Леон Боканегро

Леон Боканегро. Альберто Васкес-Фигероа. Перевод: Дмитрий Романенко

I

Не было лёгким делом в течение многих лет колесить по портам, тавернам и борделям, будучи тщедушным юнгой с именем Леон Боканегра.

Это имя принесло ему немало неприятностей. Хотя оно звучало как злая шутка, фамилия Боканегра была единственной, которую с трудом можно было разобрать в замусоленной судовой книге. В ней писарь записал его как члена семьи эмигрантов из Трухильо, плывших из Кадиса в Портобелло. Эта семья погибла от жестокой эпидемии неизвестного происхождения, которая чуть не уничтожила всех пассажиров и экипаж "Морского Льва", ветхой "караки", регулярно курсировавшей между берегами старой Европы и Нового Света.

Когда последний из трупов выбросили за борт, а ползающий по палубе младенец, которому еще не исполнился год, начал искать, чем бы утолить голод, ошеломленный капитан, безо всяких оснований, решил, что этот крохотный выживший – младший из братьев Боканегра. Хотя он мог принадлежать любой из остальных семей, опустошённых за это ужасное путешествие, так как даже писарь, единственный, кто имел хоть какое-то представление о пассажирах, тоже покоился на дне моря.

В Портобелло власти отказались взять на себя ответственность за сироту, заявив, что его следует вернуть к его родственникам в Эстремадуру. Однако, когда "Морской Лев" наконец бросил якорь в заливе Кадиса, большая часть экипажа выступила против отправки "маленького Леончика Грязнолапого" в Трухильо, где он, вероятно, оказался бы в мрачном приюте.

– Из него выйдет хороший юнга, – заявили моряки. И действительно, он стал хорошим юнгой, позже – бесстрашным матросом, спустя годы – великолепным штурманом, а в конце концов, уже просто Львом, лучшим капитаном ветхого судна, которое всё ещё упорно пересекало "Море Тьмы", перевозя людей и товары из старой Европы в Новый Свет.

Однако в злосчастную ночь 11 октября 1689 года яростный и неожиданный юго-западный шторм помешал древней "караке" добраться до безопасного убежища Канарского архипелага, яростно бросив её на берега пустыни Сахары. Там она в конце концов разбилась о белоснежные пески пляжа, который, казалось, простирался бесконечно на север, юг и восток.

Капитан Леон Боканегра сразу понял, какая горькая судьба его ждёт, когда кочевые обитатели этих земель заметят корабль на их территории. Он приказал организовать оборону и подготовить уцелевшие шлюпки для эвакуации как можно большего числа пассажиров, как только стихнет буря.

На рассвете второго дня на вершине далёкой дюны появился первый бедуин. Глядя на высокую фигуру верблюда и уверенность, с которой его хозяин держал ружье на предплечье, моряк понял: это видение станет настоящим кошмаром.

Для Леона Боканегры, которому суша всегда была враждебна, этот палящий пустынный ландшафт казался самой жестокой и беспощадной землёй на свете.

На следующее утро всадников стало десять.

Неподвижные.

Они стояли так, словно были частью пейзажа – такими же безмолвными, как кустарники, что рассыпаны вокруг.

Они просто ждали.

Бедуины знали, что разбитое судно уже никуда не уплывёт, а всё, что оно перевозило, включая людей, рано или поздно окажется в их руках.

Это была старая, очень старая традиция их народа. Начиная с середины сентября, огромные парусники, гонимые пассатами с далёкой Европы к ещё более далёким Антильским островам, иногда становились жертвами юго-западных бурь, которые раз в три-четыре года обрушивались на этот регион. Их неизбежным конечным пунктом становились безлюдные пляжи, где племена ргибат и делими, главные представители «Конфедерации Текрия», господствовали с начала времён.

Вечные кочевники, дети песков и ветров, порой земледельцы, иногда охотники и рыбаки, они видели в кораблекрушениях лишь одну из важных частей своего наследия. Они всегда держали один глаз на небе в надежде на дождь, а другой – на море, ожидая нового судна.

Как чайка, что сидит на скале и смотрит на выброшенного на берег кита, ожидая его последнего вздоха, чтобы затем неспешно начать пир, так и безмолвные всадники стояли на своих местах. Они знали, что нет смысла проливать ни капли крови ради того, что уже принадлежит им.

