- -
- 100%
- +
Его разум бунтовал, кипятил без того горячую южную кровь, и заставлял прибегнуть к хитрости, а если понадобится к чему-нибудь бо́льшему, лишь бы воспрепятствовать их дальнейшему сближению, что, естественно, ввело бы Олега Николаевича в высший свет. Это князь Абуладзе, по причине своего высокомерия, не мог позволить Свиридову, считая его ниже себя по положению в сиятельном обществе. Любой ценой Абуладзе решил разорвать дружеские отношения Пенегиной и Свиридова и добиться от Ларисы всецелого расположения к себе. С этой целью он даже приобрёл фаэтон и купил билеты на выставку для всех.
– Она будет моя! – внутренне взрываясь, говорил он и выискивал момент для нанесения удара по товарищу, который принимал его другом. – Я не только убью тебя морально, но и низвергну в трясину позора. Никому не позволю из грязи выползать в высший свет! А ты… есть именно такой. Ты должен быть вечно мне благодарен, что я приблизил тебя к моему сиятельству, – мысленно негодовал Абуладзе.
И такая возможность появилась именно сейчас – на выставке, когда Лариса и Олег, по суждению его, перешагнули порог дружбы и приблизились к грани взаимной симпатии, за которой следует любовь.
– Когда их редкие встречи успели перерасти в нечто большее, нежели дружба? – спрашивал он себя и не мог найти ответ. А он был на поверхности, – Свиридов никогда не отказывался от приглашений Анны прийти к ней в дом для совместных игр и пения под фортепиано, а Абуладзе бросал пригласительные билеты в урну для бумаг, понимая их явный смысл.
– Галина красива, мила, но она ещё совсем ребёнок – маленькая капризная девочка. С ней можно просто дружить, потакать её прихотям, но отношения… Боже упаси!
Абуладзе не знал, что на всех вечерах была Лариса.
***
– А мне он нравится! Необычный и даже загадочный! – ответила Лариса и обратилась к Свиридову, – не правда ли Олег?
– Несомненно, Лариса, он очень привлекателен, – ответил Свиридов.
Обращение Ларисы к Свиридову и его к ней без отчества, – просто Олег и Лариса, ожгло Абуладзе, он готов был выпрыгнуть из кожи, но сдержал себя, внутренне злобно улыбнулся и вновь постарался привлечь к себе внимание княгини.
– Необычный, согласен с вами, Лариса Григорьевна, – делая ударение на отчестве, проговорил Шота и, небрежно окинув рукой фонтан, спросил Свиридова. – Чем же он привлекателен, Олег?
– Тем, что его автор высказывает главную суть всей выставки, – не взглянув на Абуладзе, вместо Олега ответила Лариса.
– И в чём она?
– В новизне, в творчестве, в победе нового над старым, а в конечном итоге жизни над смертью.
– Вот смертью-то как раз и несёт от этого, с позволения сказать, хаоса. Фонтан вызывает чувство тревоги и даже чем-то напоминает ад.
– А вы, князь, были в аду?
– Бог миловал.
– В таком случае, почему вы решили, что фонтан творение ада? – удивилась Лариса, увлёкшись диалогом с Шота.
– Он мёртв, и камни его мертвы, и вся центральная композиция как бы только что вышла из ада. И, обратите внимание, рядом с фонтаном только мы и более никого.
– Отчего же, а люди, что сидят на скамейках?
– О-о-о! люди! – усмехнулся Абуладзе. – Они, посмотрите на них, – Шота кивнул на группы людей сидящих на скамье и стоящих чуть поодаль от них, – сами, как каменные изваяния. В них нет ритма жизни, они малоподвижны и почти немы. С их стороны не доносится человеческая речь и даже дети, что рядом с ними, не бегают, не резвятся, не смеются. Они все – взрослые и дети равнодушны к красоте, окружающей их, и сами как будто из ада – представители его, охраняющие сие нелепое сооружение.
