Русская община на кавказско-черноморском побережье

III

Мне возразят, что чехи, поляки, эстонцы и вообще колонисты живут и устроились на побережье недурно, и их хозяйства, если не процветают, все-таки поставлены хорошо, – а они поселены на том же юртовом (общинном) «Положении» 10 марта 1866 года, как и русские поселенцы-новожилы.

Так-то оно так, да разница огромная. Начать с того, что колонисты не внесли с собой ни малейшего понятия о юртовом землепользовании. Они пришли; положим, их было тридцать семей, и они получили, по «Положению», юрт – ровно девятьсот десятин удобной и неудобной земли. Что же они сделали на первых порах? Очень просто, – разделили землю подворно, поровну, отвели под выпас, кое-что оставили под Общественным лесом и начали работать, работать крепко, не покладая рук своих. Разве что-либо подобное сделали первые поселенцы, разве они поделили между собой участки, когда земли было много? Правда, начальство их кормило, о них заботилось, но что из этого вышло?! Чехам отвели землю и оставили их совершенно в покое, лишь бы платили подати. Действительно, за колонистами никогда не бывает недоимок, и все подати они всегда вносят ранее срока, а за русскими поселенцами, старо- и новожилами, почти всегда недоимки казенные, а из мирских они никогда не выходят, и ничтожное жалованье писарю (20 рублей в месяц) выплачивают с натугой. Чехи культивировали землю, приноравливаясь к местным условиям, и отлично доказали, что хозяйствовать на побережье можно, да еще как, а русские устраивались да устраивались и, кроме вырубки лесов на продажу, ровно ни в чем себя не проявили, кроме земельных неурядиц, а ведь и те и другие – в одних и тех же условиях; а чехи, принадлежащие, внешним образом, к тому селению, которое я имею в виду в этом очерке, – даже в худших условиях, ибо их колонии в горах, далеко от моря – и виноградная культура недоступна, да и фруктовая страдает от весенних заморозков, а у русских этого нет – все благоприятно и для виноградарства, и плодоводства.

Но послушайте, что говорил мне чех одной из этих колоний.

– Мы и несколько польских семей пришли сюда, на побережье, из Австрии в 1884 году, когда трудное житье било здесь; шоссе еще не было построено, дороги – плохия, хлеба достать и за деньги было трудно!.. Пришли мы с какими достатками?! Капиталов никаких не было, даже одёжины недоставало; кроме крепких рабочих рук, да сильного желания свободно хозяйствовать – ничего у нас не было… Ну, и бедствовали по первоначалу, сильно бедствовали!.. Стали расчищать землю, пшеницу посеяли, скотину завели, траву на семена выписали, ну, дела и пошли – и стало теперь хорошо. Вы видели мое хозяйство?.. Лошади добрые, скота довольно, все есть и денег сот семь, восемь в запасе всегда найдется. Теперь табаком почти все занимаемся – дело выгодное!..

– Стало-быть, здесь выгодно хозяйничать, землей кормиться?..

– Еще бы, – отвечал колонист, – и чем дальше, тем выгоднее будет.

– Отчего же русские плохо живут?

– Несогласия, земли своей не знают, все делятся, спорят… как это можно?! При хозяйстве спокойствие нужно, надо думать, много думать! – прибавил серьезно колонист.

Действительно, колонисты – прекрасные, разумные и вполне самостоятельные работники. В этом я убедился при подворном исследовании некоторых колоний. Они довольно скоро приспособились к местным условиям, и хозяйство ведут разное: где виноградная культура, там они занимаются виноделием, где фрукты родят, там плодоводством, а в лесных местах – скотоводством и производством молочных продуктов. На черноморском побережье лучше чешского (вообще колонистов, которых называют чехами) масла не найти, также молока, сметаны и проч.

В селении русском трудно найти бутылку хорошего молока, а масла положительно нет, и немудрено – скот худой, заморенный, без всякого ухода и постоянно на подножном корму. У чехов – наоборот, скот содержится не только хорошо, но со вниманием и несомненным знанием скотоводства. Помещения – просторные, светлые, пол деревянный – таких скотных построек не имеется ни в одной русской станице даже у самого богатого поселянина. Стойловое содержание скота в колониях продолжается в течение трех месяцев, и навоз, накопившийся в помещениях, увозится на поля. Кормится во время зимнего содержания скот отличным сеном из сеянных трав клевера, люцерны.

