- -
- 100%
- +
Пройдя коротким коридором, они вошли в довольно большое ярко освещенное помещение. Света тут явно не жалели: Тимка даже не мог разглядеть собственную тень. Светильников было так много, что характерное шипение горелок казалось очень громким. Посреди зала стояла длинная лавка без спинки. Всю противоположную стену занимала черная доска. На стоящем перед ней столе лежали мел и тряпка.
— Садись, — приказал сопровождающий, указывая на лавку.
Юноша послушно сел, и на душе у него стало неспокойно. Охранник пристегнул цепь к замку на кандалах и сразу же ушел. Тимка огляделся и подумал, что вряд ли тут кто-то надолго задерживается. И лучше бы это было так: уж очень хотелось пить. Чтобы отвлечься, Тимка принялся рассматривать доску. В стертых надписях удавалось разобрать кое-какие символы, но понять, о чем шла речь, не получалось. Тогда он стал изучать помещение, но кроме пары дверей и доски глазу зацепиться было не за что. Разве что кое—где на белых стенах красовались темные разводы. «Наверное, протекла вода», — подумал он.
Но едва Тимка принялся гадать, на что похожи пятна, как дверь открылась и в зал ввели еще девять человек. Эти немолодые люди были одеты в коричневые хламиды из толстой ткани. На взгляд Тимки, такие штуки вполне могли служить и одеялами. Вновь прибывшие уселись на лавку, их пристегнули к цепям.
Открылась другая дверь, и вошел хорошо одетый человек с папкой. Положив ее на стол, он мельком оглядел рабов. Раскрыл папку и принялся аккуратно раскладывать бумаги на столе, пока вся столешница не покрылась листами. Затем, взяв мел, он начал выписывать на доске номера — те самые, что были выгравированы на браслетах. Справа от номеров появились другие данные. Писавший иногда хмурился и вчитывался в бумаги. Покончив с этим, человек встал у доски и кивнул охраннику. Тот открыл дверь и впустил пятерых разномастно одетых людей. Они встали вдоль стены.
Человек у доски подал знак. Охранник отсоединил цепь у первого раба слева и отвел его на место между столом и скамейкой. Затем осмотрел его браслет и громко продиктовал номер. Аукционист объявил: — Стартовая цена — девять.
Вот оно что — аукцион! Проводился он почти так же, как со скотиной на базаре. Люди у стены тихо посовещались, и вперед вышел человек в треугольной шляпе.
— Надо бы посмотреть, — прохрипел потенциальный покупатель.
— Разумеется, — кивнул аукционист и приказал рабу: — Раздевайся.
Раб отрицательно замотал головой. Тогда к нему подскочили охранники, содрали хламиду, спустили штаны и задрали рубаху. Голый человек трясся то ли от страха, то ли от стыда. Покупатель осмотрел его со всех сторон, проверил руки, заглянул в зубы. Тимка вспомнил, как дядя Грегор так же торговал корову: тут все было один к одному. Покупатель еще пару раз обошел раба, внимательно пригляделся к шраму на ноге, затем махнул рукой: — Следующий.
К рабу по очереди стали подходить все заинтересованные.
— Одевайся, — скомандовал аукционист, когда интерес потенциальных покупателей был удовлетворен, и сообщил: — Я начинаю торг.
Стало очень тихо. Аукционист обвел взглядом зад и объявил:
— Девять.
Тут же взметнулась рука и цена тут же поднялась на одну десятую. Торги "разогрелись", покупатель поднимали руки, сумма росла. Когда счет дошел до «одиннадцать и два», люди перестали торговаться. Человек у доски три раза хлопнул в ладоши. — Лот продан.
Победитель торгов отдал приличную стопку денег, получил раба, и охранник увел их к двери. Аукцион шел весьма активно и цены, если подразумевались золотые монеты, были весьма солидными. Десять золотых — это уже огромная сумма. Оказывается, работорговля — весьма выгодное дело.