– А по моему, – Лариса пожала плечами, – люди как люди. Сидят, мирно беседуют. Они отдыхают, – ушли от обыденности в сказку. Дети торжественно сдержаны, как и их родители, и этим, а не равнодушием, как выразились вы, князь, дают возможность другим людям окунуться в праздничную атмосферу выставки. Представьте, что было бы с нами, если со всех сторон нёсся ор, громкий смех, топот и беготня детворы, поднимающей клубы пыли?! Не знаю как у вас, вы человек военный, привыкший к громким командам и муштре, а у меня открылась бы мигрень… и праздник был бы испорчен. Это все понимают, поэтому ведут себя корректно, сдержано и не слишком эмоционально выражают свои чувства, хотя на лицах людей я вижу сияющие глаза, улыбки, а не скуку и раздражение. А у вас, князь, вероятно, сегодня плохое настроение, коли в прекрасном вы видите ад.
– Отчего же, Лариса Григорьевна?! У меня прекрасное настроение! – Абуладзе широко, но натянуто улыбнулся. – Разве что мой друг Олег Николаевич, чем-то недоволен, – умело перевёл «стрелку» с себя на Свиридова. – Он хмур и молчалив.
– Ну, это уже слишком! – мысленно возмутилась Лариса. – Я мирилась, слушая его больной бред, но с тем, что он ставит себя выше других, мириться не собираюсь.
«Несомненно, для этого он и привёз нас сюда, чтобы унизить меня перед девушками, особенно перед Ларисой. Не может смириться с тем, что она выбрала меня, а не его! – поняв хитрый ход Абуладзе, подумал Олег. – Он вызывает меня на ссору, но я сдержу себя, не позволю ему насладиться своим, якобы, превосходством надо мной. Моя горячность здесь неуместна, но позволить ему и дальше унижать меня я не намерен! Девушки… нельзя им портить праздник!».
Делано улыбнувшись, Лариса хотела, было, что-то сказать, но её опередил Олег.
– Недоволен?.. Ошибаешься, Шота! Я счастлив! Со мной рядом друзья! – Олег улыбнулся Ларисе. – И я наслаждаюсь этим прекрасным творением, – окинул рукой фонтан. – Оттого и молчалив, но никак не хмур.
– Прекрасное творение?.. Хм!.. – покачал головой Шота. – Где ты видишь здесь красоту? В окольцованном тяжёлым бетоном мелком озерке с невыразительным островком суши посредине, уместившем на себе бледные обнажённые тела двух атлетически сложённых женщин, у ног одной, что-то провозглашающей поднятой левой рукой и держащей в правой серую корзину в виде головы быка, обнажённое, мёртвое тело ребёнка? Эта композиция груба и даже по́шла, – брезгливо скривился Абуладзе.
Анна и Галина с интересом слушали диалог, сначала Ларисы с Шота, затем его с Олегом, и не могли понять, кто из них троих прав. Хотя, даже не понимая разговора, Галина отдавала предпочтение Абуладзе, а Анна Свиридову. Анне Шота казался выскочкой и очень высокомерным, а Галина была равнодушна к Олегу.
Лариса?.. Ей нравился Олег, но и Шота был интересен, и выбрать кого-то одного она затруднялась. С Олегом было просто, а с Шота она чувствовала себя какой-то маленькой букашкой – придавленной глыбой. Чтобы скрыть эту свою притиснутость была с ним ершиста и готова была выпустить коготки, это видели и Олег и Шота, но каждый по-своему. Олег – отрицание Шота. Шота – интерес к себе, скрываемый её колкостью.
– Я с тобой не согласен, Шота, – проговорил Олег. – Обнажённая женщина с корзиной олицетворяет плодородие.
