Организованный восторг. Всемирный конгресс друзей СССР 1927 года
- -
- 100%
- +
Сталин буквально ухватился за эту ниточку, вплетя ее в аргументацию о растущем внимании зарубежных трудящихся к достижениям страны строящегося социализма вопреки всем прелестям эпохи «просперити» у себя на родине. Сталин писал в марте 1925 года:
Тот факт, что десятки и сотни рабочих, без различия направлений, приезжают из Европы в Россию и щупают каждый уголок, – этот факт с несомненностью говорит о том, что интерес к России будет расти среди рабочих Запада с каждым месяцем. Несомненно, что это паломничество в Россию будет возрастать… Вот почему уже одно существование Советского государства представляет для империализма смертельную опасность23.
Советская историография уделяла рабочим делегациям большое внимание, делая акцент на том, что побывавшие в СССР не обязательно становились коммунистами, но по возвращении пропагандировали его социальные и политические достижения, брали на себя обязательства по ее защите24.
О том, что такая работа оказывалась достаточно эффективной, свидетельствует напечатанная на папиросной бумаге брошюра австрийского социалиста Ф. Адлера, посвященная критическому разбору официального отчета английской рабочей делегации. Она была издана эмигрантским правлением РСДРП (меньшевиков) в Берлине и предназначалась для нелегального распространения в СССР25. В свою очередь, в Союзе тиражировалась литература, превозносившая почти библейское прозрение иностранных рабочих, под влиянием «света Октября» освободившихся от влияния социал-реформистов26. Тезис о том, что поддержка зарубежного рабочего класса позволит Советскому Союзу построить социализм и в окружении империалистических держав, играл важную роль в дискуссии с оппозицией. В данном случае деньги, потраченные на прием иностранных рабочих, окупились сторицей. Отвечая оппонентам, Сталин развернул целую теорию революционных пилигримов, которые мечтают попасть на землю обетованную: «Вы знаете, что значит для европейского рабочего или революционера угнетенных стран побывать у нас, как они паломничают к нам и какая существует тяга всего честного и революционного во всем мире в нашу страну»27.
Визиты иностранных рабочих (к концу 1925 года их число перевалило за 550) превратились в утвердившийся ритуал, на какое-то время заменив собой угасшее притяжение Коминтерна. В мире существуют два полюса притяжения: англосаксонский и советский, утверждалось в отчетном докладе ЦК ВКП(б) Четырнадцатому съезду партии. Они соответствуют двум классам, ведущим борьбу в мировом масштабе. «Революционная часть рабочего класса Европы считает наше государство своим детищем, рабочий класс посылает свои делегации в нашу страну не для любопытства, а для того, чтобы посмотреть, как у нас и что делается, ибо они, видимо, считают себя морально ответственными за все, что мы здесь строим». Поэтому все руководители наших государственных органов неизменно отчитываются о своей работе перед братьями по классу. В докладе Сталин перечислил около десятка фамилий, начиная с Дзержинского – «все они отчитывались перед рабочими делегациями, как перед высшей контрольной властью»28.
То внимание, которое было уделено визитам рабочих в СССР в выступлениях Сталина, не было случайным экспромтом – о том же самом и практически теми же словами он говорил на Седьмом пленуме ИККИ год спустя, заканчивая заочную дискуссию с оппозицией о возможности построения социализма в одной стране. Троцкий и Каменев утверждали, что новый курс означает сползание партии большевиков на рельсы «национал-реформизма», отказ от принципов международной солидарности. Практика посещений рабочими делегациями СССР дала Сталину шанс развернуть противоположные аргументы:
Когда пролетарии капиталистических стран присылают к нам целый ряд делегаций, контролируют наше строительство и потом разносят молву об успехах нашего строительства по всей рабочей Европе, – то это есть помощь пролетариям СССР, это есть величайшая поддержка пролетариям СССР, это есть союз с пролетариями СССР и узда против возможной империалистической интервенции в нашу страну. Без такой поддержки и без такой узды мы не имели бы теперь «передышки», а без «передышки» у нас не было бы развернутой работы по строительству социализма в нашей стране29.