Как ни станно, но Тимкой всерьез заинтересовался лишь один человек — неприятный тип в длинном сером плаще и грязных сапогах. Сальные волосы свисали сосульками из—под мятой широкополой шляпы. Коллеги покупателя старались держаться от него подальше. Он уже прикупил двух дешевых рабов, за которых мало кто хотел торговаться, и даже взял хромого. Но бедным покупатель точно не был: даже на "неходовой" товар он потратил внушительную. сумму.
Торг за Тимку закончился в считанные секунды. Парню даже не пришлось раздеваться донага — он лишь снял куртку и рубаху. Максимальную ставку сделал именно этот грязнуля. Его немного смутило испорченное клеймо, но аукционист что-то объяснил по бумагам. Покупатель кивнул, достал кошелек и высыпал на стол гору блестящих монет. Тимка никогда не видел столько золота. Это, как ни странно, его утешило: коль скоро рабы стоят так много, их не станут просто так уничтожать. Правда была и другая сторона. Чтобы отбить затраченные средства их заставят отрабатывать денно и ночно.
Аукционист смахнул золото в ящик стола. Новый хозяин Тимки сунул бумаги за пазуху и ощутимым тычком в спину подтолкнул своего нового раба к двери:
— Шевелись, дохляк!
При этом Тимку обдало таким «ароматом», что глаза заслезились. Стало понятно, почему от него шарахались другие. Мелькнула мысль, что этот человек — необыкновенный скупердяй, которому дядя Грегор и в подметки не годится.
На выходе охранник снял с рабов браслеты.
— Все в порядке, — кивнул он хозяину, мельком глянув в бумаги. — Проходите.
Около двери покупатель встретился с еще одним типом, но одетым почище. Они молча обменялись рукопожатиями.
— Вон тот, который хромой, — сказал покупатель, передавая бумаги.
Приятель грязнули сверил номер и кивнул:
— Хорошо, что недорого обошелся. — и кивнул .— Мы в расчете.
Но покупатель не слушал его: он вынул кандалы, замкнул их на руках Тимки и другого раба, а затем привязал к цепочке веревку. Ее, в свою очередь, намотал на кулак и прохрипел, тряхнув сальными волосами:
— Ты, мальчишка, будешь у меня зваться Тридцать восемь. А ты — Тридцать девять. Так и будет, пока не отработаете право на свое имя.
Он нетерпеливо дернул за веревку так сильно, что "покупки" едва не упали.
— В следующий раз отвечайте: «Да, хозяин». Ясно?
— Да, хозяин! — хором отозвались рабы.
— Так-то. На первый раз прощаю, но потом буду бить. И учтите, надсмотрщики тоже хлеб едят не даром — отведаете кнута, если что не так.
Когда они вышли, ледяной ветер швырнул в лицо Тимке ледяную крупу. Ноги с непривычки скользили, и однажды он упал, за что тут же получил удар ботинком по ребрам. — Привыкли к своим теплым норкам, бездельники? Кто из вас, свиней, захочет еще поваляться — получит ботинком по пятаку.
Вскоре они вышли к стоянке грузовиков. Тимка безошибочно угадал машину хозяина: крытое ржавым железом, обшарпанное чудовище. Фургон сильно раскачивался — похоже, был неисправен клапан регулировки подачи пара, из-за чаго литальтон слишком сильно разогрелся. Да и двигатель не просто пыхтел, а похрипывал.
— Лезьте внутрь, — скомандовал хозяин, распахивая заднюю дверь.
— Да, хозяин, — уныло ответили те, забираясь в холодное железное нутро.
Хлопнула дверь. Машина тронулась. В кузове не было ни окон, ни скамеек. Трясло немилосердно. Тимка нащупал широкую теплую скобу и вцепился в нее. Похоже, он прижался спиной к стенке тендера с топливом — единственному теплому месту в этом фургоне.