– А пухлые бескровные дети на бесцветной траве? Что олицетворяют эти трупы? И на всё это безобразие смотрит, как бы поощряя свою подругу из-за её спины, другая полногрудая широкоплечая нимфа. По́шло, безобразно и безвкусно! – вздёрнув голову, проговорил Абуладзе.
– Приглядись внимательно к островку, друг, и на переднем плане ты увидишь не просто обнажённую женщину, а богиню Деметру. У нас – славян – это Мать-Сыра-Земля, порождающая всё живое и принимающая в себя умерших, что показано в телах детей у её ног, она воплощение первобытной творческой энергии. Одновременно Деметра – «благая богиня», хранительница жизни, научившая человечество земледелию, что ярко показано корзиной, которую держит в правой руке.
– Интересная интерпретация. А что же означает лежащая на рифе обнажённая нимфа, что-то говорящая богине, что явно видно по руке лодочкой у губ? – с ухмылкой проговорил Абуладзе.
– Вероятно, это отождествление великой богини Гекаты, являющейся помощницей в колдовстве и от него.
– Что ж, убедительно! Более не буду спорить и предлагаю продолжить нашу экскурсию по выставке, – примирительно проговорил Шота и, натянуто улыбнувшись, подошёл к Анне и Галине, подхватил их под руки и повёл к ближайшему павильону.
– Хороший отпор, Олег, – проговорила Лариса и крепко пожала его руку.
***
Дома, перебирая в памяти события уходящего дня, Лариса вдруг нахмурилась, – вспомнила князя Абуладзе, бесцеремонно вторгшегося в её разговор с Олегом, топнула ножкой и с негодованием произнесла:
– Что он себе позволяет! Я княжна, а не какая-то девка! Его поведение возмутительно!
С какой целью резко отрицательно говорил о столь прекрасном сооружении, каким является фонтан? Он украшение выставки! Не зря его соорудили на центральной площади. И что он хотел показать своим отрицанием его? Себя выше всех? Или унизить всех?.. Показать своё превосходство в знании архитектурного дизайна? Но, думаю… нет! уверена, не такой уж он и великий знаток архитектурного дизайна. А Олег молодец, достойный дал ему отпор, – рассуждала Лариса, всё более думая о князе Абуладзе. И в какой-то момент, сама не поняла как это произошло, стала оправдывать его. – Но, может быть, он прав, и фонтан действительно безобразен и безвкусен. И то верно, не очень-то он вдохновил меня, собственно, совсем не вдохновил. Красив?.. – хмыкнула, – разве что, своим нагромождением рыб, скульптур, каких-то фруктов и овощей… прям, какой-то базар и только! Нет, всё-таки Шота прав! Одно не понятно, почему он странно смотрел на меня и кривил губы? Я это видела, хотя мельком и всего два раза взглянула на него. Тогда мне показалось, что он просто недоволен сооружением и высказывает свою точку зрения… Каждый вправе ценить так, как видит. Олег увидел в нём красоту, а Шота негативно отнёсся к фонтану.
И вдруг Лариса всё поняла.
– Он был озлоблен! – воскликнули все клетки её сердца. – Конечно, как я это сразу не поняла! Его грызло то, что я больше внимания отдавала Олегу, а не ему, привыкшему всегда и во всём быть первым. Там я не увидела… не поняла его, хотя ощущение холода лилось из него водопадом. Я думала, что наш спор – это спор двух мнений! Если в споре со мной он как-то себя сдерживал, то с Олегом… С ним он вообще был резок. А его выражение лица?… Тогда я не могла его понять, а сейчас чётко вижу в нём гадливость. А ведь он его друг! Или я ошибаюсь? А может быть… ко мне? Чем я могла ему не угодить и должна ли угождать? Он кто мне?.. Даже не друг, просто знакомый, которого любит Галина, а она моя подруга… вот и всё. Если бы не её любовь к нему, то его и вовсе не было рядом с нами. Могли бы доехать и в нанятом экипаже. А всё-таки… – Лариса вновь воспроизвела в памяти его лицо, – всё-таки он был даже взбешён! И взбешён тем, что я игнорировала его, а Олега приближала к себе. И всё-таки надо присмотреться к Абуладзе и понять, что он хочет… Если моей любви, объяснить, что не люблю его, а если… я вычеркну его из моей жизни даже как знакомого! Раз и навсегда!
