- -
- 100%
- +
– А ты открой её, – сказала Галина.
Открыв шкатулку, Лариса увидела кулон на серебряной цепочке, точно такой, какой минуту назад показывала Галина.
– Девочки… но это очень дорогой подарок… Мне даже как-то неловко принимать его… и праздников сейчас никаких нет.
– Вовсе и не дорогой, он же не золотой, а всего лишь серебряный. А праздник был…
– Какой? – удивилась Лариса. – Разве что день рождения, так он будет через три дня. Я уже и пригласительные билеты приготовила, завтра буду рассылать.
– Твой приезд в Омск праздник! Нам, знаешь, как хорошо с тобой… Ты самая лучшая наша подруга, а других у нас вообще не было. Для нас это праздник, вот мы и решили подарить тебе подарок, чтобы ты всегда-всегда помнила наш первый день!
– Девочки… Ну, что вы?.. Мне совсем неловко! Вы мои подруги, и это главный для меня подарок! Не забываете меня, большего мне и не надо. А подарок… Хороший он, очень! Спасибо, милые мои! – Лариса поцеловала сестёр в их пухленькие щёчки. – Кулончик я сейчас надену, – вынув из шкатулки кулон, Лариса надела его на шею. – А в шкатулочку буду собирать всякие красивые разности.
За час до прихода автомобиля за сёстрами, приехал домой Григорий Максимович. И сразу, как только девочки поздоровались с ним, полковник сел в кресло напротив них, расслабился после напряжённого служебного дня и проговорил:
– Интересный случай вчера произошёл, а сегодня о нём весь полк только и говорил, а виной всему был поручик Свиридов.
Анна насторожилась, предполагая услышать от полковника что-то нелестное в адрес Олега Николаевича.
Пенегин улыбнулся, увидев, как напряглась Анна, и спокойно продолжил свой рассказ:
– Кто бы мог подумать, на вид такой спокойный и рассудительный и нате вам, такое отчудил, что все диву даются, – Григорий Максимович, – любитель пошутить и встревожить нервы слушателей, приумолк, неторопливо разгладил усы и хитро посмотрел в глаза Анны. – Все так и говорят, так и говорят: "Ай, да поручик! Ай, да Свиридов! Ни дать, ни взять – герой!"
Лицо Анны ещё в самом начале – лишь только Григорий Максимович упомянул Свиридова, загорелось румянцем, а тут воспламенилось, как раскалённый в горне металл.
– Шёл он вчера со службы домой, местный он – омич, в своём доме живёт… Погода препаршивая, дождь холодный, слякоть… разговаривает с другом своим Абуладзе… о чём мне неведомо, но дело молодое… ясно, чем голова занята… – Григорий Максимович вновь хитро посмотрел на Анну. – На подходе к своему дому увидели мокнущую под дождём молодую беременную женщину. Интересно им стало, что это она в такую вечернюю промозглую пору в тонком платьишке под дождём трясётся. Подошли, поинтересовались. Та им и сказала:
– Свёкор из дому выгнал. В чём была, в том и выпроводил за порог. А муж даже и не заступился.
– Вот оно что? – вскипел Абуладзе.
Ясное дело, – горец.
– Где дом твой? – спросил её.
– Указала она дом, из которого её выгнали. Двинулся в его сторону Шота, а она его остановила.
– Не надо, господин офицер, не ходите. Вам-то оно ничего, а мне хуже будет. Я покуда здесь постою, может быть позовут в дом-то, не звери поди.
– Ну, как знаешь, – ответил Абуладзе и направился, было, прочь. Да только тут вступился за девушку Олег Николаевич.
– Не гоже так, – сказал, – чтобы женщина, ребёнка ждущая, под дождём холодным стояла, в тонком платьице с непокрытой головой. Простудится, заболеет и ребёнка скинет.
