Ирина Догонович

Глава 4

За ней приехали ночью, прооперировали тоже ночью и вернули в то же самое место спустя две недели – опять ночью. Несколько дней тусклое зеркало в спальне отражало лицо с синяками и искажёнными чертами, которое постепенно, к её ужасу, превращалось в лицо незнакомки.

Но оно было прекрасным.

Да, несомненно, прекрасным!

Спокойное, гармоничное, с большими зелёно-голубыми глазами, которые, казалось, стали ещё больше и ярче, заняв своё место по обе стороны совершенного носа, под которым слегка подправленные, полные губы дополняли безукоризненный облик. Работа была выполнена на высочайшем уровне, и, возможно, её автору было больно оттого, что он не сможет похвастаться своим мастерством перед будущими пациентами.

А может, он даже сам так и не увидел результат своего кропотливого художественного труда, потому что монсеньор Валерио Кавальканти проявил такую осторожность, что не позволил никому – даже себе – узнать, как выглядела умершая Ирина Догонович в своей новой жизни.

Он попросил её лично сделать фотографии для новых документов, когда лицо будет готово к показу, чтобы некий анонимный чиновник прикрепил их к трём безымянным паспортам трёх разных стран, а другой, столь же безымянный, снабдил их именами и поддельными печатями. Кардинал вновь доказал, что может быть грешником, полным недостатков, но организатором – с массой достоинств.

Однажды утром, спустя почти восемь месяцев после первого прибытия в дом, Ирина Догонович обнаружила вместе с хозяевами фермы – сдержанной и молчаливой супружеской парой, открывавшей рты только за столом – что в амбаре ночью припарковали блестящий автомобиль, в багажнике которого лежал чемодан с тем, что могло ей понадобиться для начала новой жизни.

Через три дня, незадолго до рассвета, она уехала, и первые лучи света застали её среди потока машин на шоссе, ведущем на север. Она ехала, не останавливаясь, кроме как на заправках и чтобы поесть, пока не оказалась в безопасности – на французской земле.

Один только факт, что она слышала другую речь и видела другие формы погон и мундиров, позволил ей впервые глубоко вдохнуть, как будто она завершила опасную гонку и сбросила с плеч огромный груз. Последние месяцы она жила в постоянном страхе, что негодяи, замучившие и убившие Паолу Акарди, внезапно появятся у неё за спиной.

В Ницце она остановилась в милом и уютном отеле, на следующий день собрала немногочисленные вещи, оставила машину на общественной парковке и села на поезд в Париж. Однако, прибыв в Лион, сошла в последний момент, чтобы затеряться в толпе – и только тогда почувствовала себя по-настоящему в безопасности, осознав, кто она такая.

Никто.

Паника уступила место пустоте, и эта пустота постепенно начала заполняться осознанием неоспоримого факта: она – женщина, разорвавшая все мосты с теми, кого любила, и даже с самой собой.

С того момента, как она покинула озеро Бачано, и до самой границы не проходило и пяти минут, чтобы она не взглянула в зеркало заднего вида – не только чтобы убедиться, что её никто не преследует, но и чтобы понять, действительно ли за рулём сидит Ирина Догонович. К счастью, в этом маленьком зеркале она видела лишь глаза – те же самые глаза, в которых всё ещё отражалась её прежняя жизнь. Но когда она вошла в лифт в отеле Ниццы, отражение в зеркале поразило её: незнакомка, на которую с вожделением поглядывал грузчик, переносящий её чемодан, заглядывая ей в вырез.

Никогда раньше на неё так не смотрели. Она и сама не могла понять – нравится ей это или оскорбляет, и не могла определить, на кого именно смотрит. Раздеваясь, она пришла к выводу, что грудь, которой восхищался носильщик, всегда была совершенна, и хирург не нашёл нужным её трогать. Но, похоже, одной лишь смены «обёртки» оказалось достаточно, чтобы она стала ещё красивее и даже объёмнее.