Солнце сражалось за них.

Жажда обеспечивала лёгкую победу.

На рассвете пятого дня ветер утих, океан перестал яростно биться о песок, и взъерошенные волны сменились спокойным морем, вселявшим надежду, что шлюпки вскоре можно будет спустить на воду.

Капитан Боканегра заставил женщин и детей сесть в шлюпки, отобрав шестерых самых опытных членов экипажа, чтобы они попытались довести хрупкие суда до Канарских островов.

– Они находятся прямо перед нами, – сказал он пожилому офицеру, назначенному во главе экспедиции. – Через пару дней вы достигнете берегов Фуэртевентуры, а если ветер будет благоприятным, возвращайтесь за нами.

Бедуины наблюдали.

Они не двинулись с места, когда шлюпки вышли в море, и не проявили интереса к тому, как гребцы боролись с опасным прибоем, медленно направляясь на запад.

Позволить женщинам и детям сбежать казалось частью их "игры".

Ргуибаты и делимиты интересовались лишь ценным грузом, спрятанным в трюме корабля, и молодыми сильными мужчинами.

В условиях пустыни, с малым запасом воды и еды, женщины, старики и дети обычно становились слишком тяжёлой ношей, и это было всем понятно.

К закату две маленькие парусные лодки уже исчезли из виду, и более сорока моряков, сидящих на тёплом песке, наблюдали за тем, как солнце скрывается за горизонтом, опасаясь, что этот закат может стать для них одним из последних.

Когда стемнело, капитан Леон Боканегра выставил трёх своих лучших людей охранять бочки с водой, строго предупредив, что любой, кто попытается к ним приблизиться, будет изгнан из группы и немедленно оставлен на произвол судьбы.

–Наша единственная надежда на спасение – это выдержать до тех пор, пока за нами не вернутся, – сказал он. – А сейчас нас может победить только жажда.

Капитан прекрасно понимал, что четыре корабельные фальконеты вполне могли бы отпугнуть любого нетерпеливого бедуина. Поэтому он решил окопаться вокруг изношенного корпуса старого «Морского Льва», который был выброшен на песок, слегка накренившись на правый борт, всего в десяти метрах от линии, до которой доходили волны во время прилива.

К счастью, это было одно из самых богатых рыбой морей, а большая часть продовольствия с корабля была спасена, так что голод морякам не грозил. Их главным врагом, очевидно, оставалась нехватка воды.

Канарские острова всегда считались местом пополнения запасов воды для океанских переходов. Корабли использовали местные порты, чтобы загрузиться провизией и огромными бочками воды для длительного пути к побережьям Нового Света.

Обычно в Севилье трюмы кораблей заполняли товарами, предназначенными для архипелага, чтобы обменять их там на свежие овощи и воду, которой должно было хватить до Антильских островов. Поэтому запасы воды на пути к Канарским островам обычно были минимальными.

–Нам нужно попытаться договориться с этими дикарями, – как-то ночью предложил первый помощник Фермин Гаработе, который явно был в ужасе от мысли умереть от жажды. – Возможно, они согласятся обменять воду на ткани, ведра, кирки и лопаты.

–Никто не покупает то, что считает своим, – возразил ему Леон Боканегра. – И я сомневаюсь, что они дадут нам даже глоток воды за все кирки и лопаты на свете.

–А что, если наши люди не вернутся?

–Тогда нам придётся сдаться.

–Думаете, они нас убьют?

–Скорее всего, продадут, – последовал суровый ответ.

–Продадут? – ужаснулся помощник. – Кому?

–Тому, кто предложит больше.

–Вы хотите сказать, что нас сделают рабами? – спросил молодой матрос, который слушал разговор с почтительным молчанием.

–Вероятно.

–Я всегда думал, что рабами становятся только чернокожие, – с горечью заметил юноша.

–К сожалению для нас, этим дикарям безразлично, чёрные мы или белые.

Наступили бесконечные дни, когда моряки могли лишь лежать в тени бывшего главного паруса каракки и смотреть на бескрайнюю синеву океана, надеясь на спасение, которое так и не приходило. Каждый час они задавались вопросом, достигли ли хрупкие шлюпки Канарских островов или заблудились в бескрайнем океане.

Им так и не суждено было это узнать.