Тем более удивительно то, что ровно через год иностранные рабочие составят всего лишь половину участников Конгресса друзей СССР, и их голос будет практически не слышен в его ходе. Данный факт был явным показателем «смены вех» в большевистском руководстве, Следует согласиться с американским историком Стивеном Коэном, автором нашумевшей в годы перестройки бухаринской биографии: «Скрытые разногласия, сопровождавшие поворот экономической и коминтерновской политики руководства влево в 1927 г., проявились в перестановке акцентов, нелегких компромиссах и политическом маневрировании на состоявшемся в декабре XV съезде партии»30. Перед исследователем стоит задача увидеть этот поворот даже в повседневных решениях и казенных мероприятиях, в устоявшемся ритме работы государственных органов и общественных структур, слитых в единый механизм «диктатуры пролетариата».
Уникальность внутриполитической ситуации в стране в год первого юбилея Октября заключалась среди прочего в том, что противники Сталина были уже повержены, но сам он еще не набрал влияния, достаточного для решающей победы. Троцкисты еще вели арьергардные бои, но их шансы на возвращение на политическую авансцену стремились к нулю. Соратники и сотрудники ждали заслуженного отдыха после закончившегося периода турбулентности, уверенные в том, что союз Сталина и Бухарина окажется более стабильным политическим режимом, чем внешняя демократичность первых советских лет.
Стремительно вознесшись после поражения оппозиционеров на большевистский олимп, «любимец партии» (В. И. Ленин) на первых порах всерьез воспринял слова Сталина о том, что отныне партией будет править стабильный дуумвират, что «мы с тобой Гималаи – остальные ничтожества»31. Все это попахивало почти Средневековьем, но в одной из книг автору попалась смелая параллель между началом сталинского единовластия и абсолютистским правлением Людовика XIV:
…структуры вызовов, с которыми в эти эпохи сталкивалась верховная власть, озабоченная поиском легитимности, могут быть, с известными оговорками, сопоставлены. Как и король-солнце, Сталин изначально не был носителем мощной харизмы, но обладал чувством здравого смысла и делал ставку на контроль информационных каналов. Вождю также приходилось вступать в сложные отношения с внутриэлитными группами и даже создавать нечто отдаленно похожее на двор32.
В таком же ключе был вынужден действовать и Бухарин. Социологи еще в первой половине прошлого века сформулировали понятие «защищающее господство», которое требует от правителя не генерировать идеи самому, а, оставаясь в пассивной позиции, улавливать их и ставить себе на службу33. Именно так выстраивалось его отношение к идее Конгресса друзей, которая была предложена коминтерновскими деятелями второго эшелона на дальних подступах к юбилею Октября. Для реанимации Коминтерна необходимо было найти новое поле деятельности для компартий, которые в условиях западного «просперити» все больше опускались до роли полуподпольных сект, находившихся на содержании у Советской России.
Изменение соотношения сил в Политбюро в 1927 году отнюдь не было простым «сдвигом вправо», как считают многие ученые, имея в виду изгнание вначале из ЦК, а затем и из партии лидеров «объединенной оппозиции». На ключевые позиции в партийном аппарате приходили прагматики, люди дела, а не литературных дискуссий. Казалось, наступила эпоха умеренности и аккуратности, относительной толерантности и продуманных экспериментов. Конгресс друзей СССР стал одним из ее проявлений. Не пройдет и года, и люди, олицетворявшие эту эпоху, будут обвинены в «правом уклоне». Усилиями сталинского секретариата его лидерами были назначены Бухарин, неформальный лидер Исполкома Коминтерна, глава советского правительства Рыков и председатель ВЦСПС Томский. Уверенность в собственной популярности и мощи сосредоточенного в их руках административного ресурса сыграла с ними злую шутку. Каждый из них выступил на Конгрессе друзей, который игнорировали представители сталинской фракции. В результате набранные в его ходе очки пошли «правым» во вред, а не на пользу, хотя они всячески старались держаться в рамках «генеральной линии». Это в конечном счете и стало причиной ухода Всемирного конгресса друзей СССР в историческое небытие сразу же после его завершения.