Понятно, молочные продукты превосходны.

Кроме того, чехи занимаются культурой табака, который считается лучшим и на рынке ценится (рубля на два пуд) выше поселянского табака. Но какая разница в количестве производимого табака колонистами и русскими? Всех плантаторов-поселян в селении, которое я описываю, при наличности более 200 дворов, 19 человек, обработывающих под табак земли около 12 десятин, а первая колония при 15 дворах и 15 плантаторах обработывает 11 десятин, а вторая колония при 14 дворах и 13‑ти плантаторах обработывает 8 десятин и 1 800 кв. саж. Разница огромная, если принять во внимание принадлежащие площади земель: русские поселенцы имеют во владении более 7 000 десятин, а каждая колония чехов 420–450 десятин.

В этом большом прибрежном русском селении, как уже по опыту доказано, виноград и фрукты родятся самого тонкого, высокого качества. Но, спрашивается, сколько хозяев этим делом занимаются, и какое количество земли под означенными культурами находится? Виноградниками – 8 человек, у которых всего заложено виноградными лозами одна десятина 1 400 кв. саж., причем культура ведется самым примитивным образом, так как крестьяне о виноградарстве, а тем более виноделии понятия никакого не имеют и научить их некому. Что касается разных инструкторов-чиновников, то, живя в течение двух лет в этом самом селении, я ни разу не видал ни одного, хотя слышал, что какой-то специалист по плодоводству или виноградарству проехал чрез селение, через которое, впрочем, проходит шоссе.

Поселяне отчасти кормятся оставшимися черкесскими садами, которые до сих пор дают чудные фрукты, всегда имеющие сбыт в Новороссийске и Екатеринодаре. Прекрасно, но сколько завели эти поселяне в течение сорокалетнего хозяйства своих собственных садов в описываемом мною типичном русском селении побережья? Всего 15 садов, занимающих площадь 3 десятины 1 650 кв. саж. Но к этому надо прибавить, что большинство деревьев в означенных садах – старые черкесские. Еще прибавлю, что преобладающими фруктами в садочках (если не черкесское яблоко и груша) являются сливы и притом мелкий, плохой сорт, так как черкесские крупные, сочные сливы уже вывелись и имеются два дерева у одного поселянина-старожила.

Но что за виноградники у некоторых старожилов?! Покончило свое существование столетнее дерево ореха недалеко от хаты хозяина, от гиганта осталась нижняя часть ствола с несколькими засохшими ветвями, по которым пущена «изабелла». Ну, не оригинальный ли виноградник?!..

Но чем же живут русские поселенцы на побережье? – спросит читатель. – Вы говорите, хлеба у них нет, а если хватает, то, слава Богу, до нового года; табаком занимаются немногие, о плодоводстве и виноградарстве и говорить нечего; остаются черкесские фрукты, которые русские меняют на хлеб… Ну, а если эти благодетельные фрукты не уродятся, тогда что?

Вот на этот вопрос я и постараюсь ответить обстоятельно.

Русские поселяне побережья или черноморской губернии занимаются продажей леса, притом в весьма солидных размерах. Торговля эта в последние годы вполне организована и лесоистребление идет, что называется, «во всю». В результате горные реки мельчают, а малые и совсем пропадают; великолепные родники горные, что так берегли и чем гордились черкесы, отходят в область предания; климат, изменяясь, становится более суровым зимой, ибо уничтожение лесов дает полный простор северо-восточным ветрам, которые без задержки теперь падают в долины и проч. Истреблением и продажей леса поселяне кормятся, уплачивают подати и живут сравнительно не дурно, нисколько не думая о разведении высших культур и вообще о приспособленном к местным условиям хозяйстве. Что думать?! Леса в горах общественного много, на наш век хватит, а после… а после хоть трава не расти! Когда-то еще разделятся, да переделятся, лес не принадлежит ни Ивану, ни Степану, руби его; изводи и давай наживаться местным своим кулакам и заезжим скупщикам, которые поселились в русских станицах под флагом мелочных лавочников.

