Честь имею. Россия. Честь. Слава
- -
- 100%
- +
– А мошь всё-таки Зоюшка… голуба разнесчастная! Нельзя ей сейчас здеся, ховаться надо. Пётр обещался сегодня приехать, вот пусть её с собой и заберёт, а там сховает где-нибудь.
Протяжно скрипя, впуская в жарко натопленную прихожую тонкую струйку холодного воздуха, открылась толстая сосновая входная дверь, и на пороге её появилась Ольга. Поздоровавшись с хозяйкой дома, сняла с себя пальто и направилась в гостиную комнату.
– А я гадаю, кто бы это мог быть, – приподнимаясь со скамейки и тревожно всматриваясь в гостью, проговорила Серафима Евгеньевна. – Проходи, проходи, Олюшка! Чай с пирожками пить будем, с калиной. Не нонешние, со вчерашнего дня остались, но мягкие ещё. А чего им сделается? В кастрюльке, чай, лежали, не в сенцах. Морозно нынче в сенцах-то. А и то хорошо, поздняя нонче зима. В другие года, бывало, в сентябре так завьюжит, что не приведи Господи, ни зги не видать. А сегодня-то как? Околела поди, погода-то с ночи закуролесила. Окошко, вон, – кивнула на окно, – снег облепил, скрозь него ничего не видно, одна щёлочка маленькая осталась. Я и тебя не разглядела. Вижу, кто-то пришёл, а кто не пойму. А ты проходи, Олюшка, на стульчик-то садись. У меня и кипяточек есть, и травки ароматные в заварнике заварила. Душистый чай для здоровья полезный, – вздохнула. – Зоюшку жду. Как ушла из дому, так и не воротилась ещё. Ты не знаешь, где она? Не дай Бог, ежели к ём пошла, к этим иродам. Самую могут заарестовать. Петенька как, не знаешь? Батька твой чего сказывает? – Говорила и боялась спросить у Ольги, с какой вестью пришла. С доброй или худой. – Вот здесь садить, на стульчик.
– Я ненадолго, баб Сима. Пришла сказать, чтобы не переживали за Зою, дома она у нас. А о Петеньке пока ничего не известно. Реваз сказал, что выяснит всё и примет меры к его освобождению.
– Вот и славно, а то я вся испереживалась за них горемычных. А оно и правильно решили, нельзя Зоюшке здесь. Сынок Петенька сегодня обещался приехать, вот и отправлю её вместе с ним. Да ты чего стоишь-то, Олюшка, садись за стол. Пирожки с чаем будем кушать, и я с тобой покушаю… первый раз за сегодня. Сижу вот, жду, когда, кто придёт. А тут и ты пришла. Слава тебе, Господи! – перекрестилась. – А то сердце щемит. Ну, теперь спокойше будет.
– Решили мы все вместе, что и я с ней поеду в Старую Барду, – тщательно пережёвывая пирожок и выплёвывая косточки калины, говорила Ольга. – Под двойной охраной, Петра Ивановича и моей. Так Зое и всем нам спокойнее будет. Как-никак я всё-таки в крайкоме партии работаю, не тронут. Подруга она моя самая, – на секунду умолкла, – любимая. Что уж тут делить, одна у нас беда. Я уже и командировку в Бийск оформила. Погощу у дяди Пети с недельку. Обустроим Зою, тогда и домой можно.
– Вот и славно, Олюшка! Вот и славно! Зоюшка-то знала, что не оставите в беде. Сразу и пошла к вам, – Серафима Евгеньевна тяжело и с придыхом вздохнула. – Что-то сердце щемить стало. Подумываю к сыночку перебраться. Тяжело здеся одной стало, пусто. А дом внучку отдам, Володеньке, нечего ему с семьёй на казённых метрах жить. Родной дом есть, дедовский, мужа моего, значит, деда его родного. Свой-то дом Петенька сынок какой-то врачихе отдал, да оно и правильно, что ему пустовать-то было, внучек-то ещё при батьке в селе жил, кто ж знал, что в Барнаул переберётся, а так пригляд за ним постоянный. А ты ешь, ешь, голуба моя ласковая, ешь пирожки, Олюшка, твои любимые. И Зоюшка очень любит их. Ты когда домой-то пойдёшь не забудь взять, пусть все угостятся. Я много спекла. Всем хватит… и на дорогу останется, а мало будет, ещё спеку, не велика работа. Мне даже в радость.
Широко распахнулась входная дверь.
– Околел, пока с вокзала добрался. Здрасте всем вам! Маменька родная и тебе Олюшка. А где зять мой разлюбезный? Куда это он сховался? И Зоюшка?.. – Пётр Иванович остановился на полуслове, увидев в глазах матери непонятную тревогу и вдруг выступившие слёзы.
– Горе у нас, сыночек, – выйдя из-за стола и подойдя к сыну, проговорила Серафима Евгеньевна.
В голове Петра Ивановича пролетело сразу несколько мыслей:
– Что-то с сыном Владимиром и его семьёй! Хотя нет, Оля здесь. Значит, что-то с Ларисой или Ревазом? Но тогда бы Ольга была у себя дома. А где племянник, – Пётр Леонидович? И где Зоя? Неужели что-то с ними?!
– С Зоюшкой всё хорошо, она у Ларисы дома, – поняв мысли сына, ответила Серафима Евгеньевна. – Вот Оленька пришла сообщить, что у них задержится. Да, ты раздевайся, сынок, за стол садись. За чаем всё и обскажем, а потом к тебе будет просьба.
Усиливающийся ветер с надрывом бил в стены домов окраиной части города «Старый базар». Нёс по её улицам заунывный скрип чьей-то сорванной с вертушки двери, хрипло выл в подворотнях и торжествующе хлопал ставнями какого-то дома.
– Правильно решили. Нельзя Зое оставаться здесь. Знаю не понаслышке, что творят эти, – ткнул большим пальцем правой руки за спину. – У меня ей спокойнее будет.
– Дядя Петя, а может быть Зое фамилию какую-нибудь другую взять? Временно, конечно. Правда с другой фамилией она уже не сможет работать врачом, но зато убережёт себя от этих… – Ольга, как и Пётр Иванович минутой ранее, ткнула за спину большим пальцем руки.
– Поглядим, как оно будет лучше. Когда решили уезжать?
– Сегодня, на вечернем поезде, – ответила Ольга.
– Сегодня, говоришь, – Пётр Иванович потёр подбородок. – Сегодня, – задумчиво. – Ну, что ж… Сегодня, так сегодня. И ты, мама, тоже собирайся. Нечего тут одной зиму куковать.
– А я, сынок, хотела тебя просить об этом. А дом внучку Володеньке передам. В леднике и мясо, и рыба, и засол разный. Семье его на весь год хватит. И пригляд будет за домом родным. Так по наследству и будет переходить. Добрый дом поставил отец твой, сынок, муж мой Иван. Крепкий дом.
– Крепкий, мама, крепкий! – ответил Пётр Иванович и обратился к Ольге. – С матушкой твоей, Олюшка, я уже не увижусь сегодня. А с Ревазом Зурабовичем повстречаюсь. К сыну сходить надо, повидаться. Там и с батькой твоим свидимся. А Володьке скажу, чтобы переселялся в дедовский дом, нечего по казённым углам с семьёй мотаться. И тебя, Олюшка, проводить провожу, с Зоей поговорить надо.
– Зоя просила мундир Петечкин забрать, удостоверение личности и ордена с орденскими книжками, – поднявшись из-за стола, торопливо проговорила Ольга. – Я быстро. Подождите, дядь Петя.
– Оставь. Лишнее это. Не нужно ничего забирать. Здесь спрячем. Есть в доме потайное место, секретное и под запором хитрым, отец сделал, знал, что может пригодиться, тёплое и сухое, от печки тепло проведено. И знают о нём лишь Владимир, я и матушка моя, – Пётр Иванович посмотрел на мать и она, кивнув головой, не только подтвердила слова сына, но и дала этим разрешение на открытие Ольги семейного секрета.