Незаслуженное забвение
Конгресс и по сей день сохраняет свою неизведанность, и это несмотря на то, что к настоящему моменту накопилось целое море литературы как об образе межвоенного СССР у зарубежной аудитории, который формировали прежде всего очерки и путевые заметки там побывавших34, так и о первых шагах культурной дипломатии самого Советского государства35. Холодная война поощряла простые ответы на вопрос о том, были ли способны пропаганда и дипломатия Советского Союза сформировать позитивные или переломить негативные представления о себе у зарубежной аудитории. Вышедшие в этот период работы советских историков и продолжателей их традиции подчеркивали мощь «советского культурного наступления»36, явно преувеличивая значение этой сферы для политического руководства СССР. На Западе сусальным образам большевистских «прогрессоров» противопоставлялись худые крыши потемкинских деревень.
В активе зарубежных историков и политологов той эпохи было повышенное внимание к ресурсной базе советской культурной политики и особой роли, которую играл «железный занавес» в формировании идеализированных образов того, что за ним находилось. Их отзвуки можно найти и в достаточно свежих трудах обличителей тоталитарного прошлого, настаивающих на превосходстве модели открытого общества: «В эпоху зарождающегося массового туризма было крайне необычно, что страна, большинство граждан которой жили в унизительной нищете, не останавливалась ни перед какими расходами, лишь бы иностранцы говорили и писали о ней только в восторженных тонах»37.
В нынешнем веке акцент сместился от механизмов «мягкой силы», которые одним из первых опробовало государство большевиков, к ее объектам, самим западным интеллектуалам. Исследователи стали делать акцент не на замыслах советского руководства, а на их восприятии «гостями», т. е. на том, какой увидели Россию «политические пилигримы» из далекого и близкого зарубежья. Здесь сохраняет свое лидерство топос «самообмана», «разрушительных иллюзий», «сияющей тьмы», вспоминается бессмертное пушкинское «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад». Общим местом подобного подхода является признание того, что метафизический образ «дивного нового мира», дошедший до нас в свидетельствах любопытных иностранцев (как позитивно, так и негативно настроенных), отражал не столько реалии строящегося социализма, сколько внутренний настрой данного типа людей, видевших в СССР то, что они хотели увидеть.
«Прибывающему в Москву „попутчику“ нельзя было остаться просто туристом, наблюдающим происходящее извне; он внутренне обязывался взвалить на себя груз свидетельства, стать, так сказать, материалистическим евангелистом»38. Плоды его творчества стали важным фундаментом «социалистического реализма», выдававшего желаемое за действительное не из желания кого-то обмануть, а из уверенности, что единичные примеры образцовых колхозов и фабрик, больниц и тюрем в самом скором будущем станут явлением массовым и типичным39.
Еще в 1970‑е годы сформировалось стержневое направление дискуссий как в исторической науке, так и в литературоведении, которое можно кратко сформулировать как вопрос о соотношении априорности и адекватности. Видели ли «друзья» только то, что хотели увидеть в соответствии со своими собственными представлениями о «свете с Востока», были ли они ослеплены40 потемкинскими деревнями, которые выстроила к их приезду приглашающая сторона, или их впечатления остаются важным (и до сих пор не оцененным по достоинству) источником41, который дает нам возможность взглянуть на реалии той эпохи «снизу», зарядиться энтузиазмом тех рабочих и крестьян, врачей и красноармейцев, которые старались показать «товар лицом», искренне веря в то, что их пока еще скромные успехи станут теми «ростками социализма», которые искали в советской действительности иностранные гости?
К сожалению, поучительные уроки Конгресса оказались почти забытыми и сводятся современными российскими исследователями к нескольким малозначимым аспектам, обозначая его либо как часть борьбы против угрозы войны, либо как шанс увидеть Россию собственными глазами, которым воспользовались зарубежные левые интеллектуалы. Позитивной стороной данного подхода, которым грешат литературоведы, является введение в научный оборот огромного пласта мемуаров, которые написали гости из интеллектуальной элиты западного мира42. Ранее, в годы холодной войны, подчеркивалось их влияние на общественные настроения своих собственных стран: живые впечатления людей, побывавших по ту сторону «железного занавеса», становились оружием в идеологической борьбе и в конечном счете «могли бы повлиять на определенные аспекты политики Запада по отношению к СССР»43.