Ларисе, по незрелости её, было трудно разобраться в хитросплетениях жизни, тем более в отношениях между мужчинами и женщинами. Мать рано ушла из её жизни и не успела дать ей то, что обычно дают матери своим дочерям, а отец по своим мужским понятиям полагал, что всё женское придёт к дочери со временем. Лариса набиралась жизненного, непосредственно женского опыта только из любовных романов с их цветочками и серенадами под балконом и из бесед с Анной и Галиной, которые были так же несмышлёны в вопросах отношения полов, как и она сама. Всё это в некоторой степени тормозило её развитие в сторону женщины. В 18 лет она мало чем отличалась от самой себя пятнадцатилетней. Лариса полагала, что между мужчиной и женщиной может быть только дружба, максимум платоническая любовь с поцелуями в щёчку или руку, а любовь это что-то таинственное и доступное разве что много старшим её людям и супружеским парам.
Полагая, что между молодым людьми – мужчиной и девушкой могут быть только дружеские отношения, Лариса не осознавала, что мужчины принимают дружбу с женщиной иначе, – они видят в ней либо начало глубоких чувств – любовь, либо животную страсть. И всё же заложенное в неё природой влечение к противоположному полу заставило глубже, нежели даже полгода назад, взглянуть на Олега и Абуладзе и попытаться разобраться в их отношениях к себе и своих чувствах к ним.
Они шли по одной дороге, как по тёмному коридору, Олег и Шота по её противоположным сторонам, Лариса посередине. Освещая свой путь несозревшими мыслями, она бросалась то в одну, то в другую сторону, при этом больно ударялась в стены, возведённые Анной у стороны по которой шёл Свиридов, и Галиной у Абуладзе.
– Олег любит меня, это ясно. Но Абуладзе?.. Интуитивно я чувствую, что он желает большего. Но чего? Дружбы? Но разве мы не друзья? О, Боже, я в растерянности! А если он любит… Любит?! Но разве так смотрят, когда любят… с пренебрежением и даже злостью? Он… даже стыдно подумать… В его взгляде похоть… Он желает владеть мною! Он зверь! Я должна бояться его!
Глава 4. Раиса Николаевна
Крыло ангела.
С памятного для Раисы Николаевны дня, когда впервые шла под руку с Григорием Максимовичем, прошло два месяца Тревожными, щемящими душу и одновременно необычайно счастливыми были те дни. Дни, когда была рядом с ним.
Счастливыми – дюжина встреч с Пенегиным, всего дюжина дней, но они перевернули всю её прежнюю жизнь. Она уже не плакала в свою холодную подушку, а мысленно видела рядом с ней ещё одну, на которой покоилась голова полюбившегося ей человека. И она молила Господа, чтобы мысли её воплотились в реальность. Воскресные прогулки по проспекту и городскому парку вносили в её жизнь некоторую надежду на постоянность, и даже на большее – на супружество, о котором она и мечтала и одновременно боялась даже думать, чтобы, как часто говорила себе: «Не сглазить!».
Тревожными – ждала каждую новую встречу и тревожилась, что Григорий Максимович на этот раз не придёт, но он, к радости её, приходил, и душа её расцветала. А ещё оттого, что она полюбила князя искренне, всей своей чистой душой и боялась, что надежды на лучшее могут не оправдаться, – Пенегин окажется не тем, каким рисовало его её воображение.
– Бывает и такое, – хорошенький и миленький и вдруг хоп… – говорила её душа, – и в человеке проявляются отрицательные черты, отталкивающие до брезгливости.