Снял он с себя плащ, укутал в него молодуху и, приобняв, чтобы не поскользнулась на скользкой жиже и не упала, повёл в свой дом. Вот такой он наш герой, прапорщик Свиридов.
Анна зацвела глазами и всем разрумянившимся лицом. Под стать её возвышенному тонусу была и Галина.
– Шота тоже не ударил лицом в грязь, – пела её душа.
– И что… так сейчас и живёт у Олега Николаевича? – спросила отца Лариса.
– Обогрелась, чаем горячим её накормили, переспала ночь, а утром за ней пришли муж её и свёкор. Прощение просить стали. Она, ясное дело, простила и ушла с ними.
– Интересно, что это вдруг? – проговорила Лариса.
– Шота ночью наведался в тот дом, что-то сказал, вероятно, пригрозил судом и тюрьмой, так я думаю, вот и прибежали утром – спозаранку. Когда молодуха-то уходила, Абуладзе сказал, что наведываться будет, и если что не так, то живо найдёт на них управу.
– Клянусь честью офицера и князя! – сказал.
Те, конечно, струхнули. Клялись, что всё исполнят в лучшем виде, и накормят, и обнову купят, и ребенку, что в дом с родами войдёт всё нужное справят.
– Смотрите у меня! – погрозил им пальцем Шота. Те поясно поклонились ему и поспешно удалились, укутав женщину во всё тёплое.
– А всё-таки интересно, что произошло? За что свёкор изгнал сноху из дома? – пожала плечами Лариса.
– Вот тут-то самое интересное, – ответил ей отец. – Чем-то не по нраву пришлась свекрови жена старшего сына. Безропотный он был, во всём слушался своих родителей, крутили они им, как хотели. Надумала хозяйка свести со свету молодую, знамо дело, мало кому из свекровей по нраву приходятся их снохи. Сговорилась со знахаркой, что, мол, сляжет, а та укажет, что порчу на неё навела сноха. Как сговорились, так и решили провернуть дельце злое.
В один из дней хворь одолела хозяйку, обезножила она. Домочадцы и так за ней и этак, не помогают их хлопоты и забота, мало того – онемела, ни губами пошевелить, ни глазами моргнуть. Попа позвали, тот осмотрел женщину и сказал, что болезнь её от сатаны. Принялся лечить, – крестом махал, молитвы шептал, взял деньги и ушёл, сказав, что через день на поправку пойдёт. Только день прошёл, за ним второй, нет улучшения. На третий день позвали знахарку. Пришла знахарка в тот дом, склонилась над "больной", ощупала её с ног до головы, что-то пошептала и уверенным тоном промолвила:
– Срочное лечение нужно. Болезнь не простая. Кто-то из членов семьи испортил её.
– Ах, да ох!
– Кто, да пошто?
– Зачем, да почему? – заохал, застонал и завоспрошал весь домашний люд.
– Не тужите и не охайте, человеки! Дело трудное, но поправимое. Прежде узнаю, кто её испортил, а потом приступлю к изгнанию демона, – ответила знахарка и потребовали принести ей стакан воды, горящий берёзовый уголёк и чистое полотенце.
Всё было исполнено быстро. "Медицинское светило" приступило к лечению.
Дом замер и все домочадцы с тревогой воззрились на знахарку, а та в воцарившейся тишине стала что-то нашёптывать над стаканом воды, а потом бросила в него раскалённый уголёк. Лёгкое шипение пролетело по-над комнатой, и знахарка, набрав в рот воду, выплюнула её в лицо "больной", та вздрогнула, открыла глаза и тихо произнесла: "Где я? Что со мной?"
Знахарка утёрла лицо "возродившейся" женщины полотенцем и проговорила:
– Нечистая сила изгнана. Все это видите. А испортила её она, – знахарка повернулась к жене старшего сына и указала на неё пальцем.
