, а созерцателем – нас бы здесь не было.

Девушка, немного растерянная от этой внезапной тирады, смотрела на собеседника так, будто видела его впервые. Или будто он не имел ничего общего с тем угрюмым и развратным великаном, который разгуливал по дому в нижнем белье и не позволял ей возвращаться из школы раньше восьми вечера, чтобы её не шокировали крики и стоны, доносившиеся из спальни её матери. Но времени на размышления у неё не было: словно возвращаясь из далёких грёз, дон Валерио продолжил:

– Я велел тебе взять только самое необходимое, потому что уверен: все, кто в последнее время был рядом с покойным Энрико, в опасности.

– Из-за Hungriegerwolfeа?

– Я не знаю. Но у нас, в Калабрии, есть одна старая пословица: «Если ты не знаешь, с чем имеешь дело, но это может быть опасно – не спрашивай. Беги».

– Здравый подход, – признала она.

– Твои братья – лучшее доказательство того, что здравомыслие никогда не было моей сильной стороной. Но, думаю, пришло время меняться. И начать я должен с того, что… убью тебя.

– Что вы сказали?! – воскликнула поражённая и почти перепуганная Ирина. Её нижняя челюсть ослабла, и рот остался приоткрытым.

– Я сказал, что лучше всего – тебя убить. Потому что даже у самого глупого убийцы не возникнет идеи пытаться устранить труп.

– И вы собираетесь это сделать… здесь? – спросила она, оглядываясь по сторонам. – В трактире?

Теперь смутился сам кардинал, как будто она заговорила с ним на сербском.

– Разумеется, – пробормотал он с очевидной издёвкой. – Под столом у меня обрез, сейчас я тебе мозги вышибу. Какая глупость! Я просто хочу, чтобы ты поняла: для Ирины Догонович, которая работала на Энрико Маттеи и Паолу Аккарди, лучшее – это «официально» исчезнуть с лица земли. До того, как её «пригласят» по их стопам.

– Как?

– Став кем-то другим. Машина ждёт снаружи. Закончим обед – отвезу тебя в безопасное место. Когда настанет время, мой друг-хирург сделает тебе операцию на нос. Потом ты перекрасишь волосы, а ещё будешь носить ленты-пластыри вдоль спины – от плеч до талии – чтобы научиться ходить с прямой осанкой. Неудобно, больно – знаю по себе, но работает. И, наконец, я позабочусь о новой личности и средствах, которых тебе хватит, чтобы спокойно жить где пожелаешь.

– Но ведь это не значит, что я действительно буду мертва. Меня всё равно могут искать… если вообще кто-то ищет, – возразила она вполне логично.

– Знаю. Но как только появится неопознанный и неузнаваемый труп, мои друзья из полиции удостоверят, что это ты.

Её реакцией стало то, что она набросилась на мортаделлу с такой жадностью, будто решила, что ест её в последний раз. А может, просто хотела избежать того, чтобы вскочить и убежать, или не дать волю крику в приступе паники. За несколько минут осознать, что вся прежняя жизнь исчезает, что она больше не увидит мать и братьев – тяжёлое испытание. Возможно, мортаделла помогала его пережить.

– Это безумие… – прошептала она почти со слезами, чуть не поперхнувшись.

– Дорогая, я пережил столько безумств во время войны, что это – сущий пустяк, – спокойно ответил кардинал. – Когда гестапо дышало нам в затылок, мы открыто причащали и заставляли петь в хоре евреев – иначе они бы погибли в лагерях. Я знал множество «живых мертвецов» и «воскресших покойников» с фальшивыми документами. А в катакомбах толпились женщины и дети, как скот… Господи Боже! Вот тогда я действительно чувствовал себя пастырем, защищающим своё стадо от голодных волков.

– Мама рассказывала мне, что тогда Ватикан напоминал настоящий сумасшедший дом.

– И шлюхами! И даже святыми, потому что было всякое; двое моих товарищей по семинарии погибли как мученики, в то время как другие сделали карьеру за счёт чужих страданий, и даже один из них, проклятый фашист, сукин сын, метил на трон святого Петра. Нам удалось отговорить его только после того, как мы предъявили доказательства его соучастия в военных преступлениях и гонениях. – Монсеньор Кавальканти с отеческой нежностью погладил руку своей спутницы, а потом легонько щёлкнул её по лбу указательным пальцем и добавил: – Вот почему я всегда так не доверяю секретным документам: как бы хорошо их ни скрывали, всегда есть опасность, что кто-нибудь вытащит их на свет спустя годы. Что касается Hungriegerwolfe, он существует только у тебя в голове, и только от тебя зависит, узнает ли когда-нибудь кто-то, что он значит.

