Мы все виноваты

Глава 1

Гаэтано Дердериан Гимарайнш окинул взглядом лица семи человек, сидящих за большим круглым столом. Почти одновременно и молча они выразительно жестом указали ему на единственное свободное кресло, предлагая присесть.

Он знал троих из них.

В единственную женщину, Найму Фонсека, он был когда-то глубоко влюблён, и, несмотря на время, прошедшее с их последней встречи, не мог с уверенностью сказать, какие чувства к ней испытывает сейчас.

С тем, кто сидел слева от него, улыбчивым Ваффи Вадом, его связывала многолетняя искренняя дружба, а с Команом Тласом он говорил в жизни лишь однажды, но считал его человеком ясного ума и почти брутальной откровенности.

Оставшиеся четверо были ему лично не знакомы, хотя он знал, что лица двоих из них регулярно мелькали в большинстве средств массовой информации.

Почти две минуты они молча смотрели друг на друга, словно пытаясь оценить каждого из присутствующих, и, наконец, дубаец Ваффи Вад решил нарушить молчание, спросив:

– Удивлён, что я пригласил тебя именно сюда и с такой срочностью?

– Вовсе нет! – с естественностью ответил вновь прибывший. – Что действительно меня удивляет – так это состав участников. Никогда бы не подумал, что у вас могут быть общие интересы.

– Их у нас и нет, – заметила Найма Фонсека с той очаровательной улыбкой, на которую была способна только она. – По крайней мере, до сих пор не было. Но мы надеемся, что с сегодняшнего дня всё изменится.

– Я был уверен, что твоё единственное занятие – забота о брошенных детях, – спокойно сказал бразилец. – Что заставило тебя изменить мнение?

– Уверенность в том, что бесполезно заботиться о брошенных детях, если не предотвратить их превращение в таких же брошенных взрослых, – тем же тоном ответила она. – Я поняла, что трачу сотни миллионов на то, чтобы дать этим детям дом и образование, но однажды они окажутся в мире, в котором не будет будущего, о каком я мечтаю для них.

– Я предупреждал тебя, что столько детей – тяжкое бремя. А если ты собираешься защищать их до старости – тем более.

– Когда берёшь на себя ответственность, нужно нести её до конца, – заметила эффектная женщина. – А не только до того момента, пока это удобно. Вот почему мы все здесь.

Гаэтано Дердериан Гимарайнш вновь окинул взглядом лица собравшихся и не смог не задаться вопросом, что, чёрт побери, делает здесь старик сэр Эдмунд Розенталь, который не переставал ковыряться в потрохах своего старого, затёртого слухового аппарата, сидя по левую руку от Билла Спэнглера. Последний выглядел скорее как непокорный внук, которого заставили присутствовать на скучном совете директоров, чем как один из самых богатых людей Америки.

Ему было неприятно ощущать, как его изучают, почти анализируют, как диковинное существо, глазами, полными недоумения: неужели этот странный человек, сын армянского математика и мулатки из Пернамбуку, действительно может быть тем, кого они ищут?

Когда обстановка начала становиться откровенно неловкой, Ваффи Вад вновь взял слово, заговорив абсолютно спокойным тоном:

– Ты здесь потому, что мы с Наймой и Оманом считаем, что ты – идеальный кандидат на пост генерального директора компании, которую мы вот-вот создадим.

– Ты же знаешь, что у меня уже есть своя компания, и она прекрасно себя чувствует, – напомнил он.

– Мы все это знаем, – вмешался Билл Спэнглер с хриплым, почти скрипучим, но крайне запоминающимся голосом. – Derderian y Asociados заслуженно славится в сфере исследований. И на самом деле нас интересует не только ты, но и вся твоя команда.

– Чтобы делать что?

– Сделать мир лучше.

Ответ прозвучал так коротко и резко, что тот, кому он был адресован, не смог удержаться от того, чтобы поёрзать в кресле.

–Вы сказали «лучший мир»? – наконец спросил он, будто боялся ослышаться.—Именно!—Лучший для кого?—Лучший для всех.

Бразилец был вынужден повернуться к японцу Такедо Сукуне, ведь это он сделал столь категоричное заявление.—А кто такие «все»? – хотел знать он.—Шесть миллиардов человеческих существ.

Теперь Гаэтано Дердерян не смог скрыть своего замешательства – он тщательно разглядывал кончики пальцев, будто надеясь, что ногти подскажут ему убедительный ответ, и с досадой признал:—Я не понимаю, о чём идёт речь. Что вы хотели сказать, говоря о «лучшем мире для шести миллиардов человек»?