Брошенные на широком пляже, раскалённом солнцем и обдуваемом ветром, сорок три человека видели, как угасают их надежды, под пристальным взглядом всё более многочисленной группы молчаливых бедуинов. Эти люди, устроившие лагерь всего в двух милях, продолжали жить своей обычной жизнью, словно просто ждали момента, чтобы собрать созревший урожай.

–А что, если мы нападём на них? – однажды предложил Фермин Гаработе, который, казалось, не мог смириться со своей судьбой.

–Чем? Полдюжиной старых пистолетов? – возразил капитан Боканегра. – Это всё, что у нас есть, если не считать пушек, которые мы никогда не сможем протащить по этому песку. Нет! – решительно отказался он. – У нас есть небольшой шанс защититься, но ни малейшего шанса напасть.

–Ненавижу эту бездеятельность!

–Так наслаждайся ею, потому что, как только они нас схватят, ты больше не узнаешь ни минуты покоя.

На девятый день, ближе к вечеру, человек, оставивший открытыми лишь свои глаза и держащий на кончике сверкающей ружейной дула белый платок, приблизился верхом на верблюде с яркой сбруей.

Леон Боканегра вышел ему навстречу.

–Чего хочешь? – спросил он.

–Покончить с этим ожиданием, – ответил всадник на сносном кастильском. – Мы будем с вами хорошо обращаться и договоримся с монахами о вашем выкупе.

–Выкуп? – удивился испанец. – Какой выкуп? Мы простые моряки и нищие эмигранты. Думаешь, кто-то заплатит за нас?

–Монахи из Феса этим занимаются.

–Я о них слышал, – признал капитан. – А если они не заплатят?

–Тогда мы вас продадим как рабов.

–По крайней мере, ты честен, – признал Леон Боканегра.

–Ргуибаты никогда не лгут, – гордо ответил бедуин. – Лгут европейцы, лгут мавры и лгут делимиты, но ргуибаты всегда говорят правду.

Капитан «Морского Льва» помедлил, а затем указал на остатки своего корабля.

–Слушай, – сказал он. – Мой корабль полон ценных товаров, которые сделают тебя богатым. Если ты дашь слово, что отпустишь нас, они твои. В противном случае я их сожгу.

–Свобода? – удивился бедуин. – Какая глупость! Если я вас отпущу, вас схватит другое племя, которое обменяет вас на оружие и боеприпасы, чтобы сражаться с нами. – Он махнул рукой в сторону корабля. – И предупреждаю: если ты подожжёшь судно, я прибью вас к песку и оставлю, чтобы солнце высушило ваши мозги в медленной и мучительной агонии. Подумай об этом!

Развернувшись, он удалился, покачиваясь на своём проворном скакуне, оставив испанца в полной уверенности, что тот вполне способен сдержать своё слово.

Его команда ждала в напряжении, и, выслушав подробности переговоров, старший помощник, Диего Кабрера, мальягино с шепелявостью, кривым носом и зубами акулы, спросил, как будто снова ожидал приказа:

– А что мы будем делать теперь?

– Это то, что мы должны решить совместно, – указал он. – Теперь я не могу принимать решения, как это было на борту корабля, поскольку у меня больше нет судна, которым можно командовать.

– Но ты всё ещё капитан.

– Капитан моря в пустыне? – воскликнул его собеседник. – Не смеши меня! Моя обязанность была держать судно на плаву, и с того момента, как я допустил его гибель, я утратил свою власть.

– Никто не виноват в том, что этот шторм налетел так внезапно.

– Конечно, нет! Но мы совершили ошибку, двигаясь слишком близко к берегу. Мы превратили переход в рутину, и за это я действительно чувствую вину.

– Мы все виноваты.

– На борту есть только один ответственный: капитан. – Он обернулся к лицам, смотревшим на него с тревогой. – Я хотел бы знать ваше мнение… Поджигать ли нам корабль или оставить его?

– Какая разница, пригодится эта рухлядь дикарям или нет? – возразил Фермин Гаработе. – Пока есть жизнь, есть надежда.

– Ты правда думаешь, что какой-то монах заплатит за нас хотя бы один дублон? – с лёгким презрением вмешался Диего Кабрера. – Выкупают богатых и знатных, а не моряков, которым нечего терять.

– У нас всё ещё есть шанс сбежать.

