Охотный Ряд и Моховая. Прогулки под стенами Кремля

Скорей, скорей! какой румяный холод!

Как звонко купола в Кремле горят!

Кто так любил, как я, и кто был молод,

Тот может вспомнить и Охотный ряд.

Какой-то русский, тепло-сонный яд

Роднит меня с душою старовера.

Вот коридор, лампадка… где-то спят…

Целуют… вздох… угар клубится серо…

За занавеской там… она – моя Венера.

Как только не называли Охотный ряд в прошлом! Петр Сытин писал о нем как о самом антисанитарном месте в центре города, Владимир Гиляровский именовал его не иначе как «чрево Москвы». А плодовитый литератор позапрошлого века Даниил Мордовцев и вовсе говорил, что «сила Охотного ряда – великая сила в России. Российское государство само есть подобие Охотного ряда». А простой народ поговорку сложил: «Без ряда Охотного куска не съешь плотного». Ну а мы, грешные, еще каких-то три десятка лет тому назад называли Охотный ряд проспектом Маркса. Нарочно не придумаешь! Это как же надо не любить, не уважать свою родную историю, чтобы так вот забыть ее. Будто бы и не было пяти веков Охотного ряда, слава которого проникла далеко за пределы России.

Одно из первых упоминаний Охотного ряда в бумажных источниках относится к последней трети XVII века. В 1674 году в составе шведского посольства графа Г. Оксеншерна в Москву приехал дипломат Иоганн Филипп Кильбургер, по итогам своего пребывания в России сочинивший книгу «Краткое известие о русской торговле. Каким образом оная производилась…». Среди его наблюдений нашлось место и Охотному ряду:

«Всякий может согласиться, что в городе Москве столько же лавок, сколько и в некоторых других европейских городах, хотя большая часть оных так малы и тесны, что купец едва может ворочаться между товарами. И хотя в Белом городе или пространстве, окруженном белою стеною, равно и в Земляном городе, то есть в части, лежащей между сею стеною и земляным валом, который называется Скородом, – есть великое множество мелочных и других лавочек, но Китай-город, или город, обнесенный красною стеною, как средоточие Москвы, посвящен собственно купечеству; почему и не найдешь там отдельных домов, но лавки, по большей части каменные, из коих некоторая часть принадлежит казне, а большая часть частным людям.

Более всего замечательно и похвально в Москве то, что для каждого рода товаров, от самых лучших до худых, есть особые улицы и рынки. Торгующие шелком имеют особенные ряды, равно как и продающие пряные коренья, лук, шапочники, оловянишники, медники, скорняки, сапожники, русские аптекари, торгующие кнутами, румянами, чесноком и так далее, даже для продажи лоскутьев и тряпья назначено непременное место на базаре пред Кремлем, почему и избавляешься от труда искать долго товар, который тебе надобен.

Также недалеко от Кремля и Земского приказа есть Охотный ряд, в котором продаются всякие живые птицы, глухие (глухари) и полевые тетерева, рябчики, пиголицы, скопы, соколы, перепелки, соловьи, жаворонки, щеглята и так далее, также куры, голуби, гуси, утки, живые кошки и прочее. По середам и пятницам бывает большой базар, и тогда, особливо зимою, надобно пробиваться сквозь толпу народа и держать руки в карманах…»

Про руки в карманах – это правильно, видно, шведский дипломат на себе испытал радушие московского воровского люда. А вот обилие птиц говорит нам и о том щедром орнитологическом разнообразии, которым богата была Русская земля. Все, что удавалось взять (а точнее, отобрать) охотникам у матери-природы, продавалось в Охотном ряду.

Охотный ряд. Начало XX в.

Тот Охотный ряд, по которому бродил с руками в карманах и открыв рот иноземец, находился в те времена несколько поодаль от нынешней коротенькой одноименной улицы (всего 250 метров!) – на месте современного Исторического музея. Границы Охотного ряда были очерчены с одной стороны рекой Неглинкой, протекавшей через всю Театральную площадь и далее к Москва-реке, а с другой стороны, Китайгородской стеной. В 1737 году Охотный ряд сгорел, и новое торжище перенесли поближе к устью Тверской улицы, на Манежную площадь, откуда оно и стало наступать своими лавками да лабазами туда, где нынче стоит гостиница «Москва». Согласно данным 1745 года, в трех линиях Охотного ряда стояло более двух десятков деревянных лавок.