Исследования последних лет доказывают, что «горизонт ожиданий» приезжавших в СССР попутчиков, и прежде всего левых интеллектуалов, отнюдь не ограничивался идеологическими стереотипами о «дивном новом мире», которые им смогли навязать радушные хозяева. Им пришлось бороться с самими собой, не только преодолевая и корректируя идеализированные образы, но и тщательно выбирая, что из своих разочарований представить, а что скрыть от читающей публики44. Не игнорируя необходимости дать свое мнение по данному вопросу, автор настоящей работы сосредоточивает внимание на ином аспекте, имеющем прямое отношение к Конгрессу друзей и фактически синтезирующем оба тематических поля, обозначенных в начале раздела: почему «мягкая сила» советского примера так быстро выдохлась, или максимально конкретно: почему огромные ресурсы и усилия, затраченные принимающей стороной на организацию Конгресса, не дали ожидаемого результата. Вопрос о соотношении директив сверху и инициативы снизу, дисциплины и спонтанности, закрытости и свободы, наконец – один из тяжелых «русских вопросов», ответ на который все еще не найден.
Исходя из этого, автор хотел бы посмотреть на Конгресс не сверху или снизу, а изнутри, включая сюда и высшие этажи партийной власти, которая одобрила инициативу, идущую из низов коминтерновского аппарата, и целый сонм советских общественных и государственных структур, которым было поручена реализация этой идеи на практике. Читатель сможет сам составить представление о том, в каком соотношении находились стратегическая задумка и ее практическое воплощение. В последнем случае не обойтись без мнения иностранцев – участников Конгресса, внимавших тому образу Советского Союза, который представляли им радушные и строгие «хозяева», а затем в своих письмах, докладах, статьях и книгах выражавших свои впечатления об увиденном.
В ходе исследования предстоит понять, почему в общественное пространство, открытое внешнему миру, попадали практики, характерные скорее для большевистского подполья дореволюционной эпохи. Речь идет о том, что подготовка Конгресса велась в большом секрете, а авторство столь масштабного мероприятия, на первый взгляд очевидное, категорически отрицалось. «Ни Коминтерн, ни ВКП(б) не были устроителями этого конгресса, они воздержались от сколько-нибудь непосредственного влияния на него»45.
Стиль книги далек от строгости академического труда, но ее структура следует логике научного исследования. Во введении перед читателем раскрывается исторический контекст второй половины 1920‑х годов, сделавший проведение Конгресса друзей СССР возможным и даже необходимым. Сталин и Бухарин, в тот момент еще равноправные партнеры, освободившись от давления со стороны «объединенной оппозиции», получили широкую свободу маневра, что открывало перспективу новых зигзагов «генеральной линии». В первых главах речь пойдет о рождении самой идеи этого мероприятия, а также о бюрократической кухне Коминтерна и советских ведомств, на которой претворялось в жизнь соответствующее решение партийного руководства.
Затем внимание автора переносится на гостей, приглашенных на празднование октябрьского юбилея и неожиданно для себя ставших делегатами Конгресса. Наряду с рабочими делегациями, приезд которых лоббировал Сталин, в Москву прибыли общественные деятели, писатели, знаковые фигуры науки и искусства, которых объединяли интерес и симпатия к невиданному социальному эксперименту, развернувшемуся в Советской России. Считаясь «буржуазными попутчиками» пролетарской революции, они, по мнению Бухарина и его окружения, могли выступить в роли фактора, противодействующего планам мирового империализма по удушению СССР.
Никогда ранее такое количество иностранных «друзей» не оказывалось одновременно на российских просторах. Ритуал «советского гостеприимства» отрабатывался на ходу, гости на личном опыте переживали бюрократический хаос, бытовые неурядицы и идеологическую косность хозяев, но в то же время отмечали те ростки нового образа жизни, которые могли бы прижиться у них на родине.
День 7 ноября 1927 года, вошедший в историю и масштабной манифестацией московских рабочих, и последним публичным выступлением троцкистов, представлен в двух главах, предваряющих центральный раздел книги, посвященный собственно Конгрессу. Автора интересовала прежде всего реакция иностранных гостей на презентацию «нового мира», которая отнюдь не обязательно следовала логике «организованного восторга». И наконец, книгу завершают главы, посвященные оценкам юбилейного мероприятия, которые были даны его участниками и организаторами, а также тому наследию, которое оно оставило в политической и культурной жизни межвоенной Европы.