Ехали долго. Тимка пытался заговорить с напарником, но тот лишь процедил: — Забудь. Тебя теперь зовут Тридцать восемь и никак иначе.
Стало ясно, что напарник — раб со стажем и что доверять тут нельзя никому. Снова навалилось отчаяние. Тимка почувствовал, как слезы текут по щекам. Хорошо, что в темноте никто не видел, как плачет взрослый парень.
Глава 7
«Убоявшись ангелов Создателя, разжал Великий Дракон когти свои»
Грузовик притормозил, хлопнула дверь. Послышались шаги, а затем открылся борт, и хозяин хрипло скомандовал: — Вылазьте. — Да, хозяин, — нестройно отозвались рабы и выбрались из кузова.
После темноты свет снаружи показался ослепительным. Тимка крепко зажмурился и открыл глаза. Полегчало. Хотя, если честно, смотреть было не на что. Грузовик стоял около входа в длинный барак, сложенный из разновеликих камней. Тимка завертел головой, но ничего не увидел, кроме серой пелены. Все из-за проклятых льдинок, что беспрерывно сыпались с неба.
Хозяин вошел внутрь и вскоре вернулся с каким-то свирепым громилой, одетым во все черное. Человек держал в могучей ручище какую-то палку.
— Вот тебе двое новичков, Стас. Сопляка зовут Тридцать восемь, а того, что постарше — Тридцать девять. Покажи им местные достопримечательности, но так, чтобы завтра на работу смогли выйти. Тридцать восьмой, по крайней мере, просто необходим, сам понимаешь.
— Дракону скормим, помню, — тот, кого назвали Стасом, коротко хохотнул.
Лицо у человека, как показалось Тимке, было добродушным, даже дружелюбным. И парень улыбнулся. Стас сделал едва заметное движение рукой, в которой держал палку. Раздался свист, и юноше показалось, что его колени обвила раскаленная проволока.
— Ай! — воскликнул он, невольно присев на корточки.
— Улыбаться будешь с моего разрешения, Восьмерка, — спокойно проговорил Стас, неторопливо складывая бич.
— Понял, хозяин, — торопливо ответил Тимка, поднимаясь.
— Господин, а не хозяин, — строго поправил его Стас. — Хозяином будете звать вон того оболтуса. Это, к твоему сведению, управляющий шахтой. Ну, а я всего лишь надсмотрщик за вами, бестолочами, понятно?
— Да, господин.
Стас молча указал плетью на дверь, и новые рабы прошли в барак. Внутри их встретили тепло и сумрак: светильники едва горели. Наверное, хозяева экономили газ. Впрочем, смотреть тут все равно было не на что. Вправо и влево вдоль коридора располагались прямоугольные проемы, завешанные матерчатыми шторами.
— Ваш номер восемнадцать, — сообщил Стас, махнув сложенной плетью вправо. — Пошевеливайтесь.
Только сейчас Тимка обратил внимание, что рядом с дверями намалеваны цифры. Они пошли по коридору, внимательно приглядываясь к номерам. Дойдя до восемнадцатого, надсмотрщик остановился и отодвинул штору. За ней оказалась небольшая комната, где практически все место занимали четыре койки и небольшой столик у противоположной от входа стены, прямо под небольшим полукруглым окошком, как заметил Тимка — забранным решеткой. Парню эта деталь показалась излишней, коль скоро отсюда можно свободно выйти. Но любопытствовать на эту тему явно пока не стоило, а уж тем более выспрашивать что-то у надсмотрщика.
— Тут сегодня освободилась последняя койка, так что выбирайте себе любые. — сказал Стас, хмыкнув, и добавил, — Здесь места часто освобождаются. А пока сбрасывайте куртки и идите по коридору до конца. Там жратва.
В торце коридора находилась дверь, обитая железом. В ее центре было небольшое окошко раздачи с широким подоконником. Стас постучал в нее рукояткой бича. Окошко открылось, в нем показалась лунообразная физиономия с заплывшими глазками.
— Чего тебе? — недовольно спросил человек.