–То, что и сказано, – нетерпеливо ответил пожилой сэр Эдмунд Розенталь. – Мы, собравшиеся здесь, пришли к согласию, что никому из нас не нужно больше того, что у нас уже есть, и потому мы решили создать компанию, которая посвятит свои усилия улучшению условий жизни остального человечества.

–Что-то вроде некоммерческого фонда?—«Некоммерческий» – да. Но не «фонд», потому что, к сожалению, многие так называемые «фонды» – это всего лишь жалкий предлог для получения налоговых льгот. Мы не стремимся быть ни НПО, ни фондом, ни чем-то в этом роде.

Молчаливый взгляд собеседника, который снова принялся разглядывать ногти, ясно показывал, что он ждал более убедительного объяснения.—То, что мы хотим сделать, – это создать компанию, которую можно было бы назвать Компанией Решений, – вмешалась с привычной мягкостью венесуэлка Найма Фонсека. – И её единственная известная функция будет именно этой: предлагать решения, направленные на то, чтобы обеспечить более разумное будущее миллионам нуждающихся.

–Какие именно решения?—Всевозможные, какими бы абсурдными или утопическими они ни казались на первый взгляд, – уточнил Оман Тласс, который на этот раз был одет не так небрежно и безвкусно, как обычно, а выглядел так, будто только что вышел из лондонского ателье.—Абсурдные или утопические?—Именно! То, будут ли они воплощены в жизнь или нет – это уже совсем другой вопрос.

–Извините, – с некоторой робостью извинился пернамбуканец, – но либо я ещё не проснулся в этот ранний час, либо вы не очень ясно выражаетесь. Как я понимаю, вы хотите создать компанию, которая будет искать решения, возможно, ни на что не годные. – Он перевёл взгляд с одного на другого, будто надеясь, что кто-нибудь покачает головой, но поскольку этого не произошло, он настаивал: – Это вы имели в виду или я ошибаюсь?—Примерно так.—Понятно…

–Конечно, мы предпочли бы логичные решения, которые можно реализовать как можно скорее, – снова откашлялся Билл Спенглер, – но изначально мы готовы выслушать любое предложение, каким бы фантастическим оно ни казалось.—Фантастических предложений полно и везде, миллионы.—Именно поэтому задача вашей команды будет не только найти их, но и отобрать те, которые когда-нибудь можно будет применить.

–Думаю, твоему другу нужно гораздо более подробное объяснение, – наконец вмешался единственный из присутствующих, кто до сих пор молчал, гигант африканец, чей голос будто доносился из самой глубины земли, пока он поворачивался к Ваффи Ваду.—Похоже на то, – признал тот.—В таком случае, думаю, тебе стоит изложить ему те доводы, которыми ты сумел выудить у меня столько миллионов – дело нелёгкое, и, полагаю, я буду жалеть об этом до конца жизни.

–Хорошо! – ответил дубаец, разворачивая кресло, чтобы повернуться лицом к Гаэтано Дердеряну. – Дело в том, что мы, собравшиеся здесь, пришли к выводу, что мир сильно изменился в последнее время.—Ты имеешь в виду знаменитое «одиннадцатое сентября» и теракт на башни-близнецы?—Отчасти, – ответил он. – Хотя, по сути, нужно вернуться к тем временам, когда каждая страна, а порой и каждый континент шёл своим путём, со своим народом, своими правилами и своими проблемами. Так было тысячелетиями, и история показывает, что они развивались – кто больше, кто меньше – часто в совершенно разных направлениях. Ты меня понимаешь?—Пока что это не слишком сложно.—Однако за последние полвека, с появлением телевидения и распространением современных средств связи, этот мир стал меньше, а пропасть между богатыми и бедными – глубже.—Ты, видимо, много знаешь об этом, – с лёгкой ироничной улыбкой заметил Гаэтано Дердерян. – Мне известно, что ты баснословно богат.—Не перегибай, – дружелюбно осадил его собеседник. – Но ты прав. Две трети человечества живут почти на грани нищеты, в то время как мы, включая и нас здесь присутствующих, купаемся в возмутительном изобилии.

В голосе бразильца снова звучала насмешливая ирония, когда он спросил:—И вы «намерены поделиться этим богатством»?—Не совсем так, – последовал ответ. – Распределение наших денег ничего бы не решило: сколько бы мы ни отдали, этого всё равно было бы недостаточно.