– Вот уж ответственность на меня взваливаете… – справедливо возразила она.

– Я знаю! – признал священник. – И сожалею об этом. Но ты – единственный человек, которому я могу доверить секрет такой важности… – Он помолчал, прежде чем добавить: – И тем более – с таким количеством имён, дат и номеров. Признаю, это огромная ответственность, и я бы понял и принял без возражений, если бы ты решила стереть всю эту информацию из своей памяти.

Он замолчал, потому что, словно в замедленном кадре кинофильма, дряхлый официант медленно подошёл, волоча ноги, убрал поднос с антипасто, даже не проверив, осталось ли там что-то, и вскоре вернулся с двумя дымящимися тарелками спагетти, чтобы снова совершилось поразительное чудо, повторявшееся уже полвека: его дрожащие руки или костлявые ноги не подвели, и обед не рухнул с грохотом на пол. Когда он, никуда не торопясь, вернулся к своему месту рядом с кассой, монсеньор Кавальканти снова заговорил:

– Старик Тонино и на собственные похороны явится с прямой спиной и салфеткой на руке. – Он изобразил нечто вроде улыбки и спросил: – Смогла бы ты стереть из памяти такой отчёт, если уж выучила его наизусть?

Ирина Догонович, которая сейчас уплетала спагетти почти с той же жадностью, с какой до этого съела всю мортаделлу, задумалась, а потом ответила:

– Это трудно, но можно использовать довольно эффективную систему: переписываешь документ, меняешь имена, даты и технические данные, учишь заново. Через несколько дней переписываешь снова, меняешь остальное – и снова заучиваешь. – Она пожала плечами, как бы подводя итог: – Со временем всё так перемешивается в памяти, что получается головоломка, которую никто уже не сможет сложить заново.

– Хитро! – признал священник. – Очень хитро. Ты это сделаешь?

– Надо подумать.

– В таком случае можешь вернуться в свою квартиру и подумать там, надеясь, что мои страхи – это всего лишь паранойя старого кардинала, который слишком долго провёл среди коррумпированных политиков и дряхлых кардиналов и теперь с удовольствием воображает нелепые заговоры.

– То, что самолёт самого влиятельного человека в Италии взрывается в воздухе, все называют это несчастным случаем, а потом быстро заминают дело – это пахнет настоящим заговором, и, по-моему, совсем не нелепым, – перебила она его. – Да и по тому, что вы рассказали о смерти Паолы – тоже.

– В таком случае, мой совет – доешь свои спагетти и позволь мне отвезти тебя в тихое место, где у тебя будет время подумать о своём будущем.

***

Место и правда было тихим – настолько тихим, что овцы подошли понюхать её, потому что для большинства из них она была первым необычным существом, появившимся в их жизни с момента рождения. Тот же пастух, тот же хлев, та же река и те же луга, по которым их каждый день гнали в тягостном, задумчивом паломничестве за свежей травой… И вдруг – человек, который не пахнет ни дровами, ни дымом, ни вином, ни чесноком, ни луком – настоящее событие, даже для ограниченного воображения овцы.

Предполагается, что свежий воздух, тишина, одиночество и расслабляющие пейзажи помогают человеку найти себя и обрести душевный покой. Но опыт подсказывает, что иногда – чаще, чем кажется – это только усугубляет проблему, особенно если на кону стоит сама жизнь.

Дурак не перестаёт быть дураком, сколько бы он ни размышлял в деревне, а гений не становится гениальнее, сидя под деревом… если только по голове ему не стукнет яблоко. Блестящие идеи чаще появляются в грохоте сражений, чем на фоне идиллических полей с маками – они вспыхивают внезапно и живут по своим сумасшедшим прихотям. Исследования и методика – это совсем из другой области.

А Ирина Догонович приехала в этот затерянный домик на берегу озера Бачано не для научных открытий или философских размышлений – она приехала, чтобы решить, останется ли она Ириной Догонович.

Иногда она сидела неподвижно, глядя в тусклое зеркало огромного, рассохшегося шкафа, и спрашивала себя: что я почувствую в тот день, когда сяду на эту же кровать и не узнаю отражения?

Всё, что у неё было с тех пор, как она себя помнит – это личность. Хорошая или плохая, яркая или тусклая, но своя. А теперь ей предлагали отказаться от неё, как от старого, рваного и ненужного платья.