В Лионе у неё наконец появилось время подумать о будущем и попытаться забыть прошлое, к которому она не могла и не хотела возвращаться. Теперь она была привлекательной молодой женщиной, с крупными суммами на номерах счетов в офшорных банках. Единственной её обязанностью было каждую неделю – по понедельникам – звонить по определённому номеру в Риме и узнавать, не требуются ли её услуги.

Хотя она знала, что никогда не забудет имён, дат и цифр, она дважды в неделю садилась писать одну-единственную страницу отчёта о Hungriegerwolfe, перечитывала её снова и снова – и сжигала. Она всегда подражала почерку монсеньора Кавальканти, и с таким упорством, что его каллиграфия постепенно становилась её собственной. Она решила, что Ирина Догонович должна исчезнуть даже в таком, казалось бы, незначительном аспекте.

Их последняя беседа с дон Валерио на берегу озера окончательно убедила её в том, что она обязана не только сменить внешность и личность, но и посвятить все силы раскрытию тайны, скрытой в этом странном слове, и понять, почему так много невинных людей погибли или исчезли. Эти исчезнувшие становились её семьёй, несмотря на то что, возможно, настоящая их семья уже не помнила о них.

Часто она думала, что глупо так переживать из-за горстки незнакомцев, ведь война унесла миллионы жизней, о которых никто не вспомнит. Но в такие моменты она говорила себе, что те, кто был связан с Hungriegerwolfe, не должны быть забыты. Быть может, где-то в далёком уголке мира кто-то из них ещё жив – и сможет рассказать, что же произошло.

Чтобы это выяснить, ей нужно было собрать огромное количество информации. И после долгих размышлений она пришла к выводу, что лучше всего для этого подойдёт страна великих секретов и нейтралитета – Швейцария.

Во время войны Женева стала ключевым городом, местом встречи шпионов и дипломатов из враждующих лагерей и хранилищем несметных богатств, нажитых на войне и спрятанных в банковских подземельях.

Но, поняв, что постоянное проживание в Женеве может привлечь к ней внимание, она решила снять симпатичный домик по ту сторону границы – в очаровательном городке Дивон-ле-Бен, известном с римских времён своими целебными водами. Там никого не удивило бы, что женщина, нуждающаяся в фторе, кальции и магнии, решила остаться навсегда.

Пятиминутной прогулки было достаточно, чтобы оказаться в Швейцарии, а в те дни, когда она чувствовала в себе силы, она преодолевала двадцать километров до Женевы на велосипеде.

В Дивоне также было красивое казино с отличной кухней, где она пару раз в неделю ужинала и развлекалась игрой в баккара, что иногда приносило ей небольшие выигрыши.

Обстановка была приятной, а в пятницу и субботу – даже по-настоящему роскошной: поскольку в Швейцарии азартные игры были запрещены, богачи со всех берегов озера приезжали туда, чтобы поставить огромные суммы, зачастую в компании элегантных дам или ярких девушек-сопровождающих, усыпанных драгоценностями с головы до ног.

Она превратила свою жизнь в рутину: по вторникам и четвергам – посещение курорта (не потому, что ей действительно нужны были воды, но это оправдывало её постоянное пребывание в Дивоне), по понедельникам и средам – поездки в Женеву, иногда на велосипеде, иногда – на скромном подержанном белом «Рено». Всё остальное время она посвящала изучению всего, что было написано о Второй мировой войне, а также совершенствованию языков, которыми ещё не владела в совершенстве, особенно русского. Несколько часов в неделю она уделяла также мнемотехнике и тренировкам по скорочтению. Для любой другой женщины, не достигшей двадцати пяти лет, подобный образ жизни – монотонный, без других стимулов, кроме изучения языков и накопления информации, как откармливают гуся – показался бы невыносимым. Но, как ни странно, Ирина Догонович впервые в жизни чувствовала себя счастливой и состоявшейся.