Мне возразят: но как же рубят в таком количестве поселяне общественный лес и кто им на это дает разрешение? Как кто? Конечно, местное начальство, к которому поселяне обращаются со слезными просьбами, что хлеб не уродил, что нечем кормиться и нечем подати платить. Начальство разрешает вырубку леса по ⅛ и менее десятины на хозяина; что же, в самом деле, делать, как отказать, когда, действительно, пшеницу мышь съела, когда от засухи травы не родились и проч.? Что делать!.. рубите, православные!.. И православные рубят, рубят и возят и день, и ночь, и считают дрова кубическими саженями, продавая каждую по 12 рублей. Все это дровяное богатство, среди которого, да и по большой части, великолепные строевые дубовые экземпляры свозятся на морской берег, где складываются в штабели и приходящими парусными судами и грузовыми, пароходами грузятся и увозятся в Керчь, Мариуполь, Бердянск и другие города. С тех пор, как организовалась правильная лесная торговля на побережье, некоторые поселяне прибрежных станиц обзавелись фелюгами[3], посредством которых заработывают «добре». Кто же эти лесопромышленники и какая почва их создала? Неустойчивость общинного хозяйства на побережье и постоянная нужда в хлебе, который притом дорог, так как пароходы для экономических надобностей селений в их бухты не заходят, а все жизненные и хозяйственные продукты доставляются гужевым способом из Кубанской области, Екатеринодара, Керчи через Новороссийск.

При крайне ограниченных потребностях в нашем селении существуют три мелочных лавки, которые между собой не конкуррируют и цены держат высоко. Почему? Да собственно специальная их торговля не в мелочи, а в лесе. Для мелочной торговли в таком селении совершенно достаточно одной лавки, но их три. Хитрая механика состоит в том, что главный предмет торговли такого мелочного торговца – лес, под который лавочник отпускает поселянам крупу, муку, разные товары в долг. О цене и добротности товара при таких условиях не может быть речи: во-первых – кредит, а во-вторых – нужда. Таким образом, побережные общинники мало-помалу очутились в руках скупщиков леса. Лес – вся надежда русского поселянина на побережье, лес – верное средство добыть всегда и муки, и чаю, и сахару, и даже одежину. Конечно, для такого промысла нужно иметь пару волов или лошадей, пилу, топор и только. При таком положении огромное количество леса увозится с побережья. Летом сразу по нескольку судов приходят в каждое береговое селение для погрузки леса. Поселяне возят, возят и нет конца этому лесоистреблению.

Рубят лес сплошь, не молодой, но старый, дубовый, рубят, оставляя мелочь, пни и кустарник, не корчуя, не разделывая землю под пашню. Через несколько лет, а то и на другой год, на месте величавых дубов образовывается сплошная колючка, непролазная, мелкая чаща, через которую ни пройти, ни проехать невозможно. Вот вам и культура!

Но много еще леса на побережье: когда-то его еще весь вырубят! Постоянной, непрерывной рубке леса в большой степени помогают наследственные, собственные участки, о которых я упоминал выше. Когда запрещено рубить общественный лес на продажу, то возят лес с потомственных участков, а поди разбери, где срублено дерево? Нужно для этого иметь особый надзор, целый пожалуй штат надсмотрщиков! Кроме того, для своей надобности, для постройки, ремонта, наконец для отопления рубить лес во всякое время можно… И рубят… Рубят и возят часто не по обыкновенной дороге, но через кусты и речки, вокруг станицы и притом ночью. Некоторое время, и довольно продолжительное, я наблюдал за одним сравнительно зажиточным поселянином, который вместе с сыном, на тройке лошадей при двух подводах, буквально и день и ночь, возил окольными дорогами лес. Я удивлялся и думал, когда же, наконец, спят эти люди? Станица, неправильно разбросанная по низинам и возвышенностям, представляет любопытную и характерную картину.

Буквально, у каждого двора хаты близ ворот на улице сложены или солидные бренна, или напиленные дрова, у одного больше, у другого – меньше, но непременно какой-нибудь лес да сложен, конечно, в ожидании отправки к морю. Если заглянете во внутрь двора, то увидите тоже спиленные деревья дуба, ольхи, береста и другие. Пойдемте к морю. На пространстве более версты берега – дрова и дрова, помеченные, кому принадлежат. Еслибы Калхас заглянул в нашу станицу, то сказал бы: «Все дрова, дрова!.. слишком много дров!»