Монсеньор Валерио Кавальканти хотел замаскировать её, превратив в «ходячий сундук». Ирина родилась среди крови, смерти и грохота орудий, а теперь от неё ждали, что она вновь родится среди овец, цветов и пения соловья.

Куда же отправятся все прожитые годы между этими двумя рождениями? Скорее всего – в забвение. В кучу воспоминаний, о которых она даже не сможет рассказать внукам… если они у неё когда-нибудь будут. Застенчивая девочка, робкая подросток, одинокая трудяга – все они должны исчезнуть, не оставив ни могилы, ни урны с прахом. Даже старые семейные фото потеряют смысл.

Как отреагируют мать и братья на весть о её смерти? Расскажет ли им Кавальканти, что это была инсценировка? Или предпочтёт, чтобы они поверили – она действительно умерла?

– Это слишком тяжело… – горько прошептала она. – Поймите это.

– Понимаю. Но твоя мать была у тебя в квартире в четверг, чтобы забрать вещи, как ты просила, и ушла с ощущением, что там кто-то основательно шарил. Кроме того, Фульвио Граси, близкий друг Маттеи, погиб в странной автомобильной аварии… Так что жить в ожидании, пока мои страхи воплотятся, вряд ли легче.

– Он сорвал травинку и начал крутить её в руках, словно нуждался в чём-то осязаемом, чтобы выразить себя в этот сложный момент. – Но окончательное решение – за тобой.

Он прибыл с первым светом, один, на безликом автомобиле, который обычно использовал для визитов в дом своей любовницы. После обильного завтрака на клеёнке в кухне с копчёными стенами они не спеша поднялись на холм с видом на озеро и сели на скамейку под каштаном, которую он велел установить много лет назад.

– Это лучшее место в округе. Здесь я принимал самые трудные решения, – признался он с детской виноватостью. – И, по своему суеверию, был бы счастлив, если бы ты приняла моё предложение именно здесь.

– Это так важно для вас? – удивилась Ирина. – Я благодарна за ваше участие, но, может, вам было бы проще, дешевле и практичнее, если бы я просто переписала этот дурацкий отчёт, сунула в бутылку и закопала под деревом. Всё равно в нём нет ни слова, что же такое этот Hungriegerwolfe, зачем он, и почему из-за него столько людей погибло.

– А что толку в секрете, спрятанном в бутылке, милая? – резко ответил Кавальканти. – Я старею, и однажды просто забуду, куда её закопал. Важно не то, что мы знаем, а то, чего мы не знаем. – Он пожал плечами, как будто собирался сказать очевидное: – А выяснить это можешь только ты.

– Я так и думала.

– И я знал, что ты так подумаешь, – откровенно признал он. – У меня есть деньги и связи, которые упростят расследование. Но нет ни одного человека, кому я бы осмелился сказать про Hungriegerwolfe без страха, что через пару дней Святейший Отец будет вынужден назначить нового кардинала, а твои братья – осиротеют. – Он глубоко вздохнул, словно ныряя в холодную воду: – Поэтому моё предложение простое: новая внешность, новые личности и куча денег – если попытаешься выяснить, что стоит за этой проклятой чепухой.

Девушка посмотрела на человека, которого так часто видела в одних трусах, вспомнила всё – хорошее и плохое – что обязана ему, обдумала предложение, понимая, что задача ей не по плечу, и наконец спросила:

– Вы думаете, у меня есть шанс?

– Нет.

– Тогда?..

– А что мне ещё делать, чтобы успокоить совесть и получить прощение? – с горечью произнёс он. – Я задолжал тебе за те страдания, что ты пережила из-за поведения своей матери. А ещё я много должен Богу, которого оскорблял в его собственном доме.

– Наш долг давно закрыт, – напомнила она.

– Может, основной долг – и да, но проценты – нет. А в этом я разбираюсь лучше тебя – я ведь банкир, – ответил он с уверенностью и неизменным чувством юмора. – А перед другим своим кредитором – у меня такой счёт, что, чтобы его закрыть, мне нужно предстать с настоящим сокровищем.

– Вы сейчас не на проповеди, монсеньор! – возразила она. – Когда перестанете юлить и заговорите «по-человечески», тогда и начнём понимать друг друга.

– Хорошо! – уступил священник. – Хотя время – не моё. И будь оно моим, я бы не позволил ему мчаться так быстро. К делу! Около четырёх лет назад, когда африканские страны начали обретать независимость, я понял: с уходом колонизаторов континент останется без руля, и всем будет плевать, если он попадёт в руки тиранов, коммунистов или – что ещё опаснее – исламизма, который остаётся навсегда, где бы ни укоренился. Тогда я и создал Организацию Африкания.