Предсказуемая травма, которой мог бы обернуться резкий поворот в её внешности, образе жизни и личности, оказалась смягчённой осознанием того, что всё, что она потеряла – за исключением ежедневного общения с матерью и братьями, – было значительно менее ценно по сравнению с тем, что она приобрела, особенно если учесть, что теперь у неё появилась цель в жизни, которой прежде никогда не было.

Она не разделяла восторженной мечты монсеньора Кавальканти о борьбе с исламом в Африке, но была согласна с тем, что континент, на котором миллионы людей веками жили в рабстве и забвении, заслуживает того, чтобы получить – пусть даже каким бы то ни было способом – школы, больницы, фабрики и университеты, которых у него никогда не было. Будь это благодаря частной организации или божественному чуду – ей было всё равно. Но поскольку в чудеса она никогда не верила, единственная надежда оставалась в том, что дон Валерио прав, действует из добрых побуждений и однажды действительно сумеет раздобыть столько денег, сколько, по-видимому, требуется для его нелёгкого начинания.

По этой причине она так погрузилась в работу и настолько одержимо ей занималась, что отказалась от любых контактов и связей, не связанных с делом. Тем не менее, когда прошло почти полгода с момента её прибытия во Францию, однажды вечером, ужиная в одиночестве в казино, особенно оживлённом в этот пятничный вечер, к ней подошёл высокий, вежливый, симпатичный молодой человек с приятной улыбкой и вежливо спросил:

– Не будете ли вы против, если я присоединюсь к вашему столику?

– Зачем? – резко отрезала она.

– Потому что весь зал занят, многие ждут, и я надеюсь, вы не будете против, если я приглашу вас на ужин.

– Я постоянный клиент казино, и администрация обычно не берёт с меня плату за ужин, – язвительно ответила она.

– В таком случае, может, мне стоит угостить вас шампанским?

– Я не пью.

Смущённый молодой человек огляделся, заметил, что некоторые посетители наблюдают за ним с лёгкой усмешкой, и, сделав последнюю попытку, застенчиво предложил:

– Может быть, вы не против побеседовать за ужином?

– Чем вы занимаетесь?

– Я ювелир. Позвольте представиться – Ги Деларошель.

Он произнёс свою фамилию с таким видом, будто одного её упоминания достаточно, чтобы избежать любых недоразумений. Но его замешательство только усилилось, когда он услышал презрительный ответ:

– Я не люблю украшения.

– Как это – не любите? – почти в ужасе переспросил наследник одного из самых престижных ювелирных домов. – Все женщины любят украшения!

– А я – нет.

Встревоженный метрдотель, которому прекрасно была известна величина состояния молодого человека, стоявшего в замешательстве у стола клиентки, которую он обслуживал дважды в неделю вот уже несколько месяцев, подошёл и как можно вежливее спросил:

– У вас какие-то затруднения?

Ирина Догонович, кажется, поняла, что привлекла к себе внимание, и что действительно около дюжины людей ждут своей очереди поужинать. После небольшой паузы она обратилась к незнакомцу:

– Вы голодны? – и, увидев утвердительный кивок, добавила: – В таком случае я позволю вам сесть, если вы будете молчать. И рекомендую корейку из ягнёнка – она восхитительна.

Ювелир поспешно сел, пока она не передумала, попросил метрдотеля принести корейку из ягнёнка и бутылку «специального вина от заведения», и молчал до тех пор, пока спустя десять минут не воскликнул раздражённо:

– Это просто нелепо!

– Вы женаты? – спокойно спросила она. И, получив отрицательный кивок, добавила: – Я так и думала. Но постарайтесь представить, что вы женаты: супруги почти не разговаривают между собой.

– Вы это знаете по опыту?

– По логике.

Он собрался было что-то сказать, но вдруг скривился и заметно побледнел.

– Ничего себе! – пробормотал он.

– Что с вами?

– Я выпил пару бокалов пива в ожидании, а теперь из-за этой дурацкой ситуации сильно разволновался. Мне нужно в туалет.