Но, между тем, здесь все растет, и производительность почвы в высокой степени интенсивна и разнообразна. Какая-нибудь одна десятина безусловно может прокормить целое семейство, но для этого хозяин-работник должен обладать некоторыми сельскохозяйственными знаниями и опытом, а побережный поселянин, выросший на административной опеке, в большинстве случаев вполне безграмотен и к просвещению даже не стремится, несмотря на то, что в станице два училища: одно двух-классное, министерское, другое – церковно-приходское. В первом учатся мальчики, во втором – девочки. Отцы отдают в школу только маленьких, а едва хлопцы подрастают и несколько крепнут, берут в работы или пасти коз, овец, – вообще, дело найдется. Да и на что ему грамота, когда его настоящее и будущее заключаются в рубке и воске леса с гор на берег моря. Льготы по воинской повинности и те не привлекают: в нашей станице еще ни один ученик не выдержал экзамена, дающего право на такую льготу.

IV

Повторяю, производительность и естественное богатство узкой приморской полосы, куда входит черноморская губерния, вне всякого сомнения. Но что же делать? Как эксплоатировать благородную природу?

Назад тому два года, в нескольких верстах от селения на берегу моря поселился швейцарец М. Он взял в аренду у частного владельца землю и стал хозяйничать. Уже через год пустынный уголок сделался цветущим. Опытный садовод чего-чего только не развел на своем участке: лучшие фруктовые сорта плодов, декоративные, до семидесяти видов роз и проч. Разводя школу и, внимательно наблюдая, г. М. пришел к заключению, что лучшего места для плодоводства, как побережье черноморской губернии, едва ли можно найти в южной Европе.

– Мои двухлетние опыты блестящи, – говорил он мне: – посмотрите, как все растет сильно и крепко, безыскусственно, так как я поливки не допускаю. Я долго работал в южной Франции и Крыму, но такой сильной почвы, такой производительности не встречал еще… Здесь приятно работать!

И действительно, работает человек, и люди видят это и начинают понимать. За дешевую цену у швейцарца можно купить однолетних и двухлетних фруктовых посадок, за совершенные пустяки можно развести роскошный промышленный сад.

Развел небольшой сад я: все деревья, выдержав довольно суровую зиму, принялись превосходно. Какой рост и стройность, и сила! Поселяне знали, у кого я приобрел посадки, и что же? Они стали покупать деревья, чтобы садить около хат, одним словом, разводить на усадебной садочки.

– Отчего бы вам не попробовать заняться садами на надельных участках? Я знаю там места прекрасные…

– Да и мы знаем места, – соглашались они, – да Бог ее знает, разведешь сад, а земля от тебя отойдет… земля-то общественная, сегодня моя, завтра – твоя…

– Можно и общественную землю по приговору общества переделить участками надолго, на двенадцать лет, например.

– Нет, такое дело не подойдет… Табаком, какурузой еще можно заниматься, да и то трудно, а садами и совсем невозможно…

– А еслибы юртовой участок совсем не отошел бы, если он обработан под сад, виноградник?..

– И тогда нам не с руки этим делом заниматься… Около дома можно, можно и присмотреть, и оберегать, потому мы живем в станице…

– Отчего же не жить там, если будет большой сад?.. Кстати, у вас там все хозяйство, и посевы, и баштан…

– Это на «степу» – то жить?! – заметил еще молодой хозяин. – Ой, было бы хорошо, да начальство не позволяет!.. Жить надо в станице, чтобы повинности справлять разные!..

– Разве нельзя жить на надельных участках?

– Воспрещено! А разве сад без надзора можно оставить: сколько там всякого зверья, и медведей, и диких коз… и зиму и лето будут хозяйствовать по-своему!..

Приходится задуматься над такими обстоятельствами, задуматься и придти к заключению о полной недостаточности нашего общинного землевладения на побережье, совершенно не пригодном для зерновых культур, которыми уже сорок лет пробавляются русские поселенцы. В самом деле, там, где они по степной привычке колупают одну, две десятины под пшеницу, мог бы расти прекрасный сад, а там выше, на землях, теперь считающихся безусловно неудобными, развивалась бы тонкая виноградная лоза…

Бегло очертив русскую общину на побережье, тяжелые, запутанные условия, в которых эта община пребывает в настоящее время, мы невольно приходим к печальному выводу: только слишком поверхностные наблюдатели не могут заметить, что сами поселяне тяготятся такой формой землевладения и хозяйственный выход и свое будущее устойчивое хозяйство видят в подворном наследственном праве владения, притом при совершенно свободном земледельческом труде, без всякой административной опеки, которая, как мы видим, до добра не довела и общинное поселянское хозяйство. Во время моего трехлетнего пребывания и скитания по русским поселенным центрам побережья, во время бесед с сельскими жителями, я ни от одного русского не слыхал ничего в защиту общинного владения, – решительно все поселяне желают иметь собственные участки. На таком только принципе и возможен раздел переселенцев. Правда, некоторые поселенцы на первых порах продадут свои участки и уйдут в Россию. Может быть, что их скупят кулаки и земля таких участков станет предметом спекуляции, будет продаваться. Но я не думаю, чтобы такая спекуляция имела прочную почву среди трудового элемента, вдали от морского берега, за которым собственно и гонятся дачники и наезжие культурные люди. Напротив, нам кажется, что трудовые поселки привлекут в свою среду свойственные им элементы, которые на своей земле, при благоприятном климате, потрудятся действительно над высшими культурами. Может быть, культурно-трудовое пионерство внесет новый дух, новую струю, освежающую атмосферу косного поселянского хозяйства, создавшегося в новом крае, благодаря неблагоприятным условиям, вследствие того, что этот край не был изучен не только систематически, но даже и поверхностно.

Указывая на полную непригодность на побережье общинного землевладения, я должен прибавить, что в принципе я не противник этой русской исторической формы землевладения. Я совершенно понимаю такую форму в степных полосах при зерновом хозяйстве и сравнительно однородной по качеству земле. Я прекрасно знаю, насколько приспособились наши крестьяне к совершенно справедливому, точному и сложному (по клиньям) равнению полей и сенокосов во время переделов, когда принимаются со внимание и качество, и отдаленность земель от усадебных мест, и даже топографические условия наделов. Но попробуйте переделить справедливо на основании принципа общинного землевладения горные и приморские земли побережья, где каждая пядь, каждый кусок нескольких квадратных сажен представляет собой разницу и весьма часто резкую, – например, одна и другая полоса, совершенно равные по количеству, одинаковые по качеству почвы, находящиеся под равными углами наклона, но первая полоса на юг, а вторая на север, и что же? Первая – дорогое для виноградника место, а вторая решительно ничего не стоит: это безусловно неудобная земля. С лесом – наоборот: на северных склонах растет сильный, могучий лес, а на южных – слабее древесная растительность, кустарники богаче, разростается больше лозняк, колючка, к северу же лес почти чистый.