Дубаец сделал короткую паузу и добавил:—Есть одна народная мудрость: «Не давай голодному рыбу – научи его ловить её». Вдохновившись этой простой философией, мы решили вложить малую часть наших состояний, чтобы попытаться очертить основные контуры того, каким должен быть «общий дом» человечества, которое сегодня не имеет ни малейшего представления, куда идти и в каком направлении развиваться, чтобы построить тот самый «лучший мир», о котором мы говорим.

–Но ведь именно вы – специалисты по экономике, не я.—У каждого из нас есть свои обязательства, которые мы не можем и не должны игнорировать, хотя бы потому, что у нас есть капитал, достаточный для осуществления предприятия, не приносящего никакой прибыли. И речь идёт не только об экономике. Мы хотим идти гораздо дальше.

–Насколько далеко?—Настолько, насколько сможешь дойти ты, твоя команда и те, кого ты сумеешь выбрать, – в области экономики, политики, юстиции, здравоохранения, религии, борьбы с голодом, защиты детства и любой другой сферы человеческой деятельности.—Но то, о чём вы просите…—…титаническая работа и, безусловно, утопия – мы это понимаем, – вмешался Билл Спенглер. – Деньги на ветер, возможно. Но рано или поздно кто-то должен поставить перед собой задачу, которую ни одно правительство никогда не возьмётся решать. – Он нервно почесал виски – жест, который повторял часто, и добавил: – Если мы не начнём думать о том, что корабль, на котором мы все плывём, нуждается в курсе и в руле, он так и продолжит дрейфовать, пока не разобьётся о мель.

–Мы уже врезались в скалы одиннадцатого сентября, – заметил Оман Тласс. – Это была кровавая и болезненная предупредительная вспышка того, что может случиться, если мы позволим всему идти, как идёт. Я хочу лучшего мира для своих детей и внуков, но совершенно ясно понимаю: он никогда не станет лучше, если таким же он не будет и для детей и внуков тех, у кого сейчас нет ничего.

Можно было с уверенностью сказать, что пернамбуканцу было трудно поверить в то, что он слышал.Шестеро мужчин с исключительной экономической и социальной властью и невероятная женщина, унаследовавшая от своего честолюбивого мужа невообразимое состояние, похоже, объединяли усилия «с благими намерениями сделать то, что никто раньше не пытался», заявляя – и не было оснований им не верить – что делают это абсолютно бескорыстно.

Он вспомнил, как говорил его отец:«Неправда, что у собак есть блохи, от которых нет никакой пользы, кроме раздражения. Это у блох есть собаки, на которых они живут и за счёт которых питаются».

Это было похоже на то, как будто кто-то вывернул старый потный носок, и он вдруг оказался ослепительно белым.Двое мусульман, один еврей, двое христиан, японец и африканец с неизвестными религиозными взглядами, и, вероятно, столь же различными политическими убеждениями, принимали мудрое и странное решение. И он не мог скрыть, что горд тем, что они подумали именно о нём для его реализации.

Он попытался быстро проанализировать свои возможности для выполнения столь трудной задачи, теребил нос снова и снова, будто надеялся, что ответ прячется именно там, вспоминал лица и способности своей широкой команды сотрудников и, в конце концов, откашлялся пару раз, прежде чем решиться прокомментировать:—У меня есть привычка не брать гонорар, если не добиваюсь желаемых результатов, но должен признать, что в этом случае я не могу гарантировать успех, поскольку до сих пор не понимаю, чего от меня точно ожидают.

