Каирские хроники хозяйки книжного магазина

Переводчик Ксения Артамонова

Научный редактор Ирина Царегородцева

Редактор Дмитрий Беломестнов

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Арт-директор Ю. Буга

Корректоры А. Кондратова, Е. Аксёнова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Д. Изотов

Фото автора на обложке Э. Мейсон

© Nadia Wassef, 2021

This edition published by arrangement with United Agents LLP and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Рамзи и Файзе, без которых ничего бы не было;

Хинд, которая слышит каждое биение моего сердца;

Зейн и Лейле. Я старалась.

Это правдивая история, хотя некоторые имена были изменены.

Пролог

В 1981 году, когда члены «Братьев-мусульман»[1] убили президента Египта Анвара Садата и к власти пришел вице-президент Хосни Мубарак, мне было семь лет. В 2011 году, когда Мубарака отстранили от власти, я занималась продажей книг, у меня было десять книжных магазинов, сто пятьдесят работников, две магистерские степени, один бывший муж (далее – Номер Один), один нынешний муж (Номер Два) и две дочери и мне было тридцать семь.

Но наша история начинается задолго до революции в Египте и серии восстаний, известной как «арабская весна». Бо́льшую часть своей жизни я прожила на Замалеке, острове на реке, протекающей через пустыню, – его координаты: 30° северной широты, 31° восточной долготы. Замалек, район на западе Каира, раскинулся посреди Нила. Согласно легенде, Каир получил свое название в честь взошедшей над ним в день его основания планеты Марс, по-арабски – ан-Наджм аль-Кахир. Арабское название Каира – аль-Кахира, то есть «покорительница».

На главной пешеходной и автомобильной дороге Замалека, улице Двадцать шестого июля, стоят две постройки под названием «многоквартирные дома "Балер"», похожие друг на друга как сестры. Их высокие потолки, внутренние дворы и лепнина на стенах свидетельствуют о былом величии. Теперь же компрессоры кондиционеров намертво вцепились в балконные ограждения, висящие провода облеплены грязью и обрывками бумажек, под палящим солнцем болтается выстиранное белье. Вся улица пестрит вывесками разных заведений: антикварная лавка «Нуби», кофейня «Чилантро», Thomas Pizza, «Банк Александрии» – и на углу книжный магазин с большим окном, Diwan – тот самый, который мы с сестрой Хинд открыли в марте 2002 года. В последующие годы мы с Хинд открыли еще шестнадцать (и закрыли шесть) филиалов по всему Египту, но каждый наш магазин повторял облик этого – нашего флагмана, нашего первенца.

Мы с Хинд задумали Diwan однажды вечером в 2001 году, за ужином с нашими старыми друзьями Зиядом, Нихал и ее теперь уже бывшим мужем Али. Кто-то задал вопрос: «Если бы вы могли делать все что угодно, чем бы вы занялись?» И мы с Хинд дали один и тот же ответ. Мы бы открыли в Каире новый книжный магазин, первый в своем роде. Незадолго до этого наш отец скончался от беспощадной болезни – бокового амиотрофического склероза. И мы обе, с ранних лет любившие чтение, искали утешение в книгах – но современных книжных магазинов в нашем городе не было. На рубеже двух тысячелетий издательское дело, дистрибуция и книготорговля в Египте находились в упадке, к которому привели десятки лет неудавшегося социализма. Начиная с правления Гамаля Абдель Насера, второго президента Египта, и потом, при Анваре Садате (третьем) и Хосни Мубараке (четвертом), государство не справлялось с резким ростом населения – и это в итоге обернулось безграмотностью, коррупцией и сворачиванием инфраструктуры. В попытках подавить инакомыслие каждый политический режим брал культурную деятельность под свой контроль. Писатели превратились в госслужащих, а бюрократия медленно и планомерно раздавила литературу. Создавалось впечатление, что в Египте не осталось тех, кому хотелось бы читать или писать. Казалось, во времена такой культурной атрофии открыть книжный магазин было практически невозможно – и вместе с тем это было совершенно необходимо. К нашему удивлению, друзей эта идея захватила не меньше, чем нас. И в тот вечер мы стали пятью партнерами по бизнесу: Зияд, Али, Нихал, Хинд и я. Потом мы несколько месяцев без устали обсуждали новый проект, налаживали связи и строили планы. А затем Хинд, Нихал и я приступили к работе. И благодаря нашему совместному труду стали назваными сестрами, тремя хозяйками Diwan.