— Мне, Хомяк, ничего, а этим вот, будь добр, выдай тарелки, кружки и не забудь добавить чего-нибудь съестного.
— С чего вдруг? Посуду выдам, а так — пусть ждут смену.
— Они в восемнадцатой, Хомяк, — тихо проговорил Стас. — Им положено сразу.
У толстяка чуть дрогнули веки, он кивнул и, не задавая больше вопросов, скрылся в недрах кухни. Там он довольно долго чем-то гремел, а затем выставил в окошко поднос с посудой. Над тарелками поднимался пар, в кружках тоже что-то плескалось. То ли от голода, то ли и вправду так оно и было, но Тимке запахи, идущие от пищи, показались очень вкусными.
Первым свой поднос взял Тридцать девятый и пошел с ним в комнату. Тимка поспешил за ним. Надсмотрщик же, проводив новых рабов взглядом, остался у кухни. То ли хотел потрепаться с поваром, то ли и сам решил перехватить кусок—другой.
— Поднос вернуть не забудьте! — крикнул Хомяк, когда Тимка уже входил в комнату.
Ели молча. Собственно, во время еды и так-то не поболтаешь особо, но тут и неизвестно, как к полемике рабов отнесется надсмотрщик, если вдруг услышит. Покончив с едой, Тридцать девятый отнес оба подноса обратно, а затем они с Тимкой пошли мыть посуду. Там, в умывальнике, юноша попытался было узнать настоящее имя напарника, но схлопотал удар плетью от невесть как возникшего за спиной надсмотрщика.
— Если ты забыл — его зовут Тридцать девять. А тебя, напомню, Тридцать восемь. Для меня — Восьмерка и Девятка.
— Но я...
Свистнув, бич обвил плечи парня. Металлическая посуда, выпав из рук, с грохотом раскатилась по каменному полу. Тимка аж закашлялся от пронзительной обжигающей боли: надсмотрщик отлично умел пользоваться своим рабочим инструментом.
— Все понятно? — с добродушной ухмылкой спросил Стас, когда парень немного пришел в себя.
— Да, господин, — покорно сказал Тимка, низко наклоняя голову, чтобы как-нибудь случайно не спровоцировать надсмотрщика.
— Тогда подбери все это барахло и вали спать. Завтра будет твой первый очень долгий день. — Да, господин, — громко ответил Тимка и принялся собирать с пола посуду.
Против ожидания, заснул он практически мгновенно и не слышал, когда возвратились другие рабы. Он проснулся только тогда, когда Стас объявил подъем. Юноше показалось, что даже голос надсмотрщика теперь походил на удар бича.
Все быстро оделись и построились в коридоре, но, как заметил Тимка, без посуды. По всей видимости, завтрак тут не полагался. Надсмотрщик прошелся вдоль шеренги, оглядывая каждого раба. Дойдя до Тимки и его напарника, усмехнулся: — Ну—ну.
А когда дошел до конца шеренги, повернулся и скомандовал: — На выход.
Рабы, одетые в куртки, стали выбегать на улицу и строиться в колонну. Тимка дернулся было за своей верхней одеждой, но понял, что не успевает, и выбежал так. Холодный ветер, все так же швырявший в лицо ледяную крупу, моментально выдул из—под рубашки остатки тепла. Без куртки было совсем тоскливо, но придется потерпеть. Конечно, если шахта находилась где-то близко, то еще не страшно, а вот если далеко...
Не дожидаясь команды, колонна двинулась по дороге, что шла вдоль барака.
— Стоять! — заорал Стас, щелкая бичом. Рабы послушно остановились, но строй смешался. Происходящее явно нарушало привычный распорядок.
— Восьмерка и Девятка — быстро за куртками! — приказал надсмотрщик.
— Да, господин, — хором ответили оба и послушно сбегали в барак.