Что же касается противоположной стороны улицы, где теперь возвышается Государственная дума, то там исстари селилась московская знать – князья Голицыны, Долгоруковы, Троекуровы, соревновавшиеся между собой под девизом «Щедрее, выше, богаче». О том, как выглядели княжеские палаты, можно сегодня судить по акварелям архитектора Дмитрия Сухова. Были в Охотном ряду и свои древние храмы – Святой Параскевы Пятницы (начало XV века) и Святой Анастасии (середина XV века).

Интересно, что сперва образовавшуюся таким образом улицу называли Петровской и она была началом известной нам Петровки, которая теперь идет от Большого театра. Но когда же Петровка превратилась в Охотный ряд? В 1775 году Екатерина II одобрила план перепланировки Москвы, согласно которому часть Петровки до Театральной площади (которая тоже была Петровской) должна была превратиться в обширную и красивую площадь Охотный Ряд путем сноса мешающих зданий, лавок и храмов. План этот осуществился лишь в некоторой степени – снесли колокольню церкви Параскевы и церковь Анастасии, что стояла ближе к Большой Дмитровке, а также и часть лавок. Но, даже несмотря на это, площадь получилась широкая (что оправдывает существование в 1933–1955 годах именно площади, а не улицы с названием Охотный Ряд). Число лавок к концу XVIII века увеличилось до полусотни, и сама площадь значительно расширилась. Было где развернуться московскому люду.

Когда в 1801 году в Москву пришла весть из Петербурга о внезапной кончине императора Павла I, именно в Охотный ряд хлынул обрадованный народ, а подъезды к нему превратились в транспортные пробки. «Недоставало только качелей, чтобы увидеть гулянье, которое бывает на Святой неделе: народ веселился, а от карет, колясок и дрожек целой Москвы заперлись соседние улицы. Только два дня посвящены были изъявлению одной радости; на третий загремели проклятия убиенному, осквернившихся же злодеянием начали славить наравне с героями: и это было на Страстной неделе, когда христиане молят Всевышнего о прощении и сами прощают врагам! До какой степени несправедливости, насильствия изменили характер царелюбивого, христолюбивого народа!» – вспоминал Филипп Вигель.

Уже на плане Москвы 1805 года видно, что деревянные лавки Охотного ряда постепенно заменяются каменными, заполняя собой почти все пространство современной гостиницы «Москва». Новый этап развития торговли в Охотном ряду наступил после 1812 года, когда на месте сгоревших торговых рядов началась застройка каменных двух- и трехэтажных зданий. В них располагались уже не только лавки и склады с погребами, но и магазины, трактиры, гостиницы. Каменный Охотный ряд превратился, по сути своей, в своеобразный торговый комплекс, у которого появился и владелец – купец 1-й гильдии Д. А. Лухманов. При нем торговля в Охотном ряду приобрела цивилизованные формы, насколько это было возможно для того времени. Покупатели и продавцы заходили в торговые ряды Охотного через специально построенные ворота, выходившие как на Театральную площадь, так и на Тверскую улицу.

Ассортимент, предлагавшийся покупателям торговцами Охотного ряда, уже вышел далеко за пределы его названия. Птицам отводился всего один ряд, в остальных лавках торговали всякой всячиной – мясом, молочной продукцией, бакалеей, рыбой, овощами и фруктами. Но именно птичий ряд привлекал наибольший интерес даже случайных прохожих…

Птичий рынок и приют охотников

Сегодня никто и не вспомнит, что когда-то в первой половине XIX века в Охотном ряду был самый главный птичий рынок города. Будущий известный правовед и философ Борис Чичерин мальчонкой бегал сюда. Он бредил птицами, рисовал их везде и всюду – в подаренном ему родителями альбоме, на салфетках и обоях. Но более всего ему хотелось своими глазами взглянуть на все это крылатое разнообразие. Наконец в один прекрасный день родители разрешили ему пойти в Охотный ряд: «Охотный ряд! Я долго стремился к этой сокровищнице, о которой слышал всякие рассказы; наконец, в одно воскресное утро меня туда отпустили. У меня разбежались глаза, когда я увидел сотни клеток, с самыми разнообразными, многими, никогда еще не виданными мной птицами. Тут были красивые свиристели, малиновые щуры, клесты с перекрещивающимся клювом. Я немедленно накупил их несколько и с тех пор стал ходить в Охотный ряд, как только было у меня свободное время. Дома же я в нашей общей спальной затянул одно окно сеткой, за которой всегда сидело несколько десятков моих крылатых любимцев. А когда мы весной переехали на дачу, мне в саду устроили вольерку. Я не мог вытерпеть, чтобы некоторых из них не нарисовать».