– Так идите, – спокойно ответила она, махнув рукой в сторону выхода.

– С таким напряжением меня примут за идиота.

– А если обмочитесь – покажетесь ещё большим идиотом. Не так ли?

Бедняга пулей вылетел из зала под недоумённые взгляды окружающих. Пока он был вне зала, ему принесли заказ. Вернувшись, он опустил голову, пристыженный тем, что оказался в центре всеобщего внимания.

– Простите! – извинился он. – Не припомню такого провального вечера… – но его перебила появившаяся молодая пара.

– Добрый вечер, Ги! – с улыбкой поприветствовал мужчина, положив руку ему на плечо. – Увидел тебя и подумал, не будешь ли ты против, если мы присоединимся к вашему столу. Я бы с удовольствием угостил вас ужином.

– Это не мой стол, – смущённо ответил уже окончательно растерянный юноша. – Он принадлежит сеньорите.

Ирина Догонович взглянула на новоприбывших, покачала головой, словно не веря происходящему, коротко фыркнула, затем медленно встала и сказала:

– Это начинает напоминать каюту братьев Маркс. А раз уж я закончила ужин, можете оставить стол себе.

Она удалилась под удивлённые взгляды троих и с трудом скрываемые улыбки некоторых гостей. Но едва выйдя из ресторана, пожалела о том, что была так груба с человеком, который, по правде говоря, был вежлив и приятен.

Прогуливаясь домой, она подумала, что ей следовало бы изменить свой характер так же, как она изменила внешность и личность. Иначе она рисковала превратиться в сварливую старуху, и тогда Hungriegerwolfe запишет себе ещё одну жертву.

Сделав этот разумный и справедливый вывод, два пятничных вечера спустя, когда она снова ужинала в том же месте и, подняв взгляд, увидела юного ювелира, ожидающего своей очереди, она подозвала метрдотеля и попросила:

– Скажите мсье Деларошелю, что если он захочет, то может присоединиться ко мне.

Слегка удивлённый метрдотель переговорил с молодым человеком, затем вернулся и спросил:

– Он спрашивает, разрешите ли вы ему говорить?

– Разумеется.

Метрдотель кивнул в сторону Деларошеля и отодвинул стул напротив Ирины Догонович.

– Огромное спасибо, – первым делом произнёс он, усаживаясь. – Что заставило вас изменить мнение?

– Понимание того, что я вела себя крайне невежливо. А одно из немногих, чему я научилась в этой жизни – признавать собственные ошибки.

– Это редкость.

– Я никогда не стремилась быть обычной.

Ги Деларошель лишь попросил метрдотеля, всё ещё стоявшего рядом, принести ему то же, что и ей, и бутылку обычного вина. Когда тот удалился, он спросил:

– О чём бы вы хотели поговорить?

– О чём угодно, только не о драгоценностях и не обо мне.

– Прекрасное начало! – с юмором воскликнул он. – Если вам неинтересно моё дело, а мне нельзя знать ничего о вашем – нам будет нелегко.

–Я не работаю.—Ирина Догонович сделала короткую паузу, прежде чем добавить с юмором: —На самом деле я охотница за молодым, невинным и привлекательным миллиардером.—Не говори так даже в шутку! —воскликнул он, словно его ужалила тарантул —. Единственный раз, когда я влюблялся, моя бабушка, которая всегда, как говорят, «на стороже», выяснила, что моя невеста вовсе не богатая и честная мексиканская наследница, а закоренелая мошенница, которую финансировал тот, кто нас познакомил, а оказалось, что это был её сутенёр.—Проблемы слишком большого богатства.—Думаю, быть очень бедным – ещё более проблематично.—Верно, – призналась она. – Но не волнуйся, ведь, как в той забавной комедии, я «ни бедная, ни богатая, а совсем наоборот», и у меня меньше обаяния, чем у знаменитых «Одиннадцати тысяч девственниц» из Кёльна, которые, по легенде, не смогли даже вместе добиться пощады от свирепых гуннов.—И умерли девственницами?—Полагаю, самые непривлекательные – да.