Вернувшись, они заняли места в арьергарде колонны и теперь ничем не отличались по виду от пары десятков других людей, одетых в такие же теплые серые телогрейки. Стас щелкнул бичом и скомандовал:
— Бегом марш! И нестройной колонной рабы затрусили по дороге.
Как оказалось, шахты находились довольно далеко. Колонна раза три переходила с бега на шаг, прежде чем впереди показались смутные силуэты гор. Самым странным в этом перемещении Тимке казалось то, что люди бегут сами, без понуканий. Рядом не было надсмотрщика, никто не командовал — вроде бы можно спокойно идти. Лишь только добравшись до шахты, он понял, почему они себя так вели: там, на выходе, их ждали те, кто уже закончил смену. Если же будут задерживаться одни, то вторые ответят тем же. А поскольку рабы трудились по двенадцать часов, то времени на отдых оставалось тем больше, чем раньше придет смена.
Стоя в очереди, Тимка наблюдал, как группы угрюмых, с серыми от въевшейся пыли и усталости лицами рабов выходят из подъемника, а почти такие же сменщики заполняют клеть и спускаются в шахту. Конечно, вновь прибывшие выглядели куда лучше тех, кого меняли, но во взглядах читалась точно такая же обреченность. Впереди предстояло много часов работы в подземных лабиринтах.
Тимка со своим напарником оказались в последней группе. С лязгом опустилась ржавая решетка, зашипел пар, огромные колеса лениво закрутились, и клеть, медленно набирая ход, поползла вниз. Спускались долго. Люди молчали, кто-то даже ухитрялся дремать. И хотя подъемник громко лязгал, а иногда его весьма жестко встряхивало, дремавших это не тревожило, как, собственно, и невнятный шум, интенсивность которого по мере спуска увеличивалась.
Время от времени клеть проползала мимо площадок, за которыми виднелись горизонтальные коридоры. Кое—где висели лампы, но большинство уровней были явно заброшены.
— Интересно, почему так? — пробормотал Тимка.
Получилось громко. Девятка поморщился, а люди, стоявшие в клети, и вовсе сделали вид, что ничего не слышали. Тимка подумал, что, наверное, на работе разговоры между рабами запрещены. И все оказалось именно так, даже хуже. Едва клеть остановилась и поднялась решетка, раб, первым покинувший подъемник, подскочил к надсмотрщику и что-то ему сказал. Тот кивнул головой, подошел к Тимке и хлестнул его плетью сперва по ногам, а затем наотмашь ударил по лицу рукой в жесткой кожаной перчатке. Вроде бы и размаха-то особого не было, но от удара Тимка отлетел к стене и больно ударился затылком о камень. Перед глазами поплыли яркие пятна, губы онемели, а на языке он ощутил солоноватый привкус крови.
— Здесь рабы молчат, — назидательно воздев палец, сообщил надсмотрщик. — Разрешаются только обращения к надсмотрщикам или предупреждения об опасности. Понятно?
— Да, господин, — едва шевеля распухшими губами, ответил Тимка, поднимаясь на ноги.
— Идем, будешь заниматься уборкой в караулке, — громко сказал надсмотрщик рабу—доносчику.
Судя по завистливым взглядам остальных, эта работа была редкостной удачей. Раб ушел, а колонна двинулась дальше по коридору, пока не добрела до расширения. Здесь на крюках, вбитых в щели, висела рабочая одежда и стояла обувь. Рабы уже принялись переодеваться, когда другой громила—надсмотрщик рявкнул:
— Восьмерка и Девятка — ко мне!
Тимка с напарником быстро подбежали к нему, и тот указал плетью на коридор:
— Идите туда дальше, пока не наткнетесь на рельсы. Там повернете направо, пройдете вперед до пещеры, где стоит большая машина — ваше место работы. Там все объяснят. — Надсмотрщик, зачем-то оглядев с ног до головы Тимку, с сомнением покачал головой и приказал: — Все, шустро побежали.
— Да, господин.