Забытый ныне писатель Иван Кокорев отмечал в 1849 году:

«Сажен за сто уже слышится шум, гам, визг, чиликанье, голосистое кукареку, важное кряканье утки – словом, самая разноголосная музыка, в которой есть все звуки и недостает одного согласия. Ежеминутно раздается повелительное: «поди, поди, – берегись!» Народ снует и взад и вперед. Толпы приливают то в ту, то в другую сторону; один покупает, а десятеро глазеют. Мы в птичьем царстве. Начинается оно голубями. И каких тут нет! Чистые, турманы красные и черные, козырные, двухохлые, махровые, тульские, гордые, трубастые, деликатные, огнистые, египетские дутыши, сизяки чинно посиживают в клетушках, ожидая покупателей. Далее тянется длинный ряд саней с птицами певчими. На каждых санях торчит по дереву, на каждом отростке дерева висит по нескольку клеток, и в каждой клетке сидит по нескольку птичек. Известно, в неволе что за песни, и чиликают себе бедняжки, попрыгивая с жердочки на жердочку да вспоминая – кто вольную волю, кто милую подругу. А если бы запели они все – что ваша итальянская опера! Колокольчиком зальется овсянка, сорок колен начнет выводить остроглазая синичка, бойко защебечет шалун-чижик, десять ладов перепробует сметливый скворушка, словно дверь, заскрипит малиновый щур, молодецким посвистом свистнет подорожник, искусно передразнит барана болотный барашек, лучше турецкого барабана задолбит дятел, бубенчиками и мелкой дробью рассыплется красавица-канарейка, защелкает, засвистит, зальется и всех заглушит своей сладкой песенкой душа-соловушко… Даже и молчаливый снегирь, которому бог не дал добропорядочного голоса, и он не ударил бы себя в грязь лицом перед почтеннейшими зрителями: фокусы бы разные стал показывать, потому что, несмотря на свою степенную наружность и красный мундир, он большой штукарь. А то нет – чирк, чирк, чирк, тью, тью, тью – только и есть.

На один гривенник можно купить чижа с синичкой, а на другой – клетку и корму для них. Канарейки и соловьи ценятся гораздо дороже; только хороших птиц продавцы редко выносят сюда: среди шумного, разнообразного чириканья не мудрено сбиться с голосу и самому лучшему певуну: где один другому слова выговорить не даст, там красноречие не у места. А если вам угодно крылатую примадонну или певца с бархатным голоском, извольте, представим первый сорт. Только уж не жалейте золотой казны, не думайте удовлетворить свое желание каким-нибудь десятком рублей».

Степан Жихарев дополняет: «Этот выбор невест показался мне очень похожим на выбор молодых канареек в Охотном ряду: выбирай из сотни любую, покрупнее или помельче, пожелтее или позеленоватее, а которая из них петь будет – бог один весть».

Кроме птичек, шли на Охотный ряд за собаками – легавыми, гончими, овчарками, шпицами, мопсами, левретками, терьерами, болонками и прочими друзьями человека. Ноздрев из «Мертвых душ» чувствовал бы себя в Охотном ряду как дома. Особой популярностью пользовались русские псовые борзые, денег на которых не жалели. Эту изящную породу, используемую для травли лисы и зайца, ценили за отличные зрение и нюх, способность развивать большую скорость на коротких дистанциях и жадность к зверю, а еще уникальные упорство в преследовании и выносливость. Число собак этой породы могло доходить у иного помещика до сотни. Любопытно, что в XIX веке при массовом разведении борзых у наиболее крупных их владельцев постепенно сложились типы собак, отличавшиеся особым окрасом, что позволяло называть их по фамилии хозяина.

В Охотном ряду можно было купить хомячка или черепашку детишкам, попугайчика и обезьянку, ежа с белкой на развлечение. Содержателям домашних зоопарков предлагали барсуков и медвежат, дятлов и сов, сорок и воронов. Гурманы покупали здесь овсянок и воробьев для паштета, жирных свиристелей для соуса, павлина на жаркое.