Официант подал вино, Ги Деларошел его попробовал, одобрил и дождался, пока они останутся одни, затем после обдуманного молчания сказал:—Правда в том, что вы обладаете способностью меня раздражать, и уверяю, это довольно неудобно.—Предпочли бы, чтобы вам было всё равно? – спросила она, не дожидаясь ответа, перейдя на «ты»: – Твоя проблема в том, что у тебя есть всё, включая бабушку, которая тебя спасает от авантюристок, поэтому ты привык…Её прервал гигант, который подошёл, протягивая руки и восклицая с непременным американским акцентом:—Добрый вечер, дорогой Ги! Как рад тебя видеть! Я только что приехал с Аманды, и…—Нет! – был резкий и почти агрессивный ответ.—Нет чего? – удивился незнакомец.—Нет, чтобы садиться за стол! Это место для мисс, и даже если бы оно было моё, я бы не стал его делить.—Да о чём же, ты говоришь!? – спросил громила, явно не понимая, о чём речь. – Я хотел сказать, что Аманда влюбилась в то изумрудное колье, что ты только что создал, и ты знаешь, что я ей ничего не могу отказать.—Оно не продаётся!—Как это не продаётся? – вновь спросил сбитый с толку американец. – Если не продаётся, зачем тогда ты сделал что-то настолько потрясающее?—Чтобы подарить.—Кому?—Пока не знаю.

От резкого и неприятного ответа лицо громилы явно выразило полное замешательство, он пожал плечами, решив, что говорит с сумасшедшей, и ушёл. Через несколько минут Ирина Догонович заметила:—Мне кажется, ты только что потерял клиента.—И не простого, а одного из лучших – мультимиллионера из Оклахомы, который не жалеет денег, – признался ювелир. – Но случившееся подтверждает то, что я тебе говорил: ты меня выводишь из себя.—Тогда извинись и воспользуйся случаем, чтобы сходить в туалет – похоже, он тебе срочно нужен.Ги Деларошел замялся, стиснул зубы, чуть не выругался, но в конце концов встал и, удаляясь, пробормотал:—Ты совершенно невыносима.

Улыбаясь, Ирина Догонович наблюдала, как он подошёл к паре и сказал что-то явно приятное великолепной рыжей девушке с идеальной фигурой, которая обвила его руку, и тут же с энтузиазмом начала обнимать и целовать. Потом она увидела, как он исчез, словно душа в аду, направляясь в туалет, и вскоре вернулся, садясь и бормоча сквозь зубы:—Тебя пригласит казино, а эта проклятая вечеринка мне обойдётся в целое состояние и семейную ссору; мне пришлось подарить колье Амандe, а моя бабушка её ненавидит. Ты всегда так выводишь мужчин из себя?—Не знаю, – честно призналась она, – до сих пор ни с кем не имела дела.—Возможно, физически ты их не трогаешь, – заявил он категорично, – но душевно ведёшь себя как настоящая проститутка.—«Проститутка»! – весело повторила она. – Мне нравится это слово! Звучит элегантно. Сколько, по твоим оценкам, сейчас в зале проституток?—Больше, чем приличных женщин, без сомнения, – быстро ответил он, после чего последовало некое сожаление или укор. – Ты понимаешь, насколько нелеп разговор? Мы похожи на Владимира и Эстрагона в «В ожидании Годо».—Тебе нравится эта пьеса?—Ненавижу.—Ну, у нас уже есть что-то общее; я смотрела её на пяти языках и так и не смогла понять.—Сколько языков ты знаешь?—Когда выучу русский, который пока немного даётся с трудом, будет одиннадцать.

Девушка посмотрела прямо в глаза собеседнику и, слегка наклонив голову, с интересом спросила:—Ты хорош в постели?—Зачем такой неуместный вопрос? – возмутился он.—Я подумываю, что когда-нибудь, конечно не прямо сейчас, мне придётся перестать быть девственницей, и мама посоветовала мне обратиться к тому, кто имеет опыт, чтобы не разочароваться.