До поворота они двигались бегом, но, добравшись до рельсов, перешли на шаг. Тимка с напарником побрели по тускло освещенному масляными лампами коридору. Никто из них не пытался заговорить. И не потому, что тот мог рассказать надсмотрщикам о болтовне: из-за беспрерывного грохота от работавших где-то неподалеку механизмов расслышать бы ничего не получилось. К тому же температура воздуха быстро росла, становилось жарко. Сухой горячий воздух не располагал к беседе — больше хотелось пить. Тимка снял куртку и покосился на напарника, но тот так и продолжал париться в теплой одежде.
Пройдя мимо двух темных боковых тоннелей, они вышли к большому проему, за которым находилась гигантская пещера. Внизу грохотал какой-то большой механизм, не слишком, впрочем, впечатлявший по сравнению с каменными сводами и арками. Над ним поднимался плотный столб пыли. По всей видимости, это и было местом назначения.
Рядом со входом на стене висела одежда, которую, скорее всего, и имел в виду надсмотрщик. В отличие от просторных тканевых костюмов, в которые переодевались другие рабы, эти были сделаны из кожи. Кроме того, на крючках висели войлочные широкополые шляпы, отвратительно воняющие жженой шерстью, а внизу стояли ботинки на толстенной подошве. Одежда явно знавала лучшие времена: местами кожа протерлась чуть не до дыр, а кое—где покоробилась и потрескалась, словно ее чем-то прижгли. Ботинки, правда, выглядели заметно новее, но зато были тяжелыми. Поскольку выбирать не приходилось, рабы принялись быстро переодеваться и, закончив, вошли под своды ярко освещенной газовыми прожекторами пещеры.
Едва они оказались на металлическом балконе, опоясывающем каменный зал, как грохот стих. Исчез и столб пыли, поэтому теперь вся машина была видна как на ладони. Поскольку ничего похожего Тимка не встречал, то не мог даже приблизительно понять ее назначение. Башня — не башня. Какой-то дырявый барабан к ней приделан, лента конвейерная из стены идет. Еще к машине тянулись разнообразные трубопроводы, некоторые были в изоляции. Тимка решил, что это что-то вроде паропровода. Хотя — кто ж его знает...
Когда Тимка и Девятка спустились вниз и оказались рядом с машиной, то поняли, что она на самом деле просто огромна! Гора металла, можно сказать. Правда, далеко не нового, изрядно поржавевшего, но все равно — впечатляло. Сейчас, когда могучие шатуны застыли, а конвейерная лента на стреле, часть которой скрывалась в отверстии противоположной от входа стены, не двигалась, машина показалась Тимке ленивым, но хищным зверем. Наверное, все дело в возникающих где-то в недрах ржавого монстра звуках, будивших долгое эхо. Там что-то звякало, поскрипывало, коротко шипел и посвистывал пар. Бурый от ржавчины хищник до поры чутко дремал, но очень скоро проснется и отправится на поиски добычи.
— Эй, там! — донесся откуда-то сверху хриплый голос. — Вон за ресивером ступеньки, живо ползите наверх!
Железная лестница, про которую шла речь, пряталась за каким-то изрядно потертым клепаным цилиндром. По всей видимости, он и назывался ресивером. Подниматься по ней было страшновато, ибо настил местами истерся до дыр, а перила раскачивались и душераздирающе скрипели. На верхней площадке пришедших встретили двое. Одеты они были в такие же «доспехи», что и Тимка с напарником, вот только сами эти работники выглядели жутко. Лица и кисти рук людей покрывали многочисленные шрамы от ожогов, а у того, что повыше, правый глаз скрывала черная повязка. Тимка старался смотреть на лица этих людей без дрожи, но у него не очень-то получалось. Он опустил глаза и заметил, что у людей нет браслетов с номерами.
— Привет, смена! — ухмыльнулся одноглазый. А может быть, и улыбнулся. Поди угадай, что скрывают исказившие лицо шрамы. Тимка и его напарник молчали. Судя по молчанию Тридцать девятого, тот тоже заметил, что встречавшие не были рабами. По местным законам это означало, что раб обязан молчать, пока ему не разрешат говорить.