Хозяин тотчас бросился на сноху и чуть ли не с кулаками вытолкал её из дому в дождь и холод. Сын его – муж бедной оговоренной женщины, не вымолвил ни слова в защиту своей жены.
Беременная, без копейки денег и без тёплой одежды женщина вышла со двора на улицу, где её и увидели наши герои-офицеры.
Вот такая нынче произошла история, дорогие мои. И это в славном городе Омске! – закончил рассказ Григорий Максимович. – Кабы не Олег Николаевич и Шота, быть бы беде, померла бы от простуды молодая, ни в чём не повинная женщина. Объявил я им нынче в офицерском собрании благодарность. Достойны они похвалы! Достойны!
Князь Пенегин специально рассказал эту историю близняшкам, так как знал, каждый из героев давно трогает душу сестёр. Этим он хотел возвысить их в глазах девушек и сказать, что офицеры достойны их внимания. Но не знал, что заставил набатом биться сердце своей дочери. К одному из героев рассказа она была неравнодушна.
Глава 3. Конфликт
Щегольскую четырёхместную коляску фаэтон на рессорном ходу, вызывая зависть даже у зажиточных граждан города, резво катили по главному проспекту города два рысака гнедой масти, волосяной покров которых отливал на солнце тёмно-коричневым лаком.
В коляске сидели четверо, – на переднем сиденье спиной по ходу движения две юные прелестные девы в пышных платьях, милые головки которых украшали шляпки с широкими полями, украшенными шёлковыми лентами и искусственными цветами из шёлка, – это были Анна и Галина. От ветра их шляпки удерживали белые шёлковые ленты, прикреплённые к внутренней стороне тулье и подвязанные на подбородке. На втором сиденье лицом к сёстрам сидела Лариса и Свиридов, оба были одеты по-праздничному – княжна в пышное розовое платье с круглым скромным вырезом почти под горло, поручик в парадном мундире. Управлял коляской Абуладзе, он вёл её на южную окраину города, где в четырёх километрах от его центра – на Семинарской площади между улиц Скаковая и Лагерная в короткий срок были построены павильоны 1-й Западно-Сибирской сельскохозяйственной, лесной и торгово-промышленной выставки.
– Шота, и где это ты добыл такую чудесную коляску? – уже в который раз спрашивал друга Олег.
– Купил, дружище! Купил! – отвечал Шота, при этом непременно повторял уже в десятый, а может быть и двадцатый раз. – А к ней двух рысаков. Теперь вот и сена заготавливать больше надо, благо есть, где хранить, – усадьба большая.
Князь Абуладзе жил в своём доме, купленном им в центре города ещё во время учёбы в военном училище. Дом был кирпичный, двухэтажный с пристройкой для прислуги. При доме был большой сад, а так же конюшня и сарай для хранения сена и хозяйственного инвентаря, что позволяло очень богатому грузинскому князю содержать лошадей для выезда и для служебных надобностей.
Князю страсть как хотелось погнать лошадей рысачим махом – самым быстрым видом рыси, присущим только рысакам в силу особенностей строения их скелета, но загруженность улиц города людьми и повозками, позволяла вести лошадей только шагом – четырёхтактным коротким аллюром, при котором следы от задних ног находились на большом удалении от отметин передних копыт. Горожане спешили на торжественное открытие выставки.
Приближаясь к Чернавинскому проспекту, – на пересечении улиц Тарская и Александровская, офицеры и их девушки стали свидетелями громкой ссоры двух женщин. Абуладзе пришлось приостановить лошадей, так как на зрелище собралось много народу, и проезд на коляске был крайне затруднителен.