Они оба ещё долго будут вспоминать тот абсурдный вечер: Ги Деларошел – потому что чувствовал себя никчёмным парусником, потерявшим мачты посреди шторма, а Ирина Догонович – потому что впервые ощутила, что значит быть привлекательной женщиной с остроумием и здравым смыслом.

Её выдающаяся память позволяла вести разговоры на самые разные темы, но с детства она научилась делать это так, чтобы не утомлять собеседника излишними подробностями – иначе её могли принять за заносчивую умницу.

Она сразу поняла, что знает почти всё гораздо лучше, чем Ги Деларошел, но за кофе позволила ему развернуть длинный рассказ об импрессионистах, не перебивая и не указывая на мелкие ошибки, в которых он путал имена и даты.

В начале ужина она слишком его мучила, но бедный мужчина вел себя так терпеливо и вежливо, что заслуживал передышки, чтобы восстановить самооценку. Его симпатия к ней значительно выросла с тех пор, как к ней подошла потрясающая Аманда и ласково поцеловала, поблагодарив: именно, по словам Ги, она была инициатором подарка колье. Хотя сначала Ирина удивилась лжи, её ответ с озорным подмигиванием был вполне убедителен:—Не благодарите меня, – сказала она, – я дала Ги понять, что если он подарит тебе это колье, твой муж почувствует себя в долгу и через пару недель купит тебе диадему с бриллиантами, которую выставил на продажу. А она стоит настоящего состояния.—Это не мой муж.—Ну, это в мою пользу…!

Гордое и эффектное создание громко рассмеялось и добавило:—Вот это умница, а не те дурочки, с которыми ты обычно водишься, дорогой. Если вы придёте на ужин во вторник, я попрошу Питера подарить тебе ту статую, что тебе так нравится, в обмен на колье.—Она мне уже не нравится, – быстро ответил он. – Я пришёл к выводу, что голуби всё испортили.—Но ведь она из красного дерева!—Неважно! Она испачкает ковёр опилками.

Ослепительная Аманда взмахнула шикарными волосами, будто получила удар, который не смогла принять:—Какая чушь! – воскликнула так громко, что её услышали все в зале. – С каждым днём ты всё больше спятишь. – Повернулась к Ирине с вопросом: – Пойдёшь со мной в дамскую комнату, красавица?—Нет, спасибо, я не пью.

Это было словно второй удар, и рыжая на несколько секунд застыла, словно ошеломлённая, а затем прошептала:—Правда, вы как две капли воды; будет очень весёлый ужин.

Она отошла, качая головой, словно не могла осознать услышанное, и когда наконец исчезла за дверью туалета, ювелир сказал:—Не знаю, будет ли весело, но наверняка великолепно – когда Питер устраивает свои знаменитые ужины, обычно нанимают лучших поваров мира.—Слушай, дорогой, – ответила она холодно, – сегодня я говорила больше, чем за последние два года, так что не рассчитывай на меня – я исчерпала свою квоту общения на ближайшие шесть месяцев.