– Сбежать? Куда?

Леон Боканегра поднял руку, призывая к тишине.

– Не будем торопиться, – заметил он. – Мы ещё можем продержаться несколько дней. – Он горько улыбнулся. – А вдруг пойдёт дождь?

И дождь действительно пошёл на третью ночь, но это была такая скудная и жалкая изморось – четыре капли, едва хватившие, чтобы смочить губы, – что она принесла не столько надежду, сколько уверенность в её отсутствии. Этот пустынный край останется "землёй, пригодной лишь для перехода" на следующие пять тысяч лет, и никто, кто здесь не родился и не вырос, не сможет выжить, что бы он ни делал.

Как будто судьба решила ещё больше деморализовать их, на линии горизонта появилась белая парусина, оставалась там несколько часов, а затем удалилась к югу, не обращая ни малейшего внимания на их крики и махания.

Свобода уплывала вместе с ней, и они это знали.

Позже океан, любимый океан, хорошо знакомый океан, на котором большинство из них провели большую часть своей жизни, снова пришёл в ярость, с силой обрушиваясь на берег, свистя и рыча, словно кричал им своё последнее "прощай", будучи уверен, что, как только они углубятся в этот жаркий песок, он больше никогда их не увидит.

– Кто умеет молиться?

Только шесть человек подняли руки.

Леон Боканегра внимательно посмотрел на каждого из них.

– Лучше научите нас, потому что, боюсь, отныне мы будем нуждаться в том, чтобы Господь уделял нам больше внимания, – пробормотал он. – Вера в Бога и уверенность в своих силах – это всё, что у нас есть с этого момента.

– Что с нами будет? – спросил робкий каталонец, который продал всё, что у него было, чтобы получить билет в Землю обетованную, пусть даже на самом жалком судне. – Они действительно такие дикие, как говорят?

Эметерио Падрон, канарский дозорный, который пробыл на борту не более года, но за это время заслужил репутацию немногословного человека, впервые решил заговорить после того, как шторм появился на горизонте. Хрипло ответил:

– До недавнего времени мавры нападали на Фуэртевентуру и Лансароте, увозя всех, кто попадался на их пути. Известно о целых семьях, от которых не вернулся ни один человек. Говорят, в ночи полумесяца они приносили их в жертву, вырывая сердца для подношения Мухаммеду.

– Это ложь! – резко перебил его Диего Кабрера. – Ислам категорически запрещает человеческие жертвоприношения.

– Откуда ты это знаешь?

– Знаю, – был сухой ответ мальягино, но вскоре он добавил: – Мой дед был мусульманином.

– Ты это скрывал.

– Скрывали многие из нас, потому что готов спорить, что у всех нас есть капля мавританской крови. А если нет, пусть поднимет руку тот, кто может похвастаться десятью поколениями "старых христиан".

Никто этого не сделал, поскольку большинство из них даже не знали точно, кто был их отцом. Вскоре пришли к выводу, что любой исход лучше, чем умирать от жажды на этом ужасном пляже.

На следующее утро Леон Боканегра спустился к подножию дюны, куда его встретил гордый всадник.

– Дай нам воды, и завтра мы сдадимся, – сказал он.

Бедуин указал на точку на юге, где виднелись тёмные скалы.

– Там найдёте воду, – ответил он. – Уходите от корабля, и завтра мы вас заберём.

– Никто не погибнет?

– Зачем нам мёртвые? – был честный ответ. – За них никто не платит. – Казалось, под тёмной вуалью, скрывавшей его лицо, он улыбался. – У тебя моё слово, – заключил он. – Слово ргибата.

Он ударил по шее своей лошади босой ногой и направился в лагерь, в то время как Леон Боканегра возвращался, осознавая горький привкус, который будет сопровождать его до конца жизни. Он был достаточно умен, чтобы понять, что с того момента, как они углубятся в огромный континент, все будет кончено.

Пытаться скрыть свою горечь оказалось бесполезным, и его мрачное настроение передалось всем остальным. Подняв на плечи свои скромные пожитки, они последовали за ним печальной процессией к темным скалам, где их ждали бурдюки из козьей кожи, из которых сочилась горячая, грязная и вонючая вода, едва утоляющая жажду.

– Это цена нашей свободы? – спросил каталонец, который едва не вырвал, когда попробовал эту воду. – Эта мерзость?