– Вы посмотрите, люди, до чего дошло. Эта хамка, сколь ей ни говори, всё одно на своём стоит. Пироги пекёт, весь дом задымляет. Вздохнуть нечем. Гляньте вон в окно-то… видите дымище какой, а внутрях… так там сам чёрт рога себе переломает… от невидимости в избе, прям, что пожар… не иначе. А ей хошь бы што! Она, видите ли, пироги на продажу пекёт, а мне помирать… Так ли чё ли! Я вас спрашиваю! – крикнула в собравшуюся толпу зевак. – Молчите. То-то же! Ну, молчите… Чёрт с вами со всеми!.. А всё ж таки гляньте, во что она превратила мою избу! Да, что ж это такое делается? Когда ж эта проклятая торговка съедет с моего дома. Гоню её, а она только похохатывает и оскорбляет меня, называет злыдней, нахалкой и другими погаными словами. Тфу на неё, басурманку окаянную!
А виновница ссоры стояла, подбоченясь, и ухмылялась, но когда домохозяйка стала надвигаться на неё с кулаками, повернулась в ней задом, задрала подол сарафана, сдернула с себя штаны и, прихлопывая себя по голому заду, затараторила: «Вот тебе, а не съезд с квартиры! Вот тебе! Вот тебе!»
Анна и Галина зарделись и, прикрывая глаза руками, прыснули со смеху.
– Стыдно-то как! Стыдно! – проговорила Лариса, ухватив за руку сидящего рядом Свиридова.
– Опять что-то не поделили, – коротко хохотнул Абуладзе. – И ведь что удивительно… ладно бы в доме поругивались, так нет, надо на улицу выйти, чтобы все видели и слышали, как они друг друга оскорбляют и за волосы таскают, на потеху мужикам и на страх детям. Вон… детишки-то жмутся к забору. И где только такие слова выискивают, не каждый мужик найдёт такие. Чудной у нас народ – бабы! Денщик мой Прохор рассказал, на прошлой неделе они в суде меж собой разбирались и вот снова. Забавные истории меж ними происходят. В один день волосы друг у друга рвут, на другой вместе песни поют. Вон та молодуха, что… в цветастом сарафане, – Шота кивнул головой в сторону женщины оголившей зад, – жаловалась судье на свою квартирную хозяйку, с которой сейчас опять сошлась в ссоре, что та позволила себе обругать её и даже назвать «воровкой и «арестанткой».
Хозяйка не ожидала, что в суде будет держать ответ, оправдывалась торопливо и сумбурно, не приводя веских доказательств своей безвинности.
– Господин судья, ведь понапрасну только суд она беспокоит, – говорила квартирная хозяйка, – мы с ней кажный божий день ругаемся, так и будем из-за каждого слова в суд ходить?! Негоже этак-то! Когда ж вам, господин судья, тогда разбойников-то судить? Их-то вон, в газетках прописывают, што ни день, то всякие разные… то грабют, то убивают, а тут за слово какое в суд… Так, чтобы ей неповадно было, изгоните, господин судья, эту нехорошую женщину из моего дома, сама я уже из сил выбилась, а не уходит она… миром прошу её – Господом Богом, ни в какую не уходит. И што она присосалась к дому моему, ежели бы я знала, какая она склочная баба, разве ж пустила… ни в жизть… вот вам крест! – перекрестилась, прямо глядя в глаза судьи, как на икону.
– Прекратить! – строго прикрикнул судья. – Мне здесь твои разглагольствования не к чему слушать. Отвечай по делу жалобы на тебя. Оскорбляла, али как?
– Господин судья, да как же я могу-то. Обе мы пьяницы. Вот и сегодня, как сюда идти, выпили и поругались… А и не могу я сама на себя наговаривать… Нет такого закону, чтобы самую себя распластывать перед вами, господин судья. Пущай она споначалу докажет, что я чего злыдного противу её имела.
– Прекратить! Иначе я прикажу выпороть тебя и посадить в тюрьму! – уже более строго и громче проговорил судья.