Глава 5

Кампания не приносила такой прибыли, как в прошлом году, когда «серые волки» нанесли сокрушительные удары по вражескому флоту, однако даже несмотря на это, результаты следовало признать весьма удовлетворительными, почти впечатляющими.В июле 1942 года было потоплено 96 кораблей, в августе – 108, в сентябре – 98, а в октябре – 94. Таким образом, годовая сводка завершилась 1160 кораблями, выведенными из строя, что означало, что на дно морское отправилось свыше шести миллионов тонн, а человеческие потери и вовсе не поддавались точному подсчёту.После окончательного отказа от «Операции Морской лев», предусматривавшей возможное вторжение немецкой армии на Британские острова, в Берлине начали по-новому переосмысливать роль подводных лодок в глобальном контексте войны. Этому способствовал и тот факт, что личные симпатии фюрера всё больше отходили от некогда неоспоримого адмирала Редера, приближаясь к рискованным теориям и решительной личности адмирала Дёница.На верфях в Киле, Бремене, Гамбурге начали строиться более крупные и лучше оснащённые субмарины. Новые, полные энтузиазма экипажи с усердием проходили подготовку, стремясь повторить на море те поразительные подвиги, которых достигала армия на суше. Однако, когда будущее обновлённого флота U-ботов стало казаться особенно многообещающим, разразились ужасные осенние бури, которые в тот злополучный год оставили у моряков особенно тяжёлые воспоминания, продолжаясь до самого Рождества и даже дольше.Атлантика ещё никогда не знала столь яростных и нескончаемых штормов, каждый из которых был свирепее и разрушительнее предыдущего. Ураганные ветры вздымали гигантские волны, уничтожая всё на своём пути, и когда хрупкие подлодки всплывали, чтобы обновить воздух и зарядить батареи, в узкие люки вместо свежего воздуха врывались потоки воды, а дозорные на рубке были вынуждены привязываться, чтобы их не смыло за борт.Подобно сухим листьям в стремительном потоке, корабли – всех типов и водоизмещений – качались и тряслись от носа до кормы, и именно стихия заставила противников объявить временное перемирие: моряки были заняты только тем, чтобы остаться в живых, а не атаковать противника, даже если он был совсем рядом.«Спасайся кто может» победил любую идеологию, ведь перед неукротимой силой природы даже самый отважный капитан был бессилен.Один за другим «серые волки» начали покидать поле боя, захваченное бурями, и каждый капитан искал убежище где только мог, понимая, что при таком состоянии моря ни одно судно снабжения, ласково прозванное «молочной коровой», не сможет добраться до них.В самые укромные бухты Карибского моря, к побережьям Патагонии, к берегам Кабо-Верде, Канар, Анголы, Намибии и других мест, где только можно было найти укрытие, устремились немецкие субмарины, ожидая, пока утихнет буря.Штормы были столь многочисленны, сильны, обширны и повсеместны, что подлодки с меньшим водоизмещением через несколько месяцев столкнулись с острой нехваткой воды, свежих продуктов для борьбы с цингой и, главное, топлива, без которого было невозможно запустить двигатели и подзарядить жизненно важные аккумуляторы.Без дизеля на борту U-ботов не работало ничего – им приходилось всплывать и становиться на виду у всех, становясь идеальной и беззащитной мишенью днём. Как шутили тогда, «глупая чайка могла накакать прямо на фуражку капитану, стоящему на мостике».Адмирал Дёниц распорядился ускорить строительство двух огромных подлодок-танкеров, которые должны были стать «волчицами-матками», обеспечивая топливом своих разбросанных «щенков», но они оказались такими громоздкими и медлительными, что почти не приносили пользы в подобных условиях.С максимальной скоростью восемнадцать узлов на поверхности и двенадцать в подводном положении они двигались как беременные тюлени, и стоило им показаться на поверхности, их мгновенно обнаруживали всё более совершенные радары противника.Металлический кит, заправляющий металлическую акулу посреди шторма, был слишком лёгкой мишенью для авиации союзников, и вскоре стало ясно, что дорогостоящие подлодки-цистерны стоит приберечь до улучшения погодных условий.В итоге капитаны, находившиеся в особенно тяжёлом положении, выбрали, как казалось, наименее болезненный выход: покинуть свои корабли, затопив их на мелководье в надежде когда-нибудь вернуться за ними.Многие годы спустя некоторые из этих субмарин всё ещё находили там, где их когда-то оставили экипажи.