– Успех, – уточнил Буба Оконо, так звали огромного либерийца, сидевшего слева от Омана Тласса, – заключался бы в изменении мира, но мы все прекрасно понимаем, что это вне нашего досягаемости и мы не требуем этого ни от вас, ни от кого-либо ещё. Нас вполне устроит ваша признанная интеллектуальность, честность, искреннее сотрудничество и максимальный энтузиазм при выполнении задачи.– Думаю, было бы недостойно с моей стороны принять такое поручение, если бы я не чувствовал, пусть даже не способности справиться с ним – ведь этого я пока не могу знать, – но по крайней мере искреннего энтузиазма перед лицом вызова, который он, без сомнения, представляет, – заявил уверенно бразилец. – Гарантирую вам, что если я соглашусь – а мне нужно подумать, ведь я терпеть не могу ввязываться в авантюры с непредсказуемым исходом, – то и мои сотрудники, и я сделаем всё возможное, чтобы попытаться создать тот «лучший мир», о котором вы мечтаете.Сэр Эдмунд Розенталь, который, похоже, наконец закончил утомительную настройку своего расшатавшегося слухового аппарата, поднял палец, прося внимания – и немедленно его получил, ведь он был не только самым пожилым, но и самым авторитетным среди этой удивительной группы.– Учтите одну вещь… – сказал он. – Не думаю, что кто-то из нас мечтает о мире лучше, чем тот, что у нас есть. Разве что, в моём случае, мне бы сняли лет сорок или этот проклятый прибор заработал бы как положено. Никогда не думайте о нас, сидящих здесь. Думайте о тех, кто имеет право на более достойную жизнь – где бы они ни находились, как бы ни мыслили и какому бы богу ни поклонялись.– Хорошо. Какими ресурсами я располагаю?– Всеми.Пернамбуканец повернулся к Такедо Сукуне, автору столь однозначного заявления, и немного недоверчиво спросил:– И что это значит?– Это значит, что у вас неограниченный бюджет, – уточнил японец. – Если первые результаты окажутся обнадёживающими, и мы, и новые «партнёры», которых мы привлечём со временем, вложим столько денег, сколько потребуется.– Звучит обнадёживающе.– Всё зависит от вас.Ваффи Вад протянул руку и с глубоким чувством положил её на предплечье друга, при этом предостерегая:– Есть ещё кое-что, что ты должен всегда помнить, – сказал он. – Никто не должен знать, кто мы такие.– Никто?– Абсолютно никто.– Почему?– Потому что это не имиджевая операция, с помощью которой группа «эксцентричных миллионеров» хочет заработать себе ордена, – последовал ответ. – Это способ выполнить особую социальную работу, которая, возможно, ни к чему не приведёт, но подарит нам глубокое удовлетворение от самого факта попытки. – Он постучал пальцем по столу в подтверждение своих слов. – И, прежде всего, от того, что мы попытались сделать это анонимно, ведь именно так поступки обретают настоящую ценность.– Если это так, а зная тебя, как я тебя знаю, у меня нет причин сомневаться, то я не вижу смысла откладывать решение, которое, в конце концов, зависит только от меня. – Бразилец сделал короткую паузу, вновь оглядел лица присутствующих и, слегка кивнув, сказал: – Я принимаю это предложение.Билл Спэнглер просто передал ему документ, лежавший почти в центре стола.– Вот договор, оформленный надлежащим образом и подписанный всеми, – сказал он.– Я такой предсказуемый?– Кто бы смог отказаться от такого вызова? – Американец кивнул на бумаги, что были у собеседника в руках. – Сумма вас устраивает?Тот взглянул и спустя мгновение ответил:– Завышена.– Мы требуем, чтобы вы посвятили делу сто процентов своего времени.– Мой труд и моё время оплачиваются двумя способами: деньгами и личным удовлетворением. И это слишком большая сумма, если работа даст мне те удовлетворения, на которые я рассчитываю.– А если принесёт разочарования?Ответ был сопровождён лукавым подмигиванием:– Тогда я подниму себе гонорар.Он начал подписывать в местах, которые ему указывал Ваффи Вад, и, делая это почти машинально, добавил:– Шутки в сторону, мне действительно нужно понять, на чём следует сосредоточиться. Улучшать мир можно по-разному, но если распыляться – мы рискуем не достичь вообще ничего.– На мой взгляд, – вмешалась своим тёплым голосом Наима Фонсека, сразу же приковав внимание, – первым делом нужно создать специализированные группы по каждому направлению. Но я согласна: «за двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь». Как ты понимаешь, меня больше всего волнует проблема детства.– Этой проблемой мы все обеспокоены, дорогая, – уточнил Буба Оконо, – особенно в Африке, где детей превращают в рабов на сельхозплантациях, а если не это, то их вербуют в проституцию или в армию.– Вода, питание, здравоохранение, детство и образование, по-моему, должны стать столпами, на которых мы попытаемся построить это здание, – подчеркнул сэр Эдмунд Розенталь.– Ты забыл один – дружелюбно напомнил Билл Спэнглер, – наркотики. Все наши усилия разобьются о стену, если не удастся положить конец разрушениям, которые они несут. Защищённое и образованное детство ничего не значит, если не вырастает в психически здоровую молодёжь. Без неё у человечества нет надежды на лучшее будущее.Теперь слово попросил Оман Тласс.– Согласен, – сказал он. – Проблема наркотиков – ключевая. Но мы должны понимать, что если борьба с водой, голодом, здравоохранением, детством или образованием вряд ли вызовет чьё-то сопротивление, то стоит нам предложить решения, касающиеся наркоторговли, торговли оружием или терроризма – мы сразу же столкнёмся с чрезвычайно опасными врагами.