Щемящими душу. «Может быть, он ищет и находит встречу со мной из своих корыстных целей, – телесной страсти ко мне? Потерял жену… мужчина… и его тяга к женщине естественна, – говорила она себе и отвечала. – Ну, и пусть, зато хотя бы миг, хотя бы час я буду счастлива!».
5 июня, после праздничного дня – дня рождения дочери, Григорий Максимович провожал Раису Николаевну до её дома.
Ехали в пролётке, он – князь Григорий Максимович Пенегин и она – душечка Раиса Николаевна.
– Ну, зачем ты взял лошадь? Глупый, глупый! Мне хочется как можно дольше, вечно быть с тобой, любимый, родной мой! Неужели ты не видишь не чувствуешь, что я люблю тебя. Полюбила тотчас и с тех пор, как впервые увидела, думаю только о тебе! – мысленно говорила она Пенегину и вдруг неожиданно даже для самой себя произнесла:
– А хотите чаю, Григорий Максимович?
После чего внутренне сжалась, подумав: «Если ответ будет отрицательный, я никогда более не смогу принять его ухаживания. Мне будет стыдно смотреть в его глаза. Он может подумать, что я навязываюсь, что я легкомысленная женщина. – И так же мысленно крикнула. – Я не хочу этого! Не хочу!»
– Не откажусь, – посмотрев на Раису Николаевну и увидев в её глазах смущение, вкупе с ожиданием чего-то таинственного, проговорил Пенегин и внутренне спокойно вздохнул от мысли, что был принят её душой и сердцем так легко и просто.
На следующий день князь Пенегин повёл с дочерью разговор на трудную для себя тему. Волнуясь, поймёт ли его дочь, открылся ей в своих чувствах к Раисе Николаевне и спросил:
– Как ты смотришь, милая, если Раиса Николаевна будет жить с нами?
– В каком положении? – спросила она отца.
– Если ты не против… моей женой.
– Это неожиданно! Я не могу немедленно ответить. Прости, папа, мне нужно подумать.
Через неделю Лариса сказала «да», и уже в первых числах июля князь обвенчался с Раисой Николаевной.
Лариса приняла мачеху спокойно, но настороженно. Раиса Николаевна не вызвала в ней неприязнь, но приход в семью нового человека беспокоил её возможным изменением устоявшейся жизни. Но более всего её тревожило, что отец отгородится от неё, и всё своё свободное время будет отдавать новой жене, а не ей, как это было обычно.
– Что ж, пусть будет так! Я сама дала согласие на его брак, и теперь ради его счастья не имею права быть занудой, это оскорбит его и не достойно меня – его дочери, дочери князя. Я приняла Раису Николаевну в наш дом, и постараюсь быть добра с ней. Отрицание её значило бы, что я не люблю отца, не желаю ему счастья, и являюсь легкомысленной девчонкой, необдуманно давшей тот ответ, который он ждал, – говорила она, приглядываясь к новому члену семьи. – Она теперь в моей семье и я обязана принять это не просто как состоявшийся факт, а с достоинством, без внутреннего сопротивления, которое, сознаюсь, всё-таки во мне есть.
Шло время, с течением которого Лариса стала находить, что Раиса Николаевна приятная женщина, – интересный собеседник и легка в общении, – это влекло её к ней, одиночество томило. Со входом нового человека в её жизнь, часы одиночества сокращались и уже через месяц Лариса не могла представить себя без подруги, какой стала для неё Раиса Николаевна. Тревожило лишь то, что отец станет больше уделять внимания своей новой жене, а не ей – дочери, но вышло всё наоборот. Князь Пенегин стал реже задерживаться на службе и больше времени уделять семье, что более сплотило её и дало понимание Ларисе, что в доме появился не просто новый член семьи, а хороший человек. А в общении с Раисой Николаевной Лариса стала находить не только её саму, открывающуюся день ото дня, но и в себе нечто новое, что снимало прежнюю скованность и неуверенность, появившиеся после смерти матери. Это новое чувство лёгкости и раскованности стало неудержимо влечь к Раисе Николаевне, она стала называть её Раисой, как подругу, и как к хорошей подруге проникаться доверием.