Мы с Хинд и Нихал совершенно разные люди. Хинд – закрытая и бесконечно преданная, Нихал – высокодуховная и щедрая, а я – человек дела. Став бизнес-партнерами, мы все старались проявить в работе свои лучшие качества, хотя зачастую нам это не удавалось. Мы разделили обязанности в соответствии со своими склонностями и пристрастиями: Хинд и я лучше разбирались в книгах, а Нихал лучше налаживала контакт с людьми. Впрочем, это разделение никогда не было строгим и однозначным. Всех нас объединял язык. И все наше внимание и весь наш труд были посвящены словам. Мы гордились египетской культурой и хотели ею делиться. У нас не было бизнес-плана, не было склада, но не было и страха. Мы были смелыми из-за отсутствия опыта: мы не знали, с какими трудностями нам придется столкнуться. Мы были молодыми женщинами: мне было 27, Хинд – 30, а Нихал – 40. В следующие два десятка лет нашей троице пришлось пройти рука об руку через браки, разводы, рождения и смерти. Нам довелось испытать все тяготы ведения бизнеса в патриархальной стране: прокладывать свой путь через домогательства и дискриминацию, обхаживать деспотичных бюрократов и по ходу дела разбираться в правилах египетской цензуры.

С самого начала мы знали, что наш магазин не должен выглядеть пережитком прошлого. Все в нем должно было служить определенной цели. Каждый аспект должен был быть обоснован, начиная с названия. Однажды за обедом наша мать, Фаиза, терпеливо слушала, как мы с Хинд бьемся над этой проблемой. В конце концов устав слушать наши предложения и желая поскорее вернуться к еде, она сказала: «Диван». Она перечислила значения этого слова: собрание стихотворений на персидском и арабском языках, место встречи, гостевой дом, софа, а также титул. А «дивани» – это вид арабской каллиграфии. Помолчав немного, она добавила, что это слово к тому же читается одинаково что по-арабски, что по-английски, что по-французски. И вновь уткнулась в свою тарелку. Мы были покорены.

Вдохновленные тем, что название наконец найдено, мы обратились к Нермин Хаммам, графическому дизайнеру, также известной как Мину, за помощью в создании логотипа. Мину – всезнающая женщина с едким юмором и широкой, открывающей десны улыбкой – попросила Хинд, Нихал и меня описать Diwan так, как если бы это был живой человек. Мы сказали, что наша Diwan[2] и есть живой человек и история у нее такая:

Создание Diwan было реакцией на мир, в котором до печатного слова никому больше нет дела. Она родилась 8 марта 2002 года, в Международный женский день. Она выходит далеко за рамки того физического пространства, которое занимает. Она принимает и уважает всех, какими бы разными они ни были. Как хорошая хозяйка, она приглашает своих гостей немного задержаться в ее кафе. Она принципиально против курения: она знает, что курение в других заведениях ее страны не возбраняется, но твердо намерена стоять на своем. Ее идеалы благороднее тех, что диктует ее окружение. Она честна, но не станет наказывать воров. Она искренна и будет гнать от себя неискренних. Она не любит цифры. Ей не нравится этот мир вокруг, где все делится лишь на черное и белое, и она будет стараться изменить его с помощью книг. Она убеждена, что понятия «Север» и «Юг», «Запад» и «Восток» лишь ограничивают наше мышление, поэтому предлагает книги на арабском, английском, французском и немецком. Она сводит вместе людей и идеи.

Мину превратила наше описание в логотип. Она написала «D-I-W-A» броским черным шрифтом и добавила арабское «N». Эта последняя буква – отсылка к нун ан-нисва и нун аль-инас – придает прилагательным, глаголам и существительным значение женского рода[3]. Все слово Мину окружила ташкиль – диакритическими знаками.

Мину не только нарисовала логотип – она создала бренд, способный расти и меняться. Она открыла для Diwan пути распространения: бумажные пакеты, закладки, открытки, свечи, упаковочная бумага, ручки, карандаши и обои. На улицах Каира бумажный пакет Diwan стал символом культурного статуса. Когда в последующие годы я вдруг замечала наши пакеты на лондонских улицах или в нью-йоркском метро, это каждый раз было как удар молнии.

За два послереволюционных года, с приходом к власти «Братьев-мусульман», Каир изменился до неузнаваемости – и я стала подумывать о переезде. Это была страшно болезненная перспектива, но за время управления Diwan в послереволюционном хаосе я исчерпала все свои ресурсы. Я стала осознавать, что, оставаясь в Каире, существую только как приложение к своим магазинам. И высвободиться уже не могу. А значит, после четырнадцати лет, которые я посвятила Diwan, настал момент подвести черту – и я отказалась от должности одного из руководителей сети. После недолгого пребывания в Дубае с Номером Два я, Зейн (которой сейчас шестнадцать) и Лейла (которой сейчас четырнадцать) переехали в Лондон. Хотя я больше не управляю Diwan – мои обязанности взяла на себя Нихал, – мысленно я то и дело возвращаюсь в те годы, испытывая при этом смесь грусти и облегчения.

Хинд, родственная мне душа и моя спасительница, никогда не говорит о тех временах: воспоминаниям она предпочла молчание.

Diwan была моим признанием в любви Египту. Она была для меня составляющей – и мотивом – поиска самой себя, моего Каира и моей страны. А эта книга – мое любовное послание Diwan. Каждая ее глава рассказывает о той или иной части магазина, от кафе до отдела книг по самосовершенствованию, и о людях, которые чаще всего в нем появлялись: о коллегах, постоянных покупателях, стажерах, ворах, друзьях и той семье, которая называла Diwan своим домом. Все, кто когда-либо писал любовные послания, знают, что их цели всегда остаются недостижимыми. В них мы безуспешно пытаемся сделать нематериальное материальным. Мы стараемся избежать неминуемого финала, хотя знаем, что ничто не вечно. Мы решили, что стоит быть благодарными за отпущенное нам время – каким бы коротким оно ни оказалось.

Глава 1. Кафе

Для несведущего прохожего Diwan лишь один из череды магазинов, которые располагаются за причудливо выглядящими многоквартирными домами «Балер». На традиционной синей табличке написано: «Shari 26 Yulyu» («Улица Двадцать шестого июля»). Свою вывеску, с крупными черными буквами, мы повесили на фасад здания. Над входом в магазин нависла жакаранда, будто застывшая в покорном поклоне. Стеклянная дверь, выходящая на угол улицы, украшена современными арабо-исламскими орнаментами и снабжена длинной серебряной ручкой.

Зайдя внутрь, вы попадаете с раскаленной, забитой машинами улицы в прохладный оазис. По магазину льются мелодии арабского джаза, Умм Кульсум и Джорджа Гершвина под аккомпанемент механического жужжания кондиционеров. На мощной стене с указателями «Рекомендуем», «Бестселлеры» и «Новинки» – каскады «плавающих» полок[4], уставленных арабской и англоязычной художественной и нехудожественной литературой. Посетители могут пройти либо направо, в книжный отдел, мимо кассы и канцелярских товаров, либо налево, в отдел мультимедиа, где их ждет тщательно подобранная коллекция фильмов и музыки, жанр которых трудно определить: произведений экспериментальных и классических, восточных и западных.

На этапе подготовки к открытию Diwan я прочитала статью, где говорилось, что, войдя в книжный магазин, люди, как правило, поворачивают направо. Под влиянием этого наблюдения мы расположили книжный отдел Diwan справа. Окна здесь выходят в прилегающий дворик, а не на главную улицу, из-за чего эта часть магазина самая тихая. Лампы накаливания освещают с высоких потолков ряды полок из красного дерева с гарнитурой из матовой стали – сочетание старого и нового. Книги разделены на две категории. Слева – арабские книги, подобранные Хинд. Справа – книги на английском, моя вотчина. Свою скромную коллекцию книг на французском и немецком мы поместили в отдел мультимедиа. За ближайшей дверью расположилось кафе – сердце нашего магазина.

Продавцы-консультанты курсируют по залам в униформе Diwan: это синяя рубашка поло с бежевым логотипом, вышитым слева на груди, и бежевые брюки с зашитыми карманами – во избежание воровства. Они предлагают свою помощь, стараясь отыскать баланс между рвением и профессиональной дистанцией. У нас от персонала всегда требовалось больше усердия, чем в любом другом книжном, – особенно в первое время после открытия Diwan, когда стиль работы нашего магазина был посетителям в новинку. Их замешательство было мне понятно.

До Diwan в Египте существовало три вида книжных магазинов: магазины под не слишком квалифицированным управлением государства, магазины при конкретных издательствах и маленькие местные лавочки, где в основном продавали газеты и канцелярские товары. Государственные магазины произвели на меня самое удручающее впечатление. Будучи студенткой, я ездила на такси в центр Каира, где армяне когда-то заправляли гильдиями[5], итальянцы – универсальными магазинами, а греки – продуктовыми. Я ехала по главным улицам своего города, каждая из которых получила название в честь какого-то важного исторического события. (Улица Двадцать шестого июля раньше носила имя Фуада I, первого короля современного Египта. Она была переименована в честь того дня, когда сын Фуада, Фарук, покинул страну на своей королевской яхте в ходе революции 1952 года под предводительством Насера (сына почтового работника) и Мухаммада Нагиба, ставшего первым президентом Египта.)

Приехав в центр, я заходила в магазины, похожие, скорее, на гробницы, где теснились ряды покрытых пылью книг. Полок там было множество, а указателей – почти нисколько. В каждом из этих магазинов, казалось, работает только один человек: мужчина, потягивающий за прилавком чай и сонно шуршащий газетой. Я спрашивала какую-то книгу, и он частично всовывал босую ногу в тапку – так, что потрескавшаяся пятка оставалась снаружи. Не приглушив радио, он вставал со своего места, и в воздух поднимались частички пыли, которые до этого мирно лежали на скрипучих досках пола.

Почему эти магазины были такими ветхими? Тому есть отчасти историческое объяснение. В Египте прошлое соседствует с настоящим, часто незаметно в него вторгается и никогда полностью не исчезает. Открытие Diwan заставило нас вникнуть в историю издательского дела и книготорговли – историю, которая по-прежнему определяла ситуацию в современной индустрии. В 1798 году наполеоновская экспедиция даровала Египту два первых печатных издания, одно на арабском, другое на французском. В 1820 году Мухаммад Али, османский военачальник родом из Албании и отец современного Египта, учредил в районе Булак[6] промышленную типографию. При его правлении издательское дело стало инструментом пропаганды.

Во второй половине XIX века государство ослабило свою монополию на книгопечатание, а затем и цензуру – особенно после британской оккупации Египта 1882 года. У высших слоев общества были возможности и желание вкладывать средства в печатные медиа. К 1900 году издавался целый скоп журналов – политических, социальных и феминистских: какие-то выпускались ради просвещения, какие-то – ради выгоды, какие-то – и для того, и для другого. Газеты и периодические издания публиковали речи, манифесты и романы, последние сначала выходили по частям, а потом – целой книгой. Далее последовали несколько десятков лет успешной и плодотворной работы египетских мастеров слова.

Но после революции 1952 года все изменилось. Когда в 1956 году Насер занял пост президента (будучи единственным кандидатом в избирательном бюллетене), он запустил целый ряд политических инициатив, изменивших египетскую действительность: стало во много раз легче получить жилье, образование и медицинскую помощь; но также были лишены гражданства и депортированы множество иностранцев; был создан бюрократический аппарат на манер британского; были урезаны гражданские свободы; страна на десятки лет попала под управление военных. К началу 1960-х годов Насер обязал книжную индустрию публиковать тексты, пропагандирующие новые социалистические идеалы Египта и более широкомасштабную идею арабского национализма. Но его режиму не хватало инфраструктуры, способной воплотить этот замысел. К 1966 году издательства столкнулись с прогрессирующей убыточностью, и под девизом «по книге каждые шесть часов» они наводняли свои склады никому не нужными томами. Книги печатались на низкокачественной бумаге. Обложки были хлипкими и легко отрывались. Литературных агентов, списков бестселлеров и отделов маркетинга не существовало вовсе. О том, что такое автограф-сессия или презентация книги, никто и слыхом не слыхивал. Книги доставлялись из издательства стопками, перевязанными тесемкой так крепко, что на обложках оставались порезы, или в картонных коробках, в которых до этого перевозили пачки сигарет. Вот в таких условиях мы с Хинд и Нихал вышли на рынок. Не дрогнув, мы начали работать с этим хаосом – и против него.

Еще до того, как мы открыли магазин на Замалеке, практичная Хинд систематически отмечала и анализировала каждое возможное затруднение. Вокруг нас бушевал реформаторский оптимизм. Новое инвестиционное законодательство оживило фондовую биржу. Большое число египтян, получивших образование за рубежом, вернулось назад, исполненные решимости изменить будущее своей страны. Мы находились на рубеже художественного и культурного возрождения – несмотря на то что у нас еще не было основных современных удобств. Таких как книжные магазины.

Хинд помогла нам выплыть на этой волне, решая проблемы быстро и на ранней стадии. Она ходила по другим магазинам и издательствам; отмечала, как организована их работа, и задавала нужные вопросы. Во время таких вылазок она прикидывалась хрупкой, робкой и безобидной. Владельцы предприятий отвечали ей со скептицизмом, иногда в назидательной манере, но она оставалась невозмутимой. В разговоре с одним руководителем издательства она выяснила, что очень мало какие местные книги имеют на обложке ISBN (Международный стандартный книжный номер (англ. International Standard Book Number)). В Египте присваивать изданиям ISBN могли только государственные библиотеки, и делали они это лишь в том случае, если книга не была антиправительственной. Независимые издательства изобретательно обходили цензуру, вовсе обходясь без ISBN или «заимствуя» ISBN у опубликованных ранее книг. Порой египетские авторы издавались в других странах. Поскольку на обложках не было этого номера, в процессе выставления счетов, отправки и слежения за транспортировкой книг происходили серьезные ошибки. Составлять списки национальных бестселлеров было невозможно. Хинд приняла это чудовищное откровение со свойственной ей выдержкой. Она создала такое руководство по транслитерации имен авторов и названий книг для внесения их в нашу англоязычную компьютерную систему, которое охватывало все возможные сочетания букв. Используя ее фонетическую систему, мы смогли генерировать внутренние коды для наших арабских книг.

Затем она шагнула в область неизведанного: в данные о продажах. В книжных магазинах Египта традиционно заполняли вручную бухгалтерские книги и выдавали написанные от руки чеки. Никто точно не знал, сколько чего продает, поэтому и не умел правильно подбирать ассортимент. А те, кто все же вел учет продаж, держал его в секрете. Хинд пренебрегла этим обычаем, начав сводить все данные воедино и публиковать списки бестселлеров Diwan, что спровоцировало конкуренцию между издательствами и авторами и помогло знакомить читателей с новыми книгами. И это было только начало. Я никогда не знала, что еще Хинд замышляет, пока она с успехом не реализовывала свой план. Мы обе были убеждены в том, что лучше сначала сделать, а потом рассказать.