– Никто не говорил, что это будет прогулка по розам.– Одно дело – сложность и высокая стоимость, с которыми мы изначально согласились. Совсем другое – если это вызовет насилие, – настаивал саудовец. – Я давно живу рядом с терроризмом: редко когда год обходится без нападения на один из моих танкеров или нефтеперерабатывающих заводов. Но я абсолютно не представляю, как отреагируют наркобароны, если узнают, что мы хотим навредить их интересам.– Самым худшим образом, без сомнений, – заявил Гаэтано Дердерян. – Несколько лет назад я работал на правительство Перу, проводил аудит по поводу денег, украденных Альберто Фухимори и Владимиро Монтесиносом, и могу вас уверить: стоило мне обнародовать их связи с наркоторговлей – я почувствовал реальную угрозу. Это был один из немногих случаев, когда я боялся за свою жизнь.– Думаю, вам не обязательно заниматься этим вопросом напрямую, – заметил Такедо Сукуна. – Более того, я считаю, что это было бы серьёзной ошибкой, ведь вы нам нужны, и было бы жаль, если бы какая-то мразь разрушила нечто столь великое из-за чего-то столь мелкого.– Когда я берусь за проект, а для меня это именно проект, достойный всех усилий, я не люблю ходить вокруг да около.Сэр Эдмунд Розенталь, происходивший из старинной еврейской банковской династии, предки которой финансировали британскую корону, а дед сыграл важную роль в создании государства Израиль, широко улыбнулся. Его лицо, круглое и оробевшее, стало похоже на Будду. Говорил он слишком громко, как и положено человеку с сильной тугоухостью:– Послушайте меня, сынок! Если бы Наполеон сам шёл в первых рядах на своих первых битвах, он бы никогда не стал тем, кем стал. Хорошие генералы должны оставаться в тылу и предоставлять ближний бой хорошим капитанам. Я не собираюсь рисковать миллионами фунтов, чтобы получить ещё одного героя. Я хочу получить лучший мир. К счастью или к сожалению, герои обходятся дешевле, чем гении – их больше.– Но я ведь не гений, – возразил бразилец.– Насколько мне известно, а я из тех, кто слышит всё хуже и хуже – и именно поэтому больше ценит то малое, что улавливает, – вы гений именно в такого рода работе. А это и важно. Если бы мне нужен был музыкальный гений, я бы нанял Элтона Джона. Понимаете, о чём я?– Стараюсь.– Тогда не играйте в Джеймса Бонда. Будьте собой – этого вполне достаточно.Он оглядел остальных участников встречи и спросил:– Все так считают?Ответил японец, выражая, по-видимому, общее мнение:– Я заработал своё состояние на градостроительстве и гостиничном бизнесе, – сказал он. – Но уверяю вас, как только я решаю строить башню в восемьдесят этажей, я сразу же передаю проект в руки архитекторов. Потому что если начну сам вникать в стройку – всё, скорее всего, рухнет. Главное – не уметь всё делать самому, а уметь выбрать того, кто умеет.– Нам придётся выбирать многих.– И только лучших.– А где, чёрт возьми, мы их всех соберём?Семеро мужчин одновременно обернулись к единственной женщине в группе, которая, впрочем, оказалась самой здравомыслящей при обсуждении проблемы явно «бытового» характера.– Что ты имеешь в виду? – спросил дубайский шейх, почти машинально, ведь он уже уловил суть вопроса.– Я говорю об элементарной детали, дорогой Ваффи. Мы собираемся привлечь к сотрудничеству людей огромной значимости для достижения чего-то очень важного. – Венесуэлка уверенно кивнула. – Хорошо! Прекрасно! Без возражений! «Чевере!», как сказали бы «сифрины» из Каракаса. – Она развела руки, будто подчёркивая абсолютную логичность того, что собиралась добавить, – А теперь скажите: какой город, какая страна, какое место сможет принять такое количество людей столь разных национальностей, специальностей, языков, привычек и вероисповеданий? – Её улыбка осветила комнату, будто распахнулось огромное окно. – Одним словом, – заключила она. – Где мы построим эту фантастическую Вавилонскую башню, не вызвав обид и сравнений?Собеседники за столом заёрзали, и кто-то даже бросил косой взгляд на соседа, словно школьник, пойманный с поличным.Наконец глава группы взял на себя признание общей вины:– Верно, малышка, боюсь, ты попала прямо в первую болевую точку. – Сэр Эдмунд Розенталь кивал снова и снова, как будто обдумывая каждое слово, прежде чем добавить: – Ты сказала «обида из-за сравнений», и ты не ошибаешься. Можно назвать это так. А можно – завистью, подозрением, даже откровенным неприятие или враждебностью со стороны определённых групп, которые будут более или менее критичны в зависимости от того, откуда исходят идеи или решения.– Думаю, основной риск действительно в том, чтобы идеологию не отождествили с местом её происхождения, – согласился Гаэтано Дердерян. – Если разместим её в западной стране – нас обвинят в капитализме или «глобализме», прикрывающем свои настоящие цели фальшивой маской.– Безусловно, – подтвердил обычно невозмутимый Такедо Сукуна. – Местоположение неизбежно повлияет на восприятие и принятие возможных решений. Хотим мы этого или нет – идея, какой бы хорошей она ни была, не воспринимается одинаково, если она приходит из Нью-Йорка, Пекина или Танзании.– То есть, – заключил кто-то, – нужно признать: помимо «человека и его обстоятельств» существует ещё и «идея и её обстоятельства».