– Маменька, милая маменька! Мне так не хватает тебя, а Раиса стала мне доброй подругой, она понимает меня, как когда-то понимала меня ты. Мне с ней легко, как когда-то было с тобой! – говорила Лариса, и слёзы струйками катили из её глаз. – Прости меня! Я никогда не забуду тебя! И папа помнит тебя. Твоя фотография стоит на его рабочем столе, а твой большой портрет висит в гостиной, рядом с ним и большая фотография, где мы все втроём, правда, я там ещё маленькая, а сейчас… сейчас я уже взрослая… но ты видишь это, я знаю, ты видишь меня. И мне от этого хорошо!
– У тебя, верно, было много подруг в Петербурге? – не отрываясь от вышивки очередного узора, спросила Ларису Раиса Николаевна. – А мне как-то не довелось быть в столице. Для моей семьи поездки по городам были непозволительной роскошью. Я же из бедной, хотя и дворянской семьи. Благо, что родители смогли дать образование, и на этом спасибо, а сестре… нас было двое у родителей, было намного сложнее, чем мне… – Раиса Николаевна, очевидно, хотела что-то ещё добавить к своим словам, но, немного помолчав, перевела разговор на другую тему. – А как у тебя сложилось с Анной и Галиной? Как-то ты сказала, что они очень дружны. А к тебе какие выказывают чувства?
– С ними легко, а в Петербурге… У меня были подруги, но… – Лариса задумчиво посмотрела в окно, – только я их оттолкнула от себя. Так вышло, – с сожалением в голосе ответила Лариса. – Всё как-то перевернулось в моей жизни после гибели мамы, я замкнулась в себе. Папа мне говорил, что надо раскрепоститься, иначе я заболею, но я не могла. Я очень тосковала по маме. И эта боль до сих пор во мне.
Раиса Николаевна насторожилась.
– Нет, нет! – повернувшись к ней лицом и увидев её настороженный взгляд, улыбнулась Лариса. – К вам, точнее, к отношению между вами и папой, это не относится. Вы прекрасная женщина. Папа вас любит, я это вижу, а это сейчас самое главное для меня. Я не хочу доставлять боль дорогому мне человеку. Он выбрал вас, и я это приняла. Хотя первоначально, сознаюсь, мне было как-то не по себе. Папа, я и вдруг чужая женщина, но со временем я поняла, что не имею права быть эгоисткой, я должна заботиться о папе, и если ему с вами хорошо, значит, и мне должно быть хорошо. Вы стали мне не чужой, а подругой. Вы не против, что в последнее время я обращаюсь к вам только по имени. И если можно давайте на «ты»
– Меня это радует, милая Лариса! Сейчас мне много легче, чем даже минуту назад. На «ты» – это даже здо́рово! Так мы много ближе! А, между прочим, я чем-то похожа на тебя. Ты замкнулась в себе после гибели твоей матери, и стала считать себя всеми покинутой и одинокой, а я поникла душой после гибели моих родителей. У тебя был и есть отец, он любит тебя, а я, по сути, была одинока всегда, но об этом как-нибудь в другой раз. Какой прекрасный сегодня день! – бросив взгляд в окно. – Чудесная погода, а мы о грустном.
– Пожалуй, ты права, Раиса. Только, сознаюсь, я до сих пор не могу простить того шофёра, и мне, кажется, никогда не прощу.