Чахлая каирская книготорговая индустрия воспитала два основных типа читателей: тех, кто смирился с нездоровой системой, и тех, кто, как Хинд, Нихал и я, мечтал об альтернативных вариантах. У посетителей Diwan было множество мнений и предубеждений относительно книжных магазинов. И нам нужно было уметь распознавать, а порой и рушить их установки. Бывалые читатели чувствовали себя здесь как рыба в воде: покупали новые и продавали старые книги, советовали новинки и участвовали в дискуссиях. Они лично выходили на нас, владелиц, чтобы обсудить недочеты в обслуживании клиентов и передать нам свои жалобы. Они желали, чтобы Diwan преуспевала и соответствовала собственным стандартам. Я по сей день получаю электронные письма и сообщения в соцсетях от покупателей, недовольных задержками в доставке и какими-то другими моментами. Некоторые до сих пор хотят, чтобы кто-то из партнеров-основателей лично следил за продажами.

Другие приходили к нам не с такими добрыми намерениями.

Типичный разговор происходил так. «Я хочу поговорить с владельцем», – говорил покупатель, направляясь прямиком к Нихал, Хинд или ко мне.

– Я одна из них, – отвечала Нихал или Хинд. Я всегда старалась отойти в тень и заняться каким-то внезапно возникшим срочным делом.

– Я хочу вернуть эту книгу.

– Очень жаль. С ней что-то не так?

– Я купил ее. Прочитал. Она мне не понравилась. Верните мне деньги.

Далее диалог варьировался в зависимости от того, кто выступал в роли ответчика. Нихал всегда кивала, давая покупателю понять, что внимательно его слушает. Она мягко объясняла, что Diwan не библиотека. Зачастую покупатель отвечал на это, что мы как раз таки должны работать как библиотека. Мол, культура – общественное достояние, не так ли? На этой стадии я теряла самообладание и вклинивалась в разговор, говоря, что именно из-за этих вот допотопных убеждений Египет и стал таким, как сейчас, – и только после целого ряда подобных столкновений я наконец научилась держать язык за зубами. Нихал осторожно указывала на то, что в городе достаточно государственных библиотек, способных удовлетворить потребности покупателя, и выражала сожаление, что Diwan не работает по той же модели. Если же клиент попадал на Хинд, то она, с присущей ей любовью к абсурду, вступала в пространную дискуссию, чтобы испытать на прочность логические способности своего собеседника. Сохраняя уважительный тон и стремясь выглядеть наивной, она крушила его аргументы с ловкостью опытного спорщика. Если разговор затягивался, она смотрела на часы и вежливо откланивалась. Хинд самый непунктуальный человек, которого я знаю. Но, как и в нашей матери, в ней есть спокойная безжалостность и способность вежливо избавиться от человека, до которого ей больше нет дела.

Другие посетители были добрее, хотя тоже с трудом осваивали эту неведомую территорию. Они восхищались ясностью, щепетильным вниманием к деталям, декором, штатом сотрудников, но потом упирались в тот же вопрос: почему это магазин, а не библиотека? Хинд, Нихал и я, которые всегда присутствовали в торговом зале, объясняли, что библиотека, выдающая книги бесплатно, не может покрыть расходы на аренду, зарплаты, униформу, налоги и все прочие вещи, с которыми приходится иметь дело малому бизнесу. Когда нас в очередной раз спрашивали, имеет ли Diwan отношение к инициативе госпожи Мубарак по борьбе с безграмотностью, мы отвечали, что никак не связаны с первой леди или правительством – это частное предприятие. И нам с удивлением отвечали: какой нормальный человек станет вкладывать деньги в такое убыточное дело, как книготорговля?