– Так я ж и говорю… поругались мы, – вновь стала оправдываться подсудимая. – А вчера вместе ходили в гости. Всё было хорошо. А потом поругались, и она ударила меня два раза. Так я же не побежала жаловаться на неё. Вместе пили и ежели я её как и назвала, так то не от злобы, а по сути дела её… Вот, смотрите, господин судья, – женщина склонила голову, – проплешина. Она сук… прости мя, Господи, – перекрестилась, – супостатка этакая цельный клок с головы моей выдрала. Так я что ж… стерпела… не пошла в суд жаловаться, а она, видите ли, за одно слово, какое уж и не помню, может быть, и было чего… хотя, врёт она, вот вам истинный крест, – снова перекрестилась, – в суд побежала…
– А ты, что скажешь? – обратился судья к заявителю.
– Что я?.. Я ничего!.. Я это… – тихим голосом проговорила «потерпевшая» и вдруг резко. – Пущай она меня не гонит! Я справно плачу за жильё! Куда мне? Кто ж возьмёт меня… Ясно дело, никому не пондравится чад от пирогов. А мне жить надо! Мужика у меня нет… Кто меня кормить будет?.. сама вот, и выкручиваюсь, как могу. А она гонит. Я ей и водочку ставлю, чтобы она, значит, не гнала, а она как мою водку выпьет, так и зачинает понужать меня и гнать. Кому ж это по ндраву будет, вот и схватываемся. А волосы я её не драла, вот ей Богу, – женщина перекрестилась, – это она сама вырвала у себя клок и сказала опосля, что покажет свою голову лысую, чтобы меня, значит, в тюрьму посадили за руко… рукоприложение, значит, к её голове.
– А я тебе сколько раз говаривала, уходи с фатеры от греха подальше. – грозно воззрившись на жиличку, прокричала домохозяйка. – Я женщина больная, у меня всё внутрях болит и порой так запечёт, что хошь ложись и помирай, а ты пирожки на продажу пекёшь, а чаду… – и жалобно к судье, – господин судья, чаду столько напустит… не приведи Господи! Жизти от неё никакой нет, а мне врачи прописали свежий воздух. Какой тут воздух, ежели я чернотой от её гари потом цельный день харкаю…
Судья молча взял судейский молоточек и ударил им по дощечке на своём столе.
За взаимностью обид судья постановил дело прекратить, – закончил рассказ Шота, осторожно продвигая коляску сквозь толпу людей.
***
Въехав на Семинарскую площадь и остановив коляску в специально отведённом для гужевого транспорта месте, офицеры помогли девушкам выйти из фаэтона.
– Посмотрите, ну, посмотрите же, господа!.. Сколько народу! Ах, сколько много народу! И все красивые!.. Я никогда не видела столько много людей! Как чудесно! Как очаровательно! О! как я счастлива! Ну, посмотрите же! Посмотрите! – засияла глазами и восторженно захлопала в ладоши Анна, лишь только увидела массу празднично одетого народа, ожидающего торжественного открытия выставки.
– Невероятно! Ожившая сказка из иллюстрированных книг! Изумительная сказка! О, Господи, я даже в мыслях не могла представить такое! – более сдержано, нежели сестра, но всё же восторженно восклицала Галина, охватывая взглядом сказочный главный вход выставки с крыльями резных стен и башенками по краям.
– Напоминает московский кремль. Только тот строго величествен, а это сооружение величественно празднично. Какое-то необъяснимое торжество лёгкости, света, а, в общем-то, жизни. Красиво! Не ожидала такого прекрасного начала экскурсии!
– Это лишь преддверие её, – улыбнулся Свиридов. – Всё самое необычное впереди… за главным входом…
– Верю на слово, хотя уже и это, – чуть кивнув на «воздушное» здание главного входа выставки, – вызывает восхищение, – не выражая неистовых эмоций, сдержано, но чувственно ответила Лариса, явно восхищённая красочной площадью наводнённой празднично одетыми людьми.