Юная дева зима пустилась в пляс. Распушив свой пышный белый подол, закружила по приобским улицам старого город. Ветер забияка заразился девичьим задором подруги зимы и вплёл в её пляску звонкие мажорные ноты. Протяжно загудели провисшие электрические провода на столбах. Лишь телеграфные провода были безучастны к забавам ветра и рождающейся зимы, они несли в себе чью-то жизнь и чью-то смерть.
Молодая вьюга хозяйничала в городе.
Глава 5. Протокол Особого совещания
Молчаливы дневные улицы города. Не плывут по ним голоса людей, не слышно даже лая собак. Редкие прохожие идут молча, низко опустив голову, а навстречу им, и обгоняя, беспрерывно сигналя, мчатся автомобили, грузовые и легковые, большей частью служебные, везущие в недрах своих очень важных людей и народно-хозяйственные грузы.
Тяжёлая городская атмосфера заволокла Барнаул, и высокое общественное напряжение захватило его. Тихи рабочие окраины, молчалив центральный проспект имени Ленина. Лишь изредка шинами прошелестит по нему автомобиль и пройдёт телега с унылым ездовым. И снова тишина. Но что это? Где, откуда льётся песня?
Пётр Леонидович прислушался.
– Мужики забавляются, – улыбнулся и тотчас сжал кулаки от боли, пронзившей тело. – Болят! Все кости. Крепко отделал!
Невзирая на вьюгу, распахнув полы пальто, два подвыпивших мужика пели оду зиме.
Вдоль по улице метелица метёт,Скоро все она дороги заметёт.Ой, жги-жги, жги-говори,Скоро все она дороги заметёт.Запряжём – ка мы в сани лошадей,В лес поедем за дровами поскорей.Ой, жги-жги, жги-говори,В лес поедем за дровами поскорей.– Хорошо поют, звонко! Как там Зоюшка? Владимир сказал, что забрал её Пётр Иванович к себе в Старую Барду. Нельзя ей здесь. А там мой отец… Поможет! И Пётр Иванович не останется в стороне. Там ей будет спокойнее. Ежели неладное почувствуют, укроют, ни одна живая душа не сыщет. И с какой это радости они поют? Интересно, кто же оговорил меня? Командир артиллерийской батареи капитан Егоров? – Пётр Леонидович потёр повязку на лбу. – Чешется! Будь он неладен! Вот отделал, так отделал. Зверьё трусливое! Новую затянули. Мою любимую, «Дальневосточную».
Идет страна походкою машинной,Гремят стальные четкие станки,Но если надо – выстроим щетинойБывалые, упрямые штыки.Вслушиваясь в песню, вливающуюся с улицы в палату, стал машинально подпевать певцам.
Стоим на страже всегда, всегда,Но если скажет Страна Труда,Прицелом точным врагу в упор —Дальневосточная, даёшь отпор!Краснознамённая, смелее в бой!Полки придут и с севера, и с юга,С донецких шахт и забайкальских сел,Свою винтовку – верную подругу —Опять возьмет ударный комсомол.Дальневосточная – опора прочная,Союз растет, растет непобедим.Что нашей кровью, кровью завоевано,Мы никогда врагу не отдадим.– И всё же, кто враг? Кто оговорил меня? Капитан Егоров вряд ли, не тот он человек, чтобы служебное мешать с личным. Ну, поругал его за неумелые действия во время учений, но зато в бою на Халхин-Голе отличился. Если бы не его умелые действия по отражению атаки японцев, туго пришлось бы полку. И ведь какой молодец.
Заняв позицию и не успев развернуться, батарея подверглась артиллерийскому обстрелу врага. Не имея возможности далее оставаться на месте, решил сменить позицию. Все орудия быстро отъехали на новое место, указанное им, но передок одного был в стороне и подъехать никак не мог. Егоров рассказывал после боя, что оставить пушку на месте, значит, потерять её. Приказал расчёту своими усилиями прокатить её метров на двадцать, и уже там подцепить к подошедшему к ней передку. Орудие было не только спасено, но и на новой позиции уничтожило два японских танка вместе с их экипажами. Молодчина комбат!
Нам не забыть стальной и грозной силы,Когда дышала гибелью земля,Когда луганский слесарь ВорошиловВодил полки по скошенным полям.Дальневосточная – опора прочная —Встречает яростью войну.Она хранит, хранит рукой железноюСвою рабочую страну.Маршал Блюхер Василий Константинович? Но он был арестован год назад, 22 октября, и уже через 19 дней умер, девятого ноября. Год прошёл с того времени, и с лишком. Если бы он тогда оговорил меня, то год назад бы и арестовали. Нет, не маршал. Честный он человек. Его самого кто-то оговорил. Не берусь утверждать, но не понравился мне Жуков Георгий Константинович, грубый человек, разговаривать спокойно не умеет, кричит, маршалу Блюхеру перечил, указывал, как будто он командующий Дальневосточным фронтом, а не Василий Константинович. Хотя… как сказать, кричит – это ещё не доказательство. Умер человек и что только не стали говорить о нём: авантюрист, иностранный разведчик, ротмистр австро-венгерской армии граф Фердинанд фон Гален. Якобы в 1915 году попал он в русский плен и взял фамилию Василий Блюхер, без вести пропавшего младшего унтер-офицера, кавалера Георгиевской медали. А вот интересно, где в таком случае этот граф научился говорить по-русски и без акцента, даже мат русский чётко произносил. Глупость, кто-то умышленно возвёл на него поклёп, и вот это и есть настоящий враг нашей Красной Армии и Советского союза! Но кто он? В голове Петра Леонидовича мелькнула мысль, что кто-то на самом верху, кто приближен к Сталину, кто сильно замаран, льёт грязь на офицеров Красной Армии, чтобы обелить себя.
Фашизм! По Европе идёт фашизм! Неужели кто-то из фашистской когорты прорвался в Генеральный штаб, и уничтожает цвет нашей армии. Из пяти маршалов Советского союза осталось только два, Ворошилов и Будённый. Тухачевского, Егорова, Блюхера устранили, расстреляли. Потом принялись за комдивов, комбригов, сейчас за комполков! Значит, германцы готовятся к войне с нами и подтверждение этому оголение Красной Армии от комсостава.
Нам не забыть победы и уроны,Степной огонь, свинцовую пургу,Нам не забыть твоих побед, Буденный,Лихой удар по злобному врагу.Патриотические песни… Только не помогут песенки, если у солдата не будет командира. Не с песней идут в бой, а с криком «Ура!». Чувствую, тяжело нам придётся в первые месяцы войны. Ох, и тяжело! – задумчиво произнёс избитый, порезанный орденоносец подполковник Парфёнов. – Хотя, конечно, наша армия сильна, что уж тут говорить, любого врага разобьём максимум за полгода, но шапкозакидательство надо прекращать. А я тут, и неизвестно когда выпустят. И в отпуск отправили долгосрочный, а это всё равно, что уволили вчистую.
***
Карелина Анастасия Степановна, лечащий врач Парфёнова, оторвавшись от заполнения истории болезней своих пациентов, вслушивалась в песню о Красной Армии и мысленно перебирала страницы своей жизни. Часто тяжело вздыхала, изредка утирала вдруг выступившие в глазах слёзы, затем улыбалась чему-то приятному.
– Как хитро всё обставили эти советские композиторы. Взяли музыку из старинных русских романсов, танцевальную и наполнили её эмоционально открытыми, не лишенными чувствительности, стихами. Соединили всё с ритмами походного марша и, пожалуйста – гимн армии. Танцуй, маршируй, не хочу!
Ишь, как, изверги, избили Петра, а похож на отца, вылитый Леонид Самойлович. Сгубили, «людоеды», такого человека, героя германской войны, полковника. Не знаешь ты, Петя, и никогда не узнаешь, что многое, очень многое связывает меня с твоим отцом. Собственно, даже не меня одну, а и Ларису Григорьевну Свиридову, – княгиню Пенегину, князя Абуладзе Шота, он же Магалтадзе Реваз Зурабович. И я когда-то была беззаботной девчонкой, не Карелиной, а Галиной Николаевной, по мужу Холмогоровой; расстреляли красные бандиты мужа Петра, офицера русской армии, героя войны с германцем, а меня отправили в трудовой лагерь «Чистюнька».
Жуткое место Чистюньский ОЛП. Заключённых расстреливают за малейшую провинность, старики и больные умирают от голода, хотя лагерь сельскохозяйственный. Заключённые живут в землянках среди клопов и вшей.
Всех сгоняют в «Чистюньки», со всего Советского Союза, в основном кулаков и сельскохозяйственных специалистов. Конечно, есть и политические, и социально чуждые элементы, осужденные по статье 38, и осужденные за срыв хлебозаготовок, – «за колоски».
Особенно трудно там женщинам, не принадлежавшим к преступному миру, подвергаются групповому изнасилованию начальниками, охранниками и уголовниками. Многие после этого перестают ценить себя как женщину, воспринимают себя как машину для мужских утех и продаются за хлеб, а кто был молод и красив, отдаются «под защиту» какого-нибудь лагерного начальника.
Мне повезло, уберёг от охранников бывший денщик мужа, Олег Ефимович Елохин, дослужившийся в советские годы до должности заместителя начальника ОЛП «Чистюньки».
При первой встрече на этапе, будучи начальником конвоя, Елохин сразу узнал меня, так как неоднократно был в доме у нас, у своего командира, и сидел с нами за одним столом.
Хороший человек. Ничего плохого про него сказать не могу. Не замечала за ним ничего худого. Определил меня начальником медицинского пункта лагеря. А через некоторое время, вроде бы через месяц… Да, через полтора, хорошо запомнила тот день, за неделю до праздника Октября, расконвоировал и определил место проживания вне лагеря у одинокой доброй старушки Исаевой. Клавдия Яковлевна с радостью приняла меня в дом, а после того, как узнала, что я политическая, стала называть дочерью. А я и не противилась этому, сама стала называть её мама Клава. А потом прознала, дочь её тоже была арестована, и сгинула на этапе. Вот и приняла меня мама Клава своей дочерью. А через полтора года, в июле тридцать четвёртого, в «Чистюньки» с инспекцией прибыла Лариса Григорьевна и во время проверки медицинского пункта увидела меня и сказала, чтобы молчала. Не знакомы, мол. И уже через два дня вместе с Елохиным, тоже знакомым ей ещё по Омску, помогла мне совершить побег.
Хорошая подруга Лариса, добрая, – Анастасия Степановна улыбнулась. – Тоже страсть как ненавидит Советскую власть. А за что её любить, если вон, – кивнула в сторону двери, – в палате лежит ни в чём не виновный человек. С трудом удалось вытащить с того света. Не знает Пётр, что плотно связан со всеми нами и знать ему это не нужно. Опасный человек Шота. Лишние мы все для него, только благодаря Ларисе и держимся, а так, – призадумалась, – давно бы расправился и со мной, и с Петром. Неизвестно ещё что с Леонидом Самойловичем, может быть его дело рук, устранил. Ничего о нём неизвестно, хотя Серафима Евгеньевна как-то проговорилась, что был он в её доме, а потом как в воду канул, а с ним неведомо куда пропала и Мария Ивановна, жена его. Душа женщина. Вот и приходится помалкивать, и никогда Пётр Леонидович ничего не узнает о нашей троице, – Ларисе, Шота и обо мне.
А Олег Ефимович умница мужчина. Всё обустроил чудесным образом. Документы раздобыл. И ведь надо же, буквально до этого в своём доме сгорела медсестра, ровесница мне. Сгодились её документы, и стала я Карелиной Анастасией Степановной.
Лариса Григорьевна и Реваз помогли устроиться в городскую больницу. Дом для жилья предоставил Филимонов Пётр Иванович, выехавший на новое место службы из Барнаула в село Старая Барда. Хороший человек. Что не говори, а везёт мне на хороших людей.
А в начале нового 1935 года главный врач больницы Черников Григорий Алексеевич вызвал меня к себе и сказал, чтобы принимала терапевтическое отделение.
Но я не врач, и у меня нет диплома врача, – ответила ему, а он мне:
– Вы, уважаемая Анастасия Степановна, лучше многих врачей в этой больнице. Давно наблюдаю за вами, а как хирургическая сестра вы просто незаменимы. И у меня в больнице работают не бумажки, а люди. Так что, принимайте отделение и без возражений. А диплом в наше время – это не проблема. Будет и диплом, и всё остальное.
Помню, уставилась на него, как баран на новые ворота, что он аж засмеялся и спросил, что это я так смотрю на него, а я ему так прямо и сказала, что сотрудники больницы могут поинтересоваться, почему я врач, а работала медсестрой. А он так спокойно посмотрел на меня и ответил:
– Кто будет спрашивать, отвечайте, что главврач проверял на профпригодность, поэтому не поставил сразу на должность врача. Вопросы тут же отпадут. А если кто не утихомирится, тех уже я поставлю на место. Уверяю вас, все вопросы тут же отпадут.
– А через семь месяцев Григорий Алексеевич вручил мне потрёпанный диплом об окончании медицинского института в 1927 году.
Взяла я его в руки, крепко прижала к груди и тут же расплакалась, чуть ли не навзрыд..
– Что вы, голубушка, радоваться надо, а не плакать, – приобняв меня, проговорил главврач, и как маленькую девочку стал гладить по голове. И стало мне сразу легко и спокойно. Сказала, что радуюсь, как будто заново родилась и рассказала ему трудную историю своей жизни. Он выслушал и ответил:
– Я ждал это, и в вас не ошибся. То, что вы рассказали для меня не ново, за исключением некоторых подробностей. Знаю, были вы в лагере, что врач, иначе ни о каком дипломе разговора бы не было. И врач от Бога!
– Но откуда? – удивилась я.
– Вы, конечно, на меня не обратили внимания на совещании медицинских работников в 1930 году, проходившем в Новосибирске, а вот я вас заметил. Да и как было не заметить, вы затмевали всех не только своим выступлением, но и женской красотой. И для меня большая честь работать с вами, Галина Николаевна.
При упоминании своего настоящего имени я вздрогнула и пытливо всмотрелась в Григория Алексеевича, а он, не отводя от меня глаз, сказал, что это первый и последний раз. Сказал, что больше меня так никогда не назовёт, и попросил верить ему. Сказал, что всё понимает.
И как ему можно было не верить, если он, зная обо мне всё, пошёл на такое, за что его самого бы арестовали.
А ведь для меня до сих пор загадка, где он добыл диплом и с этой новой моей фамилией. Знал бы он, что я дочь надворного советника Мирошина Николая Петровича, гласного омской городской думы. Сам-то из крестьян. Может быть, и не стал бы ничего для меня делать. Нехорошо получается. Он для меня всё, а я правду от него скрываю. А как бы хорошо было сейчас, если бы Аннушка была жива. Сестрёнка ты моя милая! Аннушка, Аннушка, сестрица дорогая, глупенькая моя, застрелилась. Было бы из-за кого. Хотя и у меня судьба не слаще, если бы не Ларисочка, так и сгнила бы в лагере, страшно вспомнить. Ну, да ладно, что уж теперь. Жива, здорова, работаю. А Григорий Алексеевич, – улыбнулась, – явно сватается. Два раза билеты в кино покупал. Смотрели кино в зале, а он мою руку держал в своей руке. Моя рука аж вспотела, горячая у него рука была. Волновался. А я и не стала упрямиться. Держит, значит приятна я ему. Любовь!.. Не знаю. Хороший он человек, а там видно будет. Одинокие мы оба. Вдвоём-то оно легче.
Готова Армия в часы ударные!Устав её всегда один:Что нашей кровью, кровью завоёваноМы никогда врагу не отдадим!– Не отдадим! – Анастасия Степановна повторила последние слова песни, льющиеся с улицы. – Время! Пора обход делать. К Петру сначала. Как он сегодня? Должно быть лучше, – приподнялась из-за стола, – одиннадцать дней уже лежит. Искалечили человека, ироды!
***
На следующий день в УНКВД по Алтайскому краю пришла телефонограмма с выпиской из Протокола Особого совещания при Народном комиссаре внутренних дел СССР от 4 декабря 1939 года.
Слушали: Дело №179/86 Парфёнова Петра Леонидовича, подполковника Красной Армии.
Постановили: Дознание по делу Парфёнова Петра Леонидовича прекратить. Из-под стражи гражданина Парфёнова П. Л. освободить за недоказательностью вредительской деятельности против СССР.
В этот же день пришёл приказ МО СССР.
Подполковнику Парфёнову Петру Леонидовичу прибыть в Генеральный штаб МО СССР, город Москва, 25 декабря 1939 года для получения предписания на дальнейшую воинскую службу.
С этими радостными вестями в палату к Петру Леонидовичу, широко раскрыв её дверь, буквально ворвался Владимир.
Подбежав к брату, Владимир обнял его и прокричал:
– Свободен, брат! Нет твоей вины ни в чём! Сняли с тебя все обвинения!
Парфёнов смотрел на Владимира и слёзы катились из его глаз.
– Свободен! – мысленно говорил Пётр. – Не виновен! Разобрались! – и громко. – Домой! Срочно домой!
– Успеешь домой, брат. Подлечись, а там и к Зоюшке своей. Не одна там. Ольга с ней. Почитай сёстры. Звонил сегодня отцу, сообщил радостную новость. А он, сказал, обрадует Зоюшку, и Ольгу, само-собой. Все за тебя переживали, дорогой ты мой брат! – сказал и крепко обнял Петра!
– Вот видишь, ждут, а я тут прохлаждаюсь, – отвечая на объятия брата объятьем, проговорил Пётр. – Нет, брат, не могу я здесь лежать, ползком, но подальше из больницы. Тяжёлые воспоминания навевают мне эти стены. А на вольном воздухе, в селе быстро на поправку пойду! Родным оно мне стало. Отлежусь с недельку и в Москву. Приказ выполнять надо. Сложно сейчас на нашей северно-западной границе. Война назревает с Финляндией. Только это между нами.
– Шесть дней уже.
– Что шесть дней? – переспросил Пётр.
– 30 ноября Советское Правительство объявило войну Финляндии. Никто уже и не скрывает. Сегодня 5 декабря, вот и считай. Шестой день идёт война с Финляндией.
– Война! – сжав кулаки, воскликнул Пётр. – Всё-таки напали на нашу страну. И не первый раз уже после октябрьской революции. Неймётся им. Нет, Владимир, не могу я здесь отлёживаться. Не имею права! – твёрдо проговорил и взмахом руки, как печатью утвердил свои слова.
Глава 6. По Чуйскому тракту
С вечера к одноэтажному зданию железнодорожного вокзала Бийска стали прибывать телеги и тарантасы, брички и коляски. Съезжались из заимок, деревень, сёл и малых городов Бийского района за сутки до прибытия пассажирского поезда «Барнаул – Бийск». Все спешили занять удобное место на небольшой привокзальной площади, и к полудню на ней уже не осталось места, где можно было бы не только удобно разместить повозку, но и притулить её хотя бы на краю.
Смолин приехал в числе первых и свою телегу установил с левой стороны здания вокзала, откуда просматривался рельсовый путь идущий со стороны Барнаула.
– Удачно остановились на площади. Удобное место! – радовал Василий Борисович.
– Очень удобное, ровное и утоптанное! – не менее отца радовался Яков. Хотя в большей мере радость его заключалась в ином. Вместе с ними приехала в Бийск Ольга, к которой он был неравнодушен, – любил с юношеских лет.