Охота – пуще неволи. Помимо птиц в Охотном ряду продавали все, что нужно охотнику, – ружья и патроны, холодное оружие – кинжалы и ножи, сумки для ношения убитой дичи и необходимых на охоте припасов и приспособлений – ягдташи, пороховницы, болотные сапоги, капканы на лису, зайца, волка и медведя. Были здесь и свои завсегдатаи, раздававшие советы налево и направо, к которым прислушивались неопытные охотники. Среди бывалых особенно выделялся старый любитель природы Степан Михайлович. Начинал он еще псарем, затем доезжачим. После получения вольной стал промышлять охотой, натаскивая дилетантов то на лося, то на медведя. И однажды один из его горе-учеников случайно всадил ему ползаряда дроби в правое плечо, навсегда лишив Степана Михайловича возможности зарабатывать на хлеб охотой.

С тех пор главным занятием Михалыча стала ловля птиц, превратившаяся в страсть всей его жизни. Кто только не перебывал в его силках – соловьи, голуби, чижи, синицы. А поскольку голуби пьяного чуют за версту, то и водочку пришлось ему позабыть. Зато полюбил он чай, бывало, зазовут его купцы в один из трактиров Охотного ряда и просят: оцени, Михалыч, соловья, дай цену. Цена определялась мастерством пения, а оно имело огромный диапазон, разделявший соловьев на натуральных, криковых, кричащих простой или рассыпной дробью, а еще куликом, вороном, кликотом, светлыми и водяными дудками, раскатом, тревогою, стукотней, свистом, кукушечьим перелетом. За хорошего певуна-соловья можно было выручить до 100 рублей. Не менее дорого продавал старый охотник канареек, поющих и россыпями, и овсянками, и бубенчиками, и колокольчиком, и даже флейтами.

Степан Михайлович был убежден, что его занятие «укореняет добрые нравы», и пояснял любопытным, которых всегда крутилось около него в достатке: «Мало ли к чему пристращается человек? Сказано, что мягок, как воск. Иной чересчур познакомится с чаркой, другой повадится картежничать, у кого амуры разные на уме, кто из кожи лезет, чтоб на фуфу удивить крещеный мир. А что толку-то! Грех да суета одна. И насчет охоты тоже. Охота охоте рознь. Не что как псовая али вот рысаки – знатная штука, да не всякому подручно оно. А птичка, то есть средственная, по карману и бедному человеку. И на содержание себе требует она сущие пустяки: горсточка корму да капелька водицы – вот и весь ее паек. И уход за нею небольшой: вымел клетку, песочком посыпал, воткнул зеленую веточку, – больше ничего и не надо ей. А зато будет она распевать тебе день и ночь, разгонит хоть какую скуку и кручину, прослужит беспорочно пять иль более лет, и худого ты никогда от нее не увидишь: она не зверь какой, не бесчестный попугай, а Божье созданье, и нет у ней в сердечке даже помыслов на зло».

Каких только чудес в Охотном ряду не случалось. Бывало, что и птицы человечьим голосом разговаривали. Старый актер Иван Горбунов рассказывал об одном старике, притащившем на продажу говорящего скворца. Умная птица по утрам якобы будила своего владельца словами: «Вставай, Петрович, петушок пропел давно!» Но однажды нужда заставила его продать скворца.

«Дочь у меня в родах мучилась, – рассказывал он, – письмо написала: тятенька, помоги. Всю ночь я проплакал. Утром встал, взял его, голубчика, закрыл клетку платком да и понес в Охотный ряд. Несу, а у самого слезы так в три ручья и текут, а он оттуда, из клетки-то: «Куда ты меня несешь, куда ты меня несешь?» – да таково жалобно… Сел я на тумбочку, да и реву, как малый ребенок. Идет какой-то барин. «Об чем ты, старичок, плачешь?» – «Купите, говорю, сударь, скворца. Всю жизнь бы с ним не расстался, да беда пришла». – «Что, говорит, стоит?» – «Что дадите, говорю, дочь помирает». Дал две синеньких. «Неси, говорит, его с Богом домой».

Синенькие – это не баклажаны, как может показаться некоторым, а пятирублевая купюра в царской России. В 1850-х годах шумный и крикливый птичий ряд постепенно «перелетел» на Трубную площадь. А к началу 1990-х годов в Москве остался лишь один птичий рынок – в Калитниках, где, наверное, побывал хотя бы раз в жизни каждый москвич, но сегодня и его след простыл…

«Английский клуб» в Охотном ряду?