– Эта мерзость – грань между жизнью и смертью, – заметил ему Боканегра. – Нам предлагают не свободу в обмен на воду, а свободу в обмен на жизнь.

– Ну, я не собираюсь это принимать, – спокойно ответил юноша. – Я работал, как мул, с тех пор как себя помню, надеясь на лучшую судьбу по ту сторону океана, и я не собираюсь довольствоваться ролью раба до конца своих дней. – Легким движением он попрощался. – Удачи всем!

Он медленно направился к берегу, снял одежду, аккуратно сложил ее на камне и бросился в первую волну, чтобы спустя мгновение вынырнуть и начать плыть в море с видимой легкостью.

– Он что, сошел с ума? – спросил чей-то голос.

– Возможно, он единственный, кто остался в своем уме, – ответил другой. – И, возможно, скоро мы будем скучать по морю, в котором можно утонуть в покое.

Они молча и с уважением наблюдали, как решительный пловец превращался в точку, исчезавшую за волнами. Вскоре он поднял руку, будто желая в последний раз попрощаться с миром, прежде чем исчезнуть под водой.

– Один! – пробормотал хрипло Эметерио Падрон.

– Что ты делаешь, черт возьми? – резко спросил первый штурман, угрюмый и часто задиристый португалец. – С каких это пор ты считаешь мертвых?

– С тех пор, как стало кого считать, – был резкий ответ. – Мне любопытно, сколько из нас выстоит через год.

– Иди к черту!

Канарец широким жестом указал на все вокруг.

– Разве мы уже не высадились в нем? – спросил он.

Они чуть не подрались, и только присутствие капитана, который с мягкой решительностью развел их в стороны, предотвратило это.

– Спокойно! – попросил он. – Нас ждут времена, когда наша единственная надежда на спасение будет заключаться в единстве и товариществе. Судьба распорядилась так, что мы вместе в этом, и вместе должны идти до последнего дыхания.

– Есть только один способ этого добиться, – вмешался первый помощник, Диего Кабрера.

– Какой?

– Нам нужно оставаться экипажем, а ты должен продолжать быть нашим капитаном.

– Экипаж и капитан без корабля? – усмехнулся он иронично.

– Я видел много великолепных кораблей, у которых не было ни того, ни другого, – ответил малагиец. – Но ты всегда хорошо командовал, а мы – подчинялись. – Он покачал головой, подчеркивая свою убежденность. – Лучше продолжать так, иначе мы снова потерпим кораблекрушение, теперь уже на этих грязных песках.

Леон Боканегра обернулся и взглянул на обессиленную группу людей, большая часть которых сидела на камнях.

– Что думаете? – спросил он.

– Что он прав, – последовал суровый ответ, после чего тема, казалось, была закрыта, так как внимание большинства присутствующих сосредоточилось на том месте, где почти сотня мужчин, женщин и детей напала на «Морского льва», намереваясь оставить от него лишь скелет.

Однако на следующий день они обнаружили, что даже этого скелета не осталось. Трудолюбивые бедуины разобрали доски и каркас, загрузив их на спины терпеливых верблюдов. Для этих аскетичных обитателей самого скупого края всё имело ценность или могло обрести её в будущем.

Тяжелый дубовый киль, ещё пропитанный водой и потому негорючий, остался позади. Было очевидно, что песок и ветер вскоре похоронят его навсегда.

Час спустя восемь вооруженных всадников окружили группу потерпевших крушение и без слов дали понять, что настало время углубляться в самый большой из всех пустынь.

II

Они спали под открытым небом, прикованные цепями, часто закапываясь в песок, чтобы противостоять ледяной утренней прохладе и сырости, проникавшей до костей и грозившей навсегда оставить их калеками. От голода они вскоре начали ловить ящериц и мышей, которых жадно поедали, предварительно обжарив на маленьком костре, разожженном из корней и сухих кустов.

С рассветом их освобождали от цепей, давали полкружки грязной воды, и они отправлялись в путь с всё более тяжелыми ношами под пристальным взглядом всадников, у которых можно было различить лишь глаза и руки.

Позади, намного дальше, следовала остальная часть племени – длинная караванная вереница из более чем ста дромадеров и тридцати коз, которые ускоряли шаг только под ударами метко брошенных камней от кричащих мальчишек.