Лариса сдерживала себя, но внутренне горела, более, пылала, и пламя восторга отражалось в глазах. Это пламя видел Свиридов. Он не сводил взгляд с княгини, восхищался ею, и благодарил Господа за возможность видеть её и быть рядом с нею.
– Господа, что же мы стоим? Пойдёмте, пойдёмте же скорее! Там, верно, всё уже началось!.. Мы пропустим самое главное! – нетерпеливо подёрнув плечами, проговорила Галина, ухватила Абуладзе за руку и настойчиво потянула его в сторону людей, пришедших на открытие выставки. – Ну, что же вы, Шота?! Идёмте!
Почувствовав его лёгкое сопротивление, Галина взглянула на него и увидела острый взгляд его прищуренных глаз, направленный на Свиридова, державшего руку Ларисы в своей руке.
– Что с тобой, Шота? – не поняв прищура глаз, кокетливо повела бровями Галина. – Солнце глаза щекочет?
– О нет, извини! Я просто заворожён прекрасным видом, – солгал Абуладзе. – Красиво, очень красиво!
– Тогда что же мы стоим? – сказала и, ухватив его согнутой в локте рукой за предплечье, а сестру, стоящую рядом, взяв другой рукой за кисть, настойчиво потянула обоих за Ларисой и Свиридовым, идущими к радужной группе людей ждущих торжественного открытия выставки.
– Не предполагала, что будет так торжественно, – говорила Лариса.
– Это лишь главный вход выставки, Лариса Григорьевна. Вы будете очарованы, когда войдёте внутрь, – пылко ответил Свиридов, не отводя влюблённого взгляда от княгини.
– Олег Николаевич, откуда вам известно, что находится внутри?
– Как же мне не знать, Лариса Григорьевна?! Солдаты моего взвода принимали самое непосредственное участие в строительстве павильонов выставки. И по долгу службы мне часто приходилось быть на стройке. Верите ли, там есть такие чудесные здания, что дух захватывает.
– Вы интригуете меня, Олег Николаевич. Берегитесь! Если в действительности всё окажется иначе… я вас… – Лариса посмотрела на Свиридова. – Что мне сделать тогда с вами? Ну, говорите же?
– Я распластаюсь у ваших ног, Лариса Григорьевна, и буду молить о пощаде, а если вы не простите… буду полностью в вашем распоряжении. Вы можете меня даже убить!
– Ну, что вы… Олег Николаевич? Как можно?! Мне ваша жизнь не нужна, хотя… – хитро блеснув глазами, – как знать… может быть, и понадобится! – ответила княгиня.
***
У главного входа шумела людская толпа. Отовсюду несся звонкий смех детей одетых в праздничные платья; восторженные голоса дам в светлых летних платьях, с белыми ажурными зонтами в руках и с колоссальными «корзинами» на головах, отягчёнными цветами, плодами и даже битой дичью, свешивающей свои лапы и хвосты через поля шляп; сдержанный говор их кавалеров, – офицеров в парадных мундирах и чиновников в тёмных костюмах с широкими лацканами.
Подхваченные общим праздничным настроением, Лариса и сёстры – Анна и Галина, сбившись в общий плотный кружок, бережно охраняемый Свиридовым и Абуладзе, что-то восторженно говорили друг другу, и вдруг их разговор прервался на полуфразе. Площадь у входа на выставку стихла, умолк даже детский смех.
На сколоченное из досок возвышение поднялись главный начальник степного края генерал от кавалерии Евгений Оттович Шмит, акмолинский губернатор Александр Николаевич Неверов, председатель распорядительного комитета выставки Борис Владимирович Трувелер, городской голова Василий Александрович Морозов и главный комиссар выставки Катанаев.