«Истый москвич без покупок в Охотном ряду обойтись не может», – признавался Петр Боборыкин. Наслушавшись канареек и соловьев, москвич XIX века отправлялся за тем, за чем, собственно, и пришел в Охотный ряд, – за провизией. Туда, где кудахчут куры и визжат поросята.

«На другой половине Охотного ряда, собственно на Охотной площади, тоже два царства – птичье и звериное, с тою лишь разницею, что представители их служат человеку на пользу, а не на одно удовольствие, – куры, гуси, индейки, утки, свиньи, бараны, телята. Громче всех вопиют поросята, предвидя насильственную смерть, потому что им пришлось лежать рядом с замороженными своими собратиями. Движение сосредоточивается преимущественно вокруг кошелок с курами. Тут есть и павловские с белыми и черными хохлами, и крупные гилдянские, и красавицы шпанские, и ноские украинские, и цыцарки, золотые и серебряные. Из самых отдаленных частей Москвы идут сюда заботливые хозяйки купить курочек, которые нанесут им яиц к светлому дню. Правда, что в Москве можно купить хоть миллион яиц, простых и крашеных; да свои все как-то приятнее, знаешь, что свежие, безобманные, не болтуны; а главное, куда ж девать крошки со стола, если не водить кур? И выбирает хозяюшка доморощенную курочку, которая уж растится, и не сегодня, так завтра занесется. Охотники-мужчины зарятся на петухов, боевых и заводских, и жарко спорят, кому отдать преимущество – крепкой ли груди русского, огромным ли шпорам аглицкого или увертливости гилдянского», – рассказывает современник.

Да, не зря сложил пословицу народ: «Курица в гнезде, яички известно где, а ты уж в Охотный ряд цыплятами торговать». Кстати, о петухах. В бездонном пространстве Охотного ряда всему находилось место, даже петушиным боям. Обычно боевых петухов приносили с собой. Воинственные птицы дрались до смерти – таков был накал борьбы, определявший высокие ставки, что делали болельщики этих состязаний. Призовой фонд мог достигать нескольких сотен рублей.

Что же касается телят и прочего домашнего скота, то наибольшее предложение его – более 10 тысяч голов! – возникало по окончании Великого поста, перед Пасхой. Тогда в огромный рынок превращалась даже Театральная площадь. Животные не только стояли в ожидании своей печальной участи, но и лежали в рядах со связанными ногами.

Ну а где хранили мясо, ведь оно пользовалось спросом круглый год? Холодильники тогда были естественные – ледники, во льду хранили мясо на продажу. В огромных деревянных бадьях со льдом как на витрине лежали поросята, особый способ хранения применялся для домашней птицы. Зимой ее потрошили, перевязывали мочалкой, вывешивая на мороз. Покрываясь льдом, такая курица могла храниться несколько месяцев кряду, вплоть до лета.

Охотный ряд. Конец XIX в.

В Охотном ряду можно было купить все, что душа пожелает. Лишь бы деньги были. В «Анне Карениной» находим:

«Из театра Степан Аркадьич заехал в Охотный ряд, сам выбрал рыбу и спаржу к обеду». А вот самому Льву Толстому ходить за продуктами в Охотный ряд было некогда. Это важное дело он доверил супруге Софье Андреевне, сообщавшей ему 14 мая 1897 года из Москвы: «Получила сегодня твое ласковое письмо, милый Левочка, и потом все радовалась, и когда шла по Пречистенке в Охотный ряд покупать вам, вегетарианцам, провизию». В семье помимо самого Толстого вегетарианскую пищу предпочитала его дочь Мария.

У Салтыкова-Щедрина в «Пошехонской старине» говорится: «К восьми часам является из Охотного ряда Ипат с целой грудой постной провизии. Тут и огурцы, и лук, и соленая судачина, и икра, и т. д.». Пост – дело святое. И потому подлинное пиршество наступало в Охотном ряду по окончании Великого поста, к чему загодя готовились. Всю Страстную неделю возами возили сюда груды свиных туш, окороков, битых индеек, гусей, цыплят, «в подвалах, – добавляет Николай Телешов, – еле поспевали опоражнивать винные бочки; в торговых оранжереях была давка от покупателей; цветущие махровые сирени, тюльпаны, розы, гиацинты и ландыши дня за два до праздника в изобилии разносились в корзинах подарками по Москве, дразня внимание тех, у кого не хватало денег на такие покупки и подношения».