– Милая девочка, если на всё реагировать эмоциональным и внутренним душевным всплеском, – переживаниями и слезами, хуже всего необдуманными действиями, то не только не хватит никаких нервов и физических сил, можно сгореть, как восковая свеча. Конечно, мы люди, а не бездушные бревна, нас тяжело ранит всякая несправедливость и мы не безразличны к чужой боли, тем более к боли родных нам людей, но бурно реагировать на всякую несправедливость и поддаваться своим эмоциям это верх безрассудства. А уж изливать негатив своей души, – выплескивать на людей поток оскорблений, жаждать им травм и смерти, это вообще недопустимо для человека здравого ума, так как каждое такое излияние и пожелание непременно возвращается к тому, кто желает другому зла.
Как-то, будучи ещё совсем юной и летающей в розовых облаках девочкой, я шла со своей подругой из гимназии. Прекрасно помню тот ясный тёплый майский день, – на шелковистой траве проснулись одуванчики, распустили серёжки берёзы и тополя, люди, скинув зимние шубы, облачились в лёгкие одежды, – весело и празднично на душе, но только не у моей подруги. Её кто-то обидел, и она очень негодовала, весь путь до своего дома громко кого-то проклинала, желала ему всяческих бед и неудач. Я говорила ей, что так нельзя. Говорила, что надо посмотреть на себя со стороны, разобраться в самой себе, понять, может быть, тот человек вовсе не так и плох и не обижал её, а просто высказал всю правду о ней.
– Какую правду! – прокричала она. – То, что я взяла у неё ленту и не отдала? Обеднела, прям! Велика беда… лента.
– Но если она тебе не нужна, зачем же ты взяла у неё?
– Я вовсе и не брала без спроса, а попросила посмотреть, а потом забыла отдать, – ответила она.
– Забыла, бывает, но когда она напомнила тебе о ней, надо было сразу же возвратить, – сказала я.
– Вот ещё… С чего бы это? Она мне понравилась. Она такая шёлковая и новая, – прикрыла от умиления глаза подруга, – а у неё ещё была одна, вот. И вообще, пусть она провалится со своей лентой, жадина! Не отдам и всё! – негодуя, проговорила она и топнула своей ножкой. Миг и она провалилась под землю. Благо, у меня в то время отстегнулся ремешок от туфельки, и я остановилась, чтобы застегнуть его, иначе провалилась бы вместе с ней. Потом выяснилось, что подземные воды размыли грунт, и полотно дороги в этом месте стало очень тонким. Подруга утонула.
– Раиса, неужели ты никогда-никогда за всю свою жизнь никому не желала чего-нибудь плохого? Вот мне, кажется, что такого никак не может быть. Бывает, не хочешь, а в сердца́х само собой вырывается. Вот и того шофёра, что наехал на маму, хотя его и оправдали, я ни за что и никогда не прощу. Вот не верю я, что нельзя было избежать наезда. Не верю и всё тут! И всё же, не прощая его, я больше не буду желать ему зла. Я больше вообще никому не буду желать зла, – задумчиво проговорила Лариса, прямо посмотрев в глаза Раисы.
– Вот и правильно, моя милая девочка! – ответила Раиса Николаевна, отложила в сторону вышивку, подошла к Ларисе и прижала её голову к себе. – Правильно, ты всё правильно решила, милая! Помни свою маму, помни её светлый образ, а того человека, как мне думается, тебе надо простить. Не надо носить в своей душе злость к нему. Жизнь и так очень сложна, и не надо её омрачать грустными воспоминаниями и ненавистью. – Немного помолчав, задумчиво и с некоторой тоской об ушедших днях произнесла. – Быстро летит время, – девочка, девушка и вот уже женщина. А на твой вопрос, было ли во мне желание кому-либо «насолить», отвечаю – было, но я поборола себя и простила.
Отложив пяльцы в сторону, Раиса Николаевна перевела взгляд своих задумчивых глаз на окно, немного помолчала и, дрогнув губами, вероятно, от встревоживших душу воспоминаний, глубоко вздохнула и, повернувшись лицом к Ларисе, произнесла: