Русская община на кавказско-черноморском побережье

I

Кавказско-черноморское побережье мы знаем по курортным местам и посадам Туапсе, Сочи, Гагры и проч., но не знаем трудовых центров побережья, не знаем, как живет поселенный русский народ – и в чем его будущее?

Побережье пережило культуры: греческую, римскую, черкесскую и в настоящее время переживает русскую. Еще в глубокой древности побережье считалось лакомым кусочком для народов, страной не только приятной по климату и роскошной растительности для дачного пребывания изнеженных патрициев, но и страной богатой и сильной по производительности и всяким естественным богатствам. Сколько остатков прежнего, отжитого величия, следов заселенности и жизни осталось и теперь еще!..

Но приступим к русской общине и культуре.

Местная война кончилась. Кавказ, а вместе с ним и побережье покорены русскими. Черкесы ушли в Турцию, оставшиеся переселены в кубанские степи под надзор казаков. Покончили свою культуру горцы, и с 60‑х годов побережье начало заселяться русскими. Интересны первые шаги поселенцев в стране для них новой, в совершенно незнакомых условиях. Они не имели понятия о местах, куда ехали, одни неволею, другие охотою, не знали, как и те, которые их посылали, как не знают до сих пор мест те, «кому ведать надлежит». Первые поселенцы были казаки-степняки тогда упраздненного шапсугского батальона, переведенного в гражданское состояние. Положение 18‑го октября 1870 года предоставляло огромные льготы для поселившихся: при общинном земельном устройстве на каждую душу мужского пола, родившуюся до 1870 г., полагалось в юрту[1] по 20 десятин, кроме одной десятины, отведенной в полную их собственность (§ 55); общинная же земля была отрезана на правах крестьян-собственников. В течение 15‑ти-летнего срока, считая с 10‑го марта 1866 года, поселенцы освобождались от воинского постоя, от всяких гербовых и канцелярских пошлин, торговать могли по одним льготным свидетельствам без платежа пошлин, могли устраивать фабрики и заводы, не подвергаясь никаким денежным сборам в казну, и наконец освобождались от платежа податей и отправления денежной и натуральной повинности.

Вот какими льготами пользовались в новом, благодатном крае первые поселенцы-казаки, которых, если они шли охотою, наделяли кроме всего еще десятидесятинными «потомственными» (в частную собственность) участками. Но этих охотников, как видно из нарезанного числа участков, было не особенно много – пришлось селить силою, причем не пренебрегали порочными по приговорам столичных обществ членами. Таким образом организовалось 12 больших станиц с двумя поселками.

Впрочем, заселение или, вернее, раздача земель производилась не только простым казакам, но и офицерам упраздненного шапсугского батальона, которые получили бесплатно в полную собственность участки земли: штаб-офицеры по 400, а обер-офицеры по 200 десятин. Полковники и генералы верстались по 1 000 десятин. Но все эти крупные землевладельцы решительно никакой сельскохозяйственной деятельности не проявили; некоторые продали задешево жалованные земли, а другие, по-видимому, ждут цен и владеют огромными лесными и береговыми площадями земель, не имея на них не только какого-нибудь хозяйства, но даже турлучной хаты для сторожа, ибо эти вельможи предоставляют охрану своих владений местным лавочникам, платя им по 100 и даже по 50 руб. жалованья в год.

Мне приходилось делать десятки верст пешком по берегу моря. Идешь, идешь – скалы да лес, и нет ни жилья, ни человека. Потом спросишь: – Чьи эти земли? – «Такого-то генерала или князя!» – Отчего же пустуют такие прекрасные береговые угодья? – «Да так, – отвечают местные жители: – прежде греки потихоньку табаком занимались, а теперь никого нет!..» Не мало земель принадлежит министерству государственных имуществ: в горах такие земли тоже пустынны, а по берегу нарезаны культурные участки в размере около 10 и более десятин, сдаваемые на льготных условиях частным лицам под высшие культуры. Но слабо прививается и двигается эта высшая культура, вследствие отсутствия дорог и, потому, дороговизны на самые необходимые предметы потребления и строительные и другие материалы. Морской путь почти не эксплоатируется для сельскохозяйственных потребностей, пароходы идут мимо селений и культурных участков и, точно издеваясь над несчастными хозяевами, идут близко, в какой-нибудь версте от берега! Кроме того, дорог перпендикулярных новороссийско-сухумскому шоссе нет, хотя прежде, при черкесах, таковые были и содержались в прочном порядке. Я лично в горах на охоте находил совершенно сохранившиеся каменные мосты, которые так заросли, что нельзя и подозревать было о их существовании, еслибы не старый, местный охотник, который мне указал эти мосты в непроходимой теперь горной глуши. Вообще, черкесы свои многочисленные горные дороги содержали хорошо, об источниках заботились чрезвычайно и лесоистреблением не занимались. Русские первые поселенцы не только не поддержали черкесской культуры, для них полезной и прямо необходимой, но уничтожили даже следы жилищ и дорог неприятеля.

Что же делали на первых порах поселенцы? Первые четыре года – ничего. Высадили их по береговым «щелям», указали им «рукой» земли и, прибавив, что все это – ваше, живите, мол, работайте и будет вам хорошо! Ни указаний, ни советов, о каких бы то ни было инструкторах не было ни речи, «ни думки». С ними вместе поселились священники и фельдшера, да еще начальники из бывших офицеров. Кругом – горы, дремучий лес и море, все незнакомые картины для степняков. Что им делать? Стали они «робить» хаты и балаганы по низменностям около речек, где никогда не селились черкесы, занимая жилищами своими возвышенности над низинами, в которых они разводили сады и разрабатывали поля. Русские, напротив, поставили хаты в самых низких местах, ниже даже уровня моря, и, разумеется, en masse заболели лихорадками. Священники и фельдшера пригодились, действительно, очень скоро: одни лечили, другие хоронили, ибо лихорадки при таких условиях выражались осложнениями, которые вели в могилу. «Много нас тогда перемерло, ох, много!» – рассказывали мне оставшиеся в живых поселенцы. – «Поверите ли, бывало, все лежим, подняться нет сил и воды некому подать… Что детей похоронили, – так и валились ребята!.. После – ничего, обтерпелись!»

Но я должен прибавить, что и теперь от лихорадок страдают главным образом первые поселенцы, старожилы, которых усадьбы находятся в ямах, между возвышенностями, среди густой, непроходимой чащи фруктовых деревьев и непременно около речки. Кое-где еще оставались черкесы, которые уводили скот у переселенцев. На первых порах бывшим казакам пришлось обороняться от горцев, иметь с ними враждебные столкновения в горах, разыскивать еще существовавшие аулы. Вот во время этих экспедиций поселенцы находили некоторые запасы зерна, оставленные невольными эмигрантами-горцами, и цветущие, великолепные фруктовые их сады.

– Что было фруктов, – рассказывали мне старожилы, – и, Боже мой! По 25 пудов и более яблок и бергамот с дерева брали… Некуда фруктов было девать!.. Возить стали в город… Это, впрочем, после, когда провиант перестали выдавать.

Первые поселенцы в течение четырех лет получали солдатский паек по 1 п. 32 ф. муки и по 8½ фунтов крупы на человека, причем полный паек считался от семилетнего возраста, а до тех пор дети все-таки получали пол-пая. Для перевозки из Кубанской области многочисленного провианта в построенные склады была организована береговая флотилия на казенные средства, существующая и поныне на ту же субсидию, но решительно ничего для населения не работающая, а служащая интересам богатейшего акционерного «Русского Общества пароходства и торговли», очень известного, как в текущей прессе, так и местным береговым жителям Черного моря, своими отрицательными отношениями. Другими словами, это Общество существует исключительно для своих акционеров, их интересов, но не для развития края, причем оно – монопольное.

Итак, поселенцы были обеспечены мукой, крупой, превосходными фруктами и рыбой, в изобилии живущей в море и речках.

– Я был грамотный, – рассказывал мне казак-переселенец, заведывающий раздачей провианта в одной из станиц, и потому был назначен по выдаче пайков. Дела было много… разные счеты и рассчеты… Бывало, в семье родится хлопец, сейчас же его батько бежит ко мне: «Пиши, – говорит, – вноси в списки едока!» – дня, ведь, не пропустит, бисов сын!

– А что, хватало пайков? не голодали поселенцы?..

– И, что вы!.. не тильки хватало, оставалось дюже… Скильки тех пайков пропивалось… Квитки можно было менять на что угодно, в магазине всякого товара было!.. горилка тоже!!..

– А что, от лихорадки в вашей станице добре помирали?

– Из 888 человек в нашей станице за два, кажется, года померло около 200 человек. Это взрослых, а детей – пропасть!..

– Много садов оставили черкесы?

– Много… хо-оррошие сады… Если бы не порубили, и по сие время фруктов хватило бы на всех!.. Теперь пооставалось мало, которые после запрета…

– Зачем же было рубить фруктовые деревья, когда кругом леса сколько угодно!?

– Зачем?! – усмехаясь, отвечал мне старожил. – А затем, что не хотелось «лезти» на дерево, чтобы сымать фрухты; а срубил, значит и собрал с лежачего дерева прямо на фуру, да и айда!.. Многие так делали!.. После, когда перестала казна паек выдавать, когда на свои средства кормиться стали, вот тогда и взялись за ум, и запрет положили, и штраф…

– Какой запрет?

– Мирской!.. – приговор, значит! Все черкесские, какие ближние, сады по дворам надельным поделили, и кто у кого фрухту чужую снимет, с того 10 р. в общество штраф… Еще бы, когда после казенного пайка нас черкесская фрухта кормить стала, и мы стали ее беречь!

– Каким же это образом?

– Очень просто! Стали возить, да и теперь возим яблоки и бергамоты в Екатеринодар и меняем на муку, пуд на пуд выходит… Когда на фрухту урожай, мы всегда с хлебом, который у нас в лавках продается по 1 р. 60 к. пуд… А какой хлеб? сами видели!..

– Да, мука не важная! – согласился я.

– Вот из-за хлеба-то мы и бьемся, и вспоминаем наши кубанские степи. В горах пшеница если и родит, – то мышь ее поест, то ливнем весной снесет… Трудно надеяться на здешние урожаи хлеба!..

– А хлеб все сеют?

– А как же!?.. известно, – все жители…

– А сады не разводят?

– Мало кто!.. Почти можно сказать, что этим не занимаются.

Считаю нелишним для характеристики первых поселенцев-казаков привести довольно оригинальный факт. Когда наступило время поселенцам стать на свои хозяйские ноги, когда пришла пора окончания выдачи казенной помощи натурой, то остроумные казаки заявили по начальству, что пшеница на горной земле совершенно не родит, а им без хлеба жить невозможно. Тогда послан был чиновник, при котором поселенцы должны были посеять выданную им пшеницу. Что же они сделали?.. Предварительно обварили зерно в кипятке, а затем посеяли. Пшеница, конечно, не родила, что им дало возможность еще год прожить на казенных хлебах, хотя их хитроумная проделка была узнана властями впоследствии. С тех пор началась самостоятельная жизнь первых поселенцев, жизнь, по правде сказать, трудная, без дорог, без близких рынков; выручали одни только черкесские фрукты, когда по осени поселенские фуры из новороссийского (нынешнего) округа тянулись в Новороссийск, а из туапсинского в Екатеринодар через горные перевалы по трудным дорогам.

Так прошло время до проведения так называемого голодного шоссе (от Новороссийска до Сухума) в 1891 году и до прибытия из России новых поселенцев, которые известны на побережье под именем новоселов. Еще черноморская губерния не организовалась, и побережье принадлежало к Кубанской области, как черноморский округ. Губерния же объявилась только в 1896 году. В то время были назначены попечители, из которых проявил некоторую деятельность М. Ф. Пенчул. Он разъезжал по станицам, раздавал для посадки деревья, но, к сожалению, из этого почти ничего не вышло, – поселяне расчищали лес и сеяли пшеницу. Фруктовые деревья садили немногие, хотя самые тонкие французские сорта принимались и шли прекрасно без всякого со стороны поселенцев ухода.

II

Конец 80‑х и начало 90‑х годов ознаменовались приливом новых поселенцев, которых при самом их первом появлении принимали в свое общество старые жители по приговорам, взимая с каждой семьи по 25 рублей. Затем местное начальство селило пришлых из России людей по приказу, селило в те же станицы казаков-старожилов.

Но эти новые поселенцы селились уже на других условиях, а именно на основании «Положения», Высочайше утвержденного, 10 марта 1866 года, причем надел производился не на душу, а на двор или семью по 30 десятин более или менее удобной земли, как пахотной, так и сенокосной. Но этих подворных наделов новоселам не отрезали, а они, поступив в общество, получали одну, две десятины под расчистку земли из-под леса. Прежде чем обделать землю под пашни, нужно было корчевать лес, а корчевка в горах – трудная, ибо на побережье крепка и почва, и растительность.

Новоселам под их усадебные места обществом указывалась земля в количестве 800 кв. сажен около жилищ староселов. Таким образом росли станицы, застраивались, и старо- и новожилы составляли одно общество, платя одинаковые мирские, но различные казенные подати. Около этого времени начальник черноморского округа, грек Никифораки, выписывал из Малой Азии и селил на побережье греков, как и русских новоселов, на основании «Положения» 10 марта 1866 г. Кроме греков, в половине 80‑х годов были поселены чехи, поляки и эстонцы. Последние, наделенные также тридцатидесятинными наделами на семью, были поселены отдельно, составляя самостоятельные земледельческие колонии, но также на условиях общинного землевладения.

Чтобы лучше уяснить читателю характер русской общины на побережье, я возьму одну из больших станиц туапсинского округа, которую я изучил детально. Тогда легко понять ту земельную неурядицу, которая ведет русскую культуру на побережье к отрицательным результатам и при которой немыслимо ждать производительного труда и более или менее стройного хозяйства, согласно местным почвенным и климатическим условиям.

Станица или селение, которое я теперь буду описывать, большое – более 200 дворов, – с населением вместе с иногородными насчитывает более 1 400 душ обоего пола, причем старожилов 548 душ, а новожилов 730 душ, остальное число жителей приходится на посторонний общине элемент: на дачников, рабочих, духовенство, полицию, лавочников и проч. Как я уже упоминал, старожилы живут в самых низких местах станицы, новожилы – ближе к морю, тоже около речки; лишь некоторые из них поставили хаты по возвышенным местам, где сравнительно сухо и вид на море великолепный, чем, впрочем, интересуется разве редкий житель селения. Степняки не любят моря и гор, причем расчищенные в горах места под посевы они называют степью.

– Где твой батько! – спросишь мальца около хаты.

– На степу! – отвечает малый или жена поселянина.

Вокруг старожильских хат растут сильные черкесские яблони и груши, которые так разрослись, что переплетаются ветвями друг с другом; некоторые ветви засохли, но хозяева не обрезают их и фруктовых деревьев не окапывают. Но удивительно: растут и дают изобильные урожаи прекрасных плодов эти полудикия черкесские деревья. Изредка встретится груша французского происхождения, тоже урожайная без ухода. Откуда? Раздавал попечитель Пенчул, посадили и растет, и «рясно» дает плоды! Одним словом, при самом беглом осмотре совершенно ясно, что сама природа создала это место для высших культур плодоводства и виноградарства, но поселяне совершенно глухи к этому и многолетними культурами не занимаются, сосредоточив все свои интересы «в степи», где пшеница и их баштаны. Вы не думайте, что это происходит от невежества и их полного непонимания собственных интересов; нет, здесь другие причины, исключительно земельные, о которых будет речь впереди.

Итак, разнородная, разнохарактерная община работает «на степи», высшими культурами не занимается. Как же распределены их земли? участками? поровну? по переделу? – решительно никакого порядка в этом общинном владении нет, нет ничего похожого на великорусское равнение общинное, и нет ничего хоть сколько-нибудь похожого на земельную справедливость.

Старожилы владеют участками большею частью близкими к селению, хотя таковые имеются и у новожилов, пришедших раньше: так что старо- и новожилы «в степи» владеют смежно, да и там дальше вместе с новожилами работают и старожилы, одним словом, владение землей мирской – смешанное, без разделения старых поселенцев от новых. Конечно, у всякого старожила в юрту имеется участок, у одного по размерам больше, у другого меньше; владеет каждый тем количеством, которое он занял и расчистил из под леса, когда земли было много вольной и когда новожилов было немного или они еще вовсе не приходили. Таким образом, у одного в пользовании 5 десятин, у другого – 10 и более, а у третьего – 3 и даже одна десятина. Это у старожилов. А у новожилов и того хуже: одни имеют в пользовании несколько десятин, другие с грехом пополам владеют по одной и по полторы десятины, а некоторые, и немало таких, не имеют вовсе надельной земли, хотя все подати сполна платят наравне с пользующимися землею. Можете себе представить мирское согласие в такой общине при таких земельных условиях, и если к этому еще прибавить, что община составлялась по времени разноплеменная: членами её и казаки-кубанцы, и крестьяне-хохлы киевской, херсонской, черниговской губерний, и великороссы орловской, курской и др., и все это вместе, одни с землей, другие без земли, хотя по «Положению» всем полагается. Но что делать, когда более или менее удобные участки заняты и остаются горы высокие, да скалы, да земля каменистая (известковая), годная для виноградников, но не для посева пшеницы.

Надо помнить, что в горном побережье ведется хозяйство степное, – в этом-то и состоит хозяйственная трагикомедия, причем такое положение вещей до тех пор будет составлять земельную характеристику побережья, пока будет существовать в горном крае степная и притом смешанная община!

В общине, которую я взял, как представительницу остальных русских селений и притом без греческого населения, – что, конечно, подбавляет путаницы и несогласия, – в этой общине всех старожилов 548 душ обоего пола и новожилов 730 душ. Старожилы, как крестьяне собственники, с 1881 года платят подати: а) земельной государственной подати и b) казенного земского (земства в черноморской губ. нет) по 3 р. 39 к. с надельной души, да мирского сбора 3 р. 49, итого 6 р. 88 к. Новожилы с каждого двора мирского сбора – такую же цифру 3 р. 49 к., земского и оброчной подати 4 р. 46 к., итого 7 р. 95 к. в год. В это же общество входят две небольшие колонии чехов и поляков, о которых я должен, спустя немного, сказать несколько слов. Колонисты поселены тоже на 30-тидесятинном наделе, как и новожилы, но податей платят больше: оброчной подати и земского сбора с двора по 7 р. 96 к. и мирского сбора 2 р. 55 к., следовательно, всего в год – 10 р. 51.

Таким образом, выходит, что подати казенные с членов одного и того же общества берутся неравные, и как это ни странно, – с тех меньше, кто пользуется землей больше. Ошибка, конечно, была в том, что старо- и новожилов селили в одну общину, а нужно было их выделять порознь, с нарезом на каждую по отдельному юрту. Немудрено, что в такой странной, разнохарактерной общине при земельных притязаниях и притом вполне законных, как со стороны старо-, так и новожилов, между ними происходят постоянные несогласия решительно по каждому вопросу, даже не касающемуся земельных наделов, ибо неравенство в пользовании последних составляет тот тяжелый кошмар, который всегда висит над русской общиной на побережье. Разделить их теперь на два юрта, разрубить пополам это хотя и нелепое, но живое тело, вряд ли целесообразно, но делать все-таки что-нибудь нужно: такую общину оставлять на побережье нельзя. Местная администрация, по-видимому, пришла к такому же выводу, ибо в прошедшем (1904) году летом были попытки разделить в земельном отношении старожилов от новожилов, разделить чертой на правую и левую сторону: по одной стороне будут жить и работать старо, а по другой новожилы. Попытки эти в общем потерпели неудачу, да и в самом деле какой это раздел, который должен повести за собой многочисленные разделы, переделы, обмены, замены земельными участками между всеми членами общины, короче сказать – коренной передел всего юрта, всей земли, как старо, так и новожительской. одни общины от такого раздела отказались; другие, разделившись направо и налево (по речке), вступили в еще более враждебные отношения, нежели были прежде, стали требовать выкупа обработанных участков, которые перешли от обработавших к неработавшим, причем первым достались участки девственные, которые нужно корчевать, т. е. тянуть мочалу опять сначала! Прибавьте ко всему, что эти земельные «Монтекки и Капулетти» между собой породнились посредством браков, что они составляют и будут составлять один мир, один приход, что все другие, кроме земельных, интересы у них общие, и что в неравных земельных правах старо- и новожилы связаны между собою на всю жизнь крепкими узами. Не это ли удивительно?