«Охотный ряд – кишки говорят, язык песни поет, брюхо радуется». Помимо всевозможного масла и сыров, колбас вареных и копченых, ветчины, окорока и буженины, рыбы живой, соленой, вяленой и сушеной, шли в Охотный ряд и за особыми деликатесами. Например, изготовленными из специально выращенной породы свиней английскими сосисками, фаршированными трюфелями, белыми грибами, сыром с плесенью, а также портвейном тридцатилетней выдержки. Стоили эти сосиски недешево, но попробовать их стоило.

И конечно, икра дюжины видов. Поклонники писателя Стендаля и его романа «Красное и черное» ощущали себя в икорном ряду как в своей стихии. Это сегодня магазины заполнены искусственной икрой (дожили!), а обыватель запомнил из своего золотого советского детства лишь черную и красную. А прежний москвич интересовался не цветом, а прежде всего вкусовыми качествами. Икра продавалась осетровая, белужья, севрюжья, горбуши и кеты, нерки и кижуча, форели и кумжи, тайменя и семги, и прочей лососи. Но и этого было еще недостаточно. Приди мы сегодня в Охотный ряд, пришлось бы запасаться старыми справочниками. Ибо на наш вопрос: «Почем икра?» продавец поставил бы нас в неловкое положение своими вопросами: «Какую изволите? Зернистую бочковую? Паюсную? А может, ястычную? А троичную не желаете отведать? Только что привезли в бочонках, прямо с Каспийского моря!» (Именно на Каспии жил таможенник Верещагин, которого, как мы помним, жена закормила черной икрой.) Троичную икру делали на особый заказ, протирая через сито, купали в теплом рассоле, затем вынимали, пока не стечет, и везли в бочках в Первопрестольную. Ну что здесь скажешь, как любил повторять известный московский острослов Николай Павлович Смирнов-Сокольский, «об этом надо было думать в семнадцатом году!». А нам сегодня осталось вкушать разве что икру заморскую, баклажанную.

И все это было, заметьте, отечественного производства. Можно было пойти на голодный желудок в Охотный ряд и, пробуя все подряд, наесться на неделю вперед.

По стоимости продуктов в Охотном ряду составляли представление об общем уровне московских цен. Помещик Иван Алексеевич Яковлев (отец Александра Герцена) привык посылать своего повара Спиридона в Охотный ряд, но не за провизией, а узнать ее стоимость. В мясе и рыбе Яковлевы не нуждались, употребляя в пищу все то, что выращивали и откармливали их крепостные крестьяне. Раз в год крестьяне из-под Пензы привозили в Москву положенный им оброк в натуральном виде: свиные туши, поросята, гусята, куры, крупы, рожь, яйца, масло, и все это требовалось продать.

«Повар, – поясняет Герцен, – возвращался с баснословными ценами, меньше, чем вполовину. Отец мой говорил, что он дурак, и посылал за Шкуном или Слепушкиным. Слепушкин торговал фруктами у Ильинских ворот. И тот и другой находили цены повара ужасно низкими, справлялись и приносили цены повыше. Наконец, Слепушкин предлагал взять все гулом: и яйца, и поросят, и масло, и рожь, «чтоб вашему-то здоровью, батюшка, никакого беспокойства не было». Цену он давал, само собою разумеется, несколько выше поварской. Отец мой соглашался, Слепушкин приносил ему на спрыски апельсинов с пряниками, а повару – двухсотрублевую ассигнацию». Можно себе представить, как обогащался Слепушкин, перепродавая купленные у Яковлева гуртом продукты.

Большой доход торговцам приносил обсчет покупателя. Как писал Гиляровский, «главными покупателями были повара лучших трактиров и ресторанов, а затем повара барские и купеческие, хозяйки-купчихи и кухарки. Все это толклось, торговалось, спорило из-за копейки, а охотнорядец рассыпался перед покупателем, памятуя свой единственный лозунг: «Не обманешь – не продашь». Беднота покупала в палатках и с лотков у разносчиков последние сорта мяса: ребра, подбедерок, покромку, требуху и дешевую баранину-ордынку. Товар лучших лавок им не по карману, он для тех, о которых еще Гоголь сказал: «Для тех, которые почище». Но и тех и других продавцы в лавках и продавцы на улицах одинаково обвешивают и обсчитывают, не отличая бедного от богатого, – это был старый обычай охотнорядских торговцев, неопровержимо уверенных: «не обманешь – не продашь».