С краткой вступительной речью выступили Трувелер и Морозов. Затем прошло освящение выставки, после которого Евгений Оттович Шмит открыл выставку разрезанием красной ленты. И все, у кого были куплены билеты, прошли через широко распахнувшиеся ворота главного входа выставки и невольно ахнули от восхищения, увидев красочный город. Перед омичами и гостями города, захватывая их дух, раскрылась волшебная панорама со сказочными дворцами-павильонами, украшенными тонкой резьбой по дереву, разноцветными огнями и флажками, с причудливой формой крыш и фасадов. Не удержались от одобрительных восклицаний Анна, Галина и Лариса. Вновь, как и при въезде на Семинарскую площадь, их восторженные вскрики и сияющие глаза открыли улыбку на лице сопровождающих их офицеров.
– А это что впереди?
– Что справа?
– Что в павильоне в египетском стиле со сфинксами и обелисками? – спрашивали девушки.
И мужчины, улыбаясь, отвечали:
– Это «Общенаучный» павильон, его ещё называют «Сибиреведение».
– А тот, что в виде швейной машинки – павильон компании «Зингер».
– На переднем плане павильон Сергинско-Уфалейских горных заводов
– А там что? – вскинув руку в сторону павильона в стиле древнерусского терема, воскликнула Анна, встряхнув руку сестру.
– Не знаю, сестрёнка. Спросим Шота, он обязательно всё знает, – ответила Галина, взглянув на Абуладзе.
– В этом тереме павильон «Вятские кустари». Что в нём находится… – пожал плечами Шота, – не знаю, но, вероятно, что-то из народного творчества.
– Пойдём, пойдём туда! – восхитившись павильоном, по сторонам входного портала которого громоздились массивные пилоны, воскликнула Лариса и, выпустив руку Олега, широким шагом пошла на встречу с чудом, выстроенным Л. А. Чернышевым.
В самом павильоне, – при входе в него, Лариса замерла. На неё смотрел Ермак – мощная статуя первого покорителя Сибири.
– О, Боже! Как это грандиозно! Какой гигант! – воскликнула княжна, лишь только взглянула на покорившую её статую. – Ермак именно такой, каким я его представляла.
– Только много больше оригинала! – подойдя к Ларисе, ухмыльнулся Шота.
– Конечно, это же статуя! В ней выражено не только величие покорителя Сибири, но и всей России! Не мог же ваятель сделать его карликом, это было бы унизительно для нас… русского народа, – ответила княжна, направившись вглубь павильона.
Потом шли восторги, ахи, охи и восклицания при посещении других павильонов. Особо поразила девушек «Эйфелева башня», созданная из вёдер фирмы «Калашников и сыновья»,
У Свиридова вызвал интерес павильон Альфа-Нобель. Абуладзе долго рассматривал лошадей и цокал губами, когда какая-либо из них привлекала его долгое и пристальное внимание.
Коллекция драгоценных камней музей уральского общества любителей естествознания привлекла девушек.
Осмотреть всё за один раз было невозможно, поэтому молодые люди, осмотрев особо примечательную часть выставки, и то бегло, направились на её северо-восточную часть, занятую увеселительными заведениями. Здесь стояло большое в мавританском стиле здание театра и ресторан, спроектированные и построенные Л. А. Чернышовым. Послушав симфонический оркестр, устроенный на эстраде вблизи театра, они прошли цветочно-травянистыми газонами к главному павильону с красивым фонтаном.
– Как вам фонтан, Лариса Григорьевна? – спросил княжну Шота. – Не правда ли, он безобразен?!
***
Шота, с детства стремившийся во всём быть первым, не мог позволить себе, чтобы Свиридов, которого лишь номинально принимал другом, а по сути, ещё со времени учёбы в военном училище, держал рядом с собой как необходимую вещь, уже в прошедшие рождественские праздники обратил внимание на необычные отношения Ларисы к Олегу. Это явно ему не нравилось.
– Полагаю, она проявляет к нему несколько бо́льшие чувства, нежели дружеские, – мысленно говорил он, глядя на княжну и думая, как «отодвинуть» её от Свиридова, – разорвать крепнущие отношения между нею и им.