– Как же вы теперь разделитесь? – спрашиваю я у члена удивительной общины. – Что же? у вас выгон и прогон будут общие?

– Какое!! – ответил общинник. – Разные выгоны будут… начистую надо разделиться, потому – без этого нельзя нам!..

– Как же разделиться-то, когда участки ваши перемешаны, как в беспорядке шашки, – говорю я. – Вот у тебя обработанный участок, а ты получишь хмиречье[2]!..

– Пускай! – отвечает мой собеседник с отчаянием. – Пускай, лишь бы мой участок был, какой он ни на есть… Я бы, может, фрукты там посадил, или виноград, когда земля под хлеб не годится… Разделиться надо… Сколько годов ждем земли своей!..

Это говорил мне новожил. Теперь послушаем, что говорит старожил.

– У меня участок – как-раз для сада… хороший был бы сад, о, какой хороший, и я охотник заняться бы им, не для себя, а для детей выростил бы… Какой участок! и от норд-оста защищенный, а вот приходится картофель, кукурузу садить!..

– Почему?

– Как почему? – ответил он с удивлением. – При разделе, может, мой участок отойдет к другому, которому и садик мой достанется… Это не дело!.. Еслибы семье моей пошел, тогда отчего не постараться!..

– Стало-быть вы желали бы, чтобы ваш юртовой участок поступил в вашу полную собственность, и но смерти вашей перешел бы к детям по наследству?..

Старик совсем оживился.

– Еще бы не желать!.. Тогда все, и садик, и виноградничек, все можно обладить… Пускай десять, хоть пять десятин удобной земли, остальная будет неудобная, но своя, собственная, тогда – совсем другое дело!..

Другой, третий, четвертый старожители говорят то же, одним словом, так: «Пусть отдадут нам по двадцати десятин ровной земли, удобной и неудобной вместе, пусть нарежут двадцатидесятинные участки – мы сами разделим, сами и под выпас, и под прогоны отведем, и больше нам ничего не нужно!.. А теперь сами знаете, какое может быть хозяйство?!.. Самое неверное… Вот, еслибы не нагнали к нам этих новожителей… тогда – еще бы!»… Но уже при последних словах тон благодушного мечтателя быстро, при одном имени новожителя, переходит сразу в озлобленный.

Что касается новожителей, то они гораздо сговорчивее первых. В самом деле, очень многие из них не имеют ни клочка земли в юрту и живут многие годы в ожидании, прирабатывая на стороне, занимаясь плотничьим делом, пилкой леса и проч.

– Отчего же не похлопочешь об участке в юрту? – спрашиваю я такого новожителя.

– Удобных, говорят, земель нет; указывают, вон, на те горы, да что я там буду робить?!..

– Отчего же. далеко? земля негодная что-ли?..

– Да нет, земля хорошая!.. Оно, конечно, не близко… Трудная там раскорчевка!..

– Стало быть и прекрасно!.. Взять и работать!..

– Ничего бы! Вода там родниковая, хату можно поставить… Какой баштан будет!..

Вы слушаете и дивитесь.

– В чем же дело, наконец?!

– Раздел скоро будет, тогда мои труды пропадут даром… Там хоть и далеко, а раскорчеванную землю всякий возьмет… Надо правду сказать, добрая земля… и вода хорошая!

Дайте такому новоселу участок в полное владение, – он не на такой горе возьмет, не посмотрит на всю тяжесть разработки земли, он рук не положит, пока не вычистит все «хмиречье», не повалит крепких кавказских деревьев, пока вполне не устроится на своем месте. А теперь болтается, прирабатывает и ждет своего надела, своей земли, которая от него не отойдет и которая никакому переделу подлежать не будет. Что тогда он будет робить на своем участке – это покажет будущее, покажут его способности и хозяйственные соображения, хотя степняка трудно оторвать от зернового хозяйства и поставить на другую культуру, но время и местные условия сделают свое дело, а в способностях русского человека природа не обидела. Во всяком случае будущее крестьянского хозяйства на побережье, в смысле прогресса и устойчивости, никоим образом не может выразиться при условии общинного землевладения, а тем более такого, которое роковым образом создалось на побережье и которое на многие, многие годы несомненно будет тормозить развитие края и даже вредно отражаться на его будущем, что мы сейчас и постараемся доказать.