Из этого апокалиптического бедствия последовали лишь два результата: во-первых, стало очевидно, что в ту бурную зиму 42-го U-боты потопили значительно меньше судов, что спасло множество человеческих жизней; во-вторых – появилась тревожная новость о существовании нового типа субмарины, способной плавать месяцами без дозаправки.Однако эта информация казалась окутанной туманом: даже самые опытные командиры «серых волков» не могли точно сказать, что из этого было техническим достижением, а что – всего лишь слухами.Впервые с начала своих исследований Ирина Догонович держала в руках документ, содержащий достоверную информацию. Никогда прежде не упоминалось, что в Италии строились немецкие военные корабли, и никто не говорил о существовании подлодки, «способной долгое время обходиться без дозаправки».Оба факта явно были связаны с тем, что когда-то рассказал ей монсеньор Кавальканти о пропаже итальянских инженеров и техников и существовании таинственного Hungriegerwolfe, ведь вполне возможно, что столь часто упоминавшиеся «голодные волки» были вовсе не четвероногими хищниками, как считалось ранее, а теми самыми грозными «серыми волками» адмирала Дёница.Эти подлодки сумели покорить моря, избегая встречи с некогда непобедимым британским флотом, численность которого превосходила немецкий в соотношении четыре к одному, – до такой степени, что всесильный линкор «Бисмарк» длиной 250 метров и водоизмещением 50 тысяч тонн был в первом же выходе в открытое море настигнут, окружён и потоплен британскими кораблями, уступавшими ему в огневой мощи.Понимая, что на поверхности у него нет шансов, Дёниц решил завоевать глубины океана – там, где могучие пушки британцев были бесполезны и где поиск ускользающих врагов отнимал больше всего времени и сил.Невидимые и почти неуловимые подлодки действовали как смертоносные пираньи, постоянно подкарауливая беззащитные танкеры и грузовые суда, снабжавшие Англию всем необходимым для выживания и перевооружения в преддверии контрнаступления. И вот теперь, всего две строчки из старого документа, затерянного в швейцарской библиотеке, дали Ирине понять, где, возможно, скрывалась слабость этих подлодок, и, может быть, какую стратегию избрал немецкий верховный штаб, чтобы избежать их неизбежного провала.Поразмыслив, она решила сосредоточить свои исследования на деятельности «серых волков», и первое же открытие подтвердило, что этот путь может привести её к цели.Через четыре года после окончания Первой мировой войны, когда почти весь германский флот был уничтожен, а Версальский договор категорически запрещал его восстановление, Густав Крупп – патриарх могущественной династии, вооружавшей полмира – нашёл способ обойти запрет, строя подлодки для других стран на верфях Голландии. Хотя эти лодки направлялись в Японию, Испанию, Финляндию или Турцию, на деле инженеры Круппа набирались опыта и тайно готовили экипажи будущего германского флота, одновременно производя специальные секции, которые контрабандой отправлялись в немецкие порты и хранились там как детали гигантской головоломки.Таким образом, как только Гитлер пришёл к власти и отверг Версальский договор, эти части были собраны воедино, и, словно по волшебству, появились первые «серые волки» – основа той кровавой и мощной U-Bootwaffe адмирала Дёница.Если такая хитрость была использована за много лет до начала новой войны, которую многие немцы считали всего лишь продолжением прошлой, вполне можно было предположить, что с началом боевых действий подобные уловки стали обычным делом. Теперь всё указывало на то, что из необходимости снабжать океанские субмарины топливом и родился проект Hungriegerwolfe.Три месяца спустя, убедившись, что ей нужна дополнительная информация и что её открытия следует с кем-то обсудить, Ирина Догонович снова позвонила в Рим, попросив о встрече «с кем следует», желательно за пределами Италии. Когда она перезвонила позже, её попросили в следующую среду, на закате, прогуляться по «месту, которое так нравилось англичанам».Она выехала за три дня, решив заодно познакомиться с Каннами и Монако, и в среду днём уже занимала комнату с балконом, выходящим прямо на Английскую набережную, протянувшуюся вдоль широкой бухты Ниццы. Погода была приятной, но с наступлением темноты ощутимо похолодало, поэтому, как только зажглись фонари, она потеплее оделась и прошла около трёхсот метров до свободной скамейки на набережной.