– Безусловно, – вмешался Билл Спэнглер своим хриплым, ни с чем не спутываемым голосом. – Хорошие идеи, как и хорошие семена, всегда готовы прорасти и дать плод, но точно так же, как бесполезно бросать семена на камни или в песок, бесполезно бросать идеи в умы тупиц и скептиков. Тупицы – как камни, а скептики, которым никогда ничего не приходит в голову, умеют лишь быть скептиками.

– Насколько мне известно, у вас большой опыт в этом, ведь поначалу вам мало кто верил.

– К сожалению, так и есть. Когда я создал свою первую компьютерную программу, мои главные противники были не те, с кем я конкурировал, поскольку большинство из них были талантливые молодые люди, всегда стремящиеся к самосовершенствованию или к созданию программы лучше моей. Мои главные враги – это десятки жалких личностей, которые гордятся тем, что несут знамя отрицания, потому что это единственное, что их защищает и утешает в их горьком посредстве.

– Согласен, именно они будут нашими худшими врагами, – неожиданно твердо сказал японец. – Главная проблема человечества не в том, что оно делится на хороших и плохих, бедных и богатых, умных и глупых; настоящая проблема в том, что оно делится на активных людей и бесформенных существ, и последних оскорбляет само существование первых.

– И слава богу, что так, – подхватил Буба Оконо. – Иначе большинство из нас не сидело бы сейчас здесь, мечтая о более справедливом мире для своих ближних.

– Это тоже верно.

– Может, решение в том, чтобы убедить людей, что лучший мир возможен только тогда, когда каждый в меру своих сил стремится стать лучше… Чёрт! Кажется, я сморозила жуткую глупость.

Старик сэр Эдмунд протянул руку, чтобы ласково погладить по щеке прекрасную венесуэлку, которая, по-видимому, пожалела о сказанном.

– Успокойся, деточка! Не стыдись говорить первое, что приходит в голову, потому что именно в этом вопросе это важно. Согласен, что в определённые моменты молчание – золото, но не за этим столом. Если мы ищем новые решения старых проблем, молчание всегда будет бесплодным, а вот глупость может породить полезную идею.

– Вы очень добры.

– В данном случае, милая девочка, я не добр. Я практичен. Помню, много лет назад, ещё до твоего рождения, я намеревался построить огромную электростанцию в Канаде. Но это было невозможно, потому что русло реки пролегало по ущелью, зажатому между высокими горами, и нельзя было построить безопасную плотину – почва была нестабильна. Я велел создать большую модель, мы изучали её неделями, но не нашли ни одного подходящего решения. Наконец я приказал её разобрать, но мои дети попросили её, чтобы поиграть со своим электрическим поездом. Они пробили туннель – и, увидев это, я понял, что вот она, формула: пустить реку через туннель в идеальную долину. Сегодня эта плотина снабжает энергией миллионы людей. Воображение детей оказалось сильнее технического мышления инженеров, видевших лишь то, к чему были привычны.