Вот условия для хозяйства, разнообразные, еще не исследованные, не изученные. В самом деле, прошло сорок лет, а мы не имеем даже простого статистического исследования побережья, края сравнительно небольшего, с населением сто тысяч душ. Не говоря о том, что такой статистический материал давал бы больше возможности ориентироваться в тех вопросах, которые я затрагиваю, но сведения эти были бы важны для истории русской культуры на побережье. Вопрос о статистическом исследовании был затронут в текущей прессе; в феврале 1903 г. мною в статистической коммиссии при «Императорском вольном экономическом обществе» был прочитан доклад о необходимости экономического исследования черноморского побережья, причем была представлена программа работы. Но к такому исследованию, безусловно необходимому, ни местная, ни общая администрация приступить, по-видимому, не желает, а земства, как известно, в молодой черноморской губернии не имеется. А между тем в такой небольшой, но крайне разнообразной по почвенным и климатическим условиям губернии одно только земство и могло бы разрешить многочисленные, теперь назревшие сельскохозяйственные и экономические вопросы. Побережье богато, но оно еще не эксплоатировано русскими по недоразумению и невежеству, и его будущее впереди, близком или далеком – покажут обстоятельства, но что это будущее может быть блестящим, и губерния (и все побережье) богатой, дающей, следовательно, государству значительный доход – в этом я нисколько не сомневаюсь. Но теперь спит это знаменитое побережье; пустынно и тихо и в горах, и на море; разве в лесу стук топора да визг пилы нарушают покой дремлющего царства. Сто тысяч населения теперь, да и то голодное, а когда разовьются в этом дивном крае жизнь и культура, тогда будут миллионы людей, которым не будет тесно, ибо они все поглотятся работой. Склад и особенность сельскохозяйственных работ на побережье оригинальны: каждый хозяин участка должен быть в то же время и работником, конечно главным, ибо на нем лежит инициатива. Эти условия уже начинают мало-помалу складываться, а при более благоприятных для свободного хозяйства условиях и при наличности земского самоуправления, все живое, с инициативой, полезной для края, выдвинется на арену общественной деятельности. Не бойтесь, и теперь для земства найдутся на побережье люди, а настоящее (не спекулятивное, как было до сих пор) оживление побережья привлечет из России настоящих культурных работников; откройте, наконец, доступ иностранцам, если они знающие и полезные люди; пусть живут и богатеют и показывают русским верные пути эксплоатации и процветания побережья, которое не уйдет из рук русских, особенно когда оно будет населенное и цветущее.

Задачи земства на черноморском побережье ясны, как божий день: всестороннее исследование края в сельскохозяйственном и экономическом отношениях. удешевление на первых порах хлеба для крестьян путем устройства земских складов для продажи муки (местные лавочники и кулаки продают пуд муки по 1 р. 60 к., покупая ее в Екатеринодаре 90 к. пуд). Нужда в хлебе такая, что поселяне сами ездят по непроходимым почти горным дорогам в Екатеринодар за мукой, теряя при этом две недели на поездку.

По сие время русские поселяне не знают, куда им обратиться за семенами (трав) для посева, где купить дешевле и лучше плуги на наличные деньги. Коммиссионерами в наших местах являются псаломщики и дьячки, забирая себе за коммиссию лихие проценты. Для разведения плодовых садов и виноградников крестьяне не знают, куда обратиться за саженцами и чубуками (хорошо, что в нашей округе поселился садовод-швейцарец!). Далее, им нужно на первых порах получить разные сведения и указания, что может сделать земский агроном, которому работы на побережье будет очень много. Далее, табачное производство и сбыт, – который всецело теперь находится в руках скупщиков и перекупщиков, которые зарабатывают более 50 %.

Земство могло бы устроить табачные склады и войти в непосредственные сношения с фабрикантами, и этот огромный % от перекупки табака распределился бы между земством и производителями. Земству на побережье много, очень много работы, задачи земства благородные и крайне реальные: каждый год станет показывать результаты, видимые даже для близоруких. В самом деле, дороги, необходимость которых сознается ярко и населением, и администрацией, медицинская помощь, которая поставлена на побережье ниже всякой критики – при одном враче на целый округ. Возможно ли это? Укажите мне такую губернию, где бы врач в большом селении (напр., в нашем) мог бывать один раз в год, где нет ни фельдшерского пункта, ни аптеки и где поселяне сами лечатся, своими средствами!? И это на блестящем черноморском побережье, где чуть не решено было провести страшно дорогую (стоимостью более 200 миллионов) железную дорогу, чтобы удовлетворить алчные аппетиты спекуляторов! Не напомнила бы эта железная дорога человека голодного и в рубище, но в блестящем фраке лучшего петербургского портного!?

Дороги (а не дорога!) действительно нужны только хозяйственные, перпендикулярные с морю и пути по морю. Земство всецело может этим заняться и осветить все нужды края, давая в то же время средства вырабатывать ту сельскохозяйственную единицу, которая вполне бы подходила к условиям той или другой местности побережья. Я не стану говорить об артельном виноделии (подвалах и орудиях производства), о сбережении фруктов и проч., – все придет в свое время, только при всех этих экономических и хозяйственных задачах не нужно забывать народной школы, которая в таком оригинальном крае должна иметь свою физиономию, должна ближе стоять и выражать жизнь и интересы насущных потребностей населения. Школа в высокой степени поможет культуре побережья, а земство должно выработать её будущую организацию.