— Эй! — не унимался одноглазый. — Можете говорить свободно. Тут вы настолько близки к смерти, что нет какого-либо смысла в дурацких законах. К тому же к Дракону не сунется ни один надсмотрщик, если он в своем уме. А потом и вовсе снимете браслеты и сможете говорить сколько душе угодно.
— Толку-то от этого — чуть, — прохрипел его напарник и протянул изуродованную огнем руку, больше походившую на клешню из-за отсутствующих трех пальцев. — Давид.
Тимка осторожно пожал заскорузлую ладонь и представился:
— Тимофей.
— Тимка, значит. Молод ты еще в Тимофеях ходить. А ты? — обратился Давид к Тридцать девятому.
— Девятка, — сухо представился напарник Тимки, не подавая руки.
— Странный ты... — пожал плечами Давид, убирая руку.
Он то ли не обиделся, то ли просто не показывал вида. В конце концов, под шрамами на руках этих двоих все еще виднелись клейма, а значит, они когда-то были рабами и не могли не понимать тех, с кем общались.
— А меня Стивен зовут, Стиви, — представился одноглазый и сказал: — Что ж, Тимка, будем вас сегодня учить, как управляться с Драконом. Время самое что ни на есть удобное: и порода еще не пошла, и довольно прохладно. Походим и осмотрим механизмы. Только сначала надо от литальтновой пыли защититься. Она тут всегда и повсюду, но когда вентиляторы работают и горячо — воздух более—менее чистый, вся пыль наверху держится. Разогретый литальтон с собой все тащит. А сейчас без масок никак нельзя: пыль полетит, стоит ее только потревожить.
Они надели какие-то изрядно потрепанные маски с вытянутыми, набитыми непонятной трухой рылами и отправились в путь. Насчет прохлады Стиви, наверное, шутил. Во всяком случае, Тимка воспринял сказанное именно так. Он чувствовал, как по спине сбегают капельки пота. Давид, который, похоже, угадал реакцию новичка, уточнил: — СЕЙЧАС прохладно, а потом... будет потом.
Сперва Стивен и Давид подвели новичков к огромному черному барабану.
— Дракон работает просто: барабан начинает крутиться. Мы пускаем топливо, вон тот диск подтягивается к форсункам, и горючее воспламеняется. Затем в центр барабана сыпется с конвейера руда из дробилки, а факелы ее прожаривают. Разогретый литальтон поднимается в воздух, пустая порода через отверстия ссыпается в бункер. Теми шнеками, что внизу, она потом подается в вагонетки и уходит в отвал. Литальтон же всасывается вон в ту трубу с широким раструбом. Ваша обязанность — следить за машиной и заполнением барабана, разгребать завалы, чистить бункер ну и прочее. — Если зевнете, то придется лезть в раскаленный барабан и выгребать застрявшие камни вот этой лопатой, — сменил своего напарника Давид, указывая на шанцевый инструмент со стальным черенком. — Перчатки на руки, воду на тужурку — и в путь. Делать все надо быстро, уходить — еще быстрее, иначе вас завалит рудой.
Примерно час Тимку и Девятку вводили в курс дела, а затем завыла сирена, и наставники бросились к своим рабочим местам. Засвистел и зашипел пар, закрутились регуляторы Уатта, медленно разводя в стороны рычаги—руки с шарами на концах, могучие шатуны раскручивали перфорированный барабан. Машина лязгала, громыхала и тряслась, свистела, шипела, выбрасывала струи пара. Тимка завороженно наблюдал, как из—под диска воспламенителя посыпались искры и один за другим вспыхнули факелы. Давид приоткрыл вентиль, и пламя мощно загудело, быстро разогревая чрево барабана. Пахнуло жаром, и стало понятно, что имели в виду старожилы, говоря о прохладе.