Они кочевали.

Большая семья, слуги и рабы воинственного каида Омара Эль-Фаси из славного племени ргибат кочевали так, как их предки делали это с незапамятных времен, по обширной территории, не знавшей границ, кроме синевы моря, оставленного позади.

Ни жара, ни жажда, ни пыль, ни ветер, ни даже однообразие ландшафта, неизменно похожего на самого себя, казалось, не угнетали дух людей, которые никогда не знали иной жизни. Они были счастливы необыкновенным даром, который принёс затонувший корабль, а вскоре могли рассчитывать на коз и верблюдов, которых они получат в обмен на горстку кораблекрушенцев.

Это был хороший год, без сомнения, великолепный год, несмотря на то, что тяжёлые облака с дождём упорно отказывались напоить жаждущие равнины. Сидя верхом на своём верблюде, прищурившись и с радостным сердцем, Омар Эль-Фаси не переставал думать о том, сколько он получит за кирки, лопаты, столы, стулья, кастрюли и метры великолепной белой парусины, которую он спас с корабля Леон Марино.

– Дар Аллаха! – снова и снова повторял он, улыбаясь под своим синим вуалью. – Дар Аллаха, Милостивого, самому смиренному и верующему из Его слуг!

С благодарностью он каждый вечер поднимался на вершину самых высоких дюн, чтобы разложить свой маленький коврик на песке и воздать хвалу Богу, моля его, чтобы не пересыхали колодцы, которые снабжали водой его народ, и чтобы дождь не забывал иногда освежать их земли.

И Аллах услышал его.

В душную ночь прогремел дальний гром, и, выбежав из своей просторной палатки из верблюжьей шерсти, каид увидел, как горизонт осветился на юго-востоке. Несколько секунд спустя новый гром, сладостный, словно песни гурий рая, обещанного Пророком, разнёсся по воздуху.

Он глубоко вдохнул и почувствовал запах влажности, парившей в воздухе, но не опустившейся до земли. Тогда он понял, что дождь пойдет далеко, вглубь континента, чтобы пролить свои богатства ближе к полудню.

– Вставайте! Вставайте! – закричал он, стреляя в воздух из ружья. – Собирайте лагерь! В путь за дождём!

Их называли «охотниками за облаками», искусными следопытами, которые умели читать невидимые следы, оставленные дождём в небе, или замечать тысячи мелких признаков – каплю на камнях, влажный камень, цветок, распустивший лепестки в поисках влаги, – которые мог увидеть только опытный глаз бедуина.

При свете костров, молний и раскатов грома они свернули палатки, нагрузили сонных верблюдов, согнали упирающихся коз и отправились в спешный путь через равнину, полную опасностей в виде гепардов, шакалов и гиен.

– Что теперь? – проворчал раздражённый кантабриец, чьи ноги были изранены колючками пустыни. – Куда нас ведут?

– За облаками, – угрюмо ответил ему Эметерио Падрон. – Это единственная причина, по которой эти мерзавцы начинают торопиться.

– Да проклянет их чёрт!

– Не жалуйся! – подбодрил его канарец. – Если мы догоним эти проклятые облака, у нас хотя бы будет вода.

Спотыкаясь и падая, закованные в цепи, подгоняя перед собой коз, они ринулись вслед за молниями, удаляющимися на запад, ругаясь и молясь одновременно, чтобы щедрые облака наконец пролили свои благословенные дожди.

Это был тёмный и необычный рассвет. Солнце не показалось, как обычно, из-за горизонта, а скрылось за мрачными тучами, которые замедляли свой бег по мере продвижения дня.

– Ветра нет! – Этот радостный крик прокатился по всей караванной веренице, подхваченный сотней голосов, едва дышавших от усталости.

– Ветра нет!

Когда солнце должно было быть в зените, они, преодолев холм, оказались в огромной долине, теряющейся вдали – возможно, древнем русле озера или широкой реки, которая миллионы лет назад текла к морю.

– Даора!

– Слава Аллаху! Даора!

Не существовало другого места в радиусе тысяч миль, где земля была бы такой плодородной, как в этом раю, где когда-то обитали миллионы диких животных, свидетельствовавших о том, что Сахара была не всегда лишь «безжизненной пустыней, годной лишь для переходов».