Конгресс друзей СССР принял эстафетную палочку от первых форумов Коммунистического интернационала и передал ее будущим «встречам передовой всемирной общественности», которые стали визитной карточкой советской «мягкой силы». С течением времени спектр обсуждаемых тем и состав участников на московских площадках неизменно расширялись, получив новый импульс после превращения СССР в ядерную сверхдержаву и начала разрядки. Рабочим спартакиадам межвоенных лет наследовали Олимпийские игры, дважды проводившиеся в СССР – России, комсомольским слетам – международные фестивали молодежи. Автору удалось не только увидеть некоторые из них воочию, но и поработать гидом-переводчиком как на Олимпиаде-80, так и на Всемирном фестивале молодежи и студентов 1984 года46. Хочется верить, что бесценный личный опыт, приобретенный на этих мероприятиях, нашел свое отражение при подборе и интерпретации материала, собранного в книге. Без него ее попросту не было бы. Как не получилось бы исследование без всемерной поддержки коллег-архивистов А. С. Кочетовой (РГАСПИ) и Ф. И. Мелентьева (ГА РФ), за что его автор выражает им свою искреннюю благодарность.
И последнее замечание во вводной части. В ходе работы над книгой автору, который пытался сохранить академическую невозмутимость, не раз вспоминалась бессмертная фраза В. С. Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Надеюсь, будущему читателю придут на ум и более уместные аналогии.
Глава 1
Исходный импульс – Мюнценберг
Идея крупного международного мероприятия, которое должно было продемонстрировать наличие в мире сил, готовых выступить в защиту Советского Союза, витала в воздухе. На Седьмом пленуме ИККИ в декабре 1926 года Сталин в очередной раз подчеркнул, что приезд иностранных рабочих в СССР важен в двух плоскостях – их контроль подстегивает социалистическое строительство и одновременно служит барьером против империалистической интервенции в нашу страну. Отстранение от рычагов власти оппозиционеров и приход к руководству Коминтерном Бухарина (формально он был лишь первым среди равных – членом Президиума и Политсекретариата его Исполкома47) открывали «окно возможностей» по пересмотру застарелой доктрины и тактики этой организации. Ее боевая риторика, мало изменившаяся за пять последних лет, уже никого не пугала и мало кого вдохновляла на подвиги.
Советская пресса, жившая не воспоминаниями о героическом прошлом, а все более близким светлым будущим, достаточно поздно обратила внимание на приближающееся десятилетие с момента прихода к власти большевиков. Первым идею об использовании грядущего юбилея для пропагандирования советского опыта на международной арене подал немецкий коммунист Вилли Мюнценберг, являвший собой одну из самых ярких фигур коминтерновского «грюндерства» начала 1920‑х годов. Его деятельность по созданию Коммунистического интернационала молодежи (КИМ) и Международной рабочей помощи, выросшей из опыта сбора средств для голодающих в Советской России в 1921 году, хорошо известна по работам советских историков48. Их западные коллеги особое внимание обращали на противостояние немецкого коммуниста сталинскому давлению и «медийную империю Мюнценберга», которая к концу десятилетия включала в себя не только издание книг и периодики, но и киностудию «Межрабпом-Русь», оставившую свой след в истории мирового кинематографа49.
Илл. 1. Вилли Мюнценберг. Источник: Красная Нива. 1927. № 47
Вилли Мюнценберг был одним из тех, кто стоял у истоков культурной дипломатии Советской России. Его усилиями и при прямой поддержке Ленина50 осенью 1922 года в Берлине прошла выставка, рассказавшая о достижениях нового искусства в Стране Советов. К середине 1920‑х годов центральный офис Межрабпома (занимавший несколько комнат в Институте сексуальных исследований, который находился в берлинском районе Тиргартен) потерял основное направление своей работы – сбор материальной помощи голодающему пролетариату Запада, поскольку в годы «просперити» дела у последнего явно поправились. Мюнценберг переключил свое внимание на поддержку угнетенных народов колониальных и зависимых стран, создав Антиимпериалистическую лигу, первый конгресс которой состоялся в Брюсселе51.
Книги его концерна, рассказывавшие о революционном опыте Советской России, не только приносили солидный доход. Красочно оформленная «Иллюстрированная история русской революции»52 до сих пор остается памятником эпохи и значимым источником. Тесно сотрудничая с Лениным и его соратниками, Мюнценберг не оценил размаха внутрипартийной борьбы, развернувшейся в руководстве РКП(б) после смерти вождя. Он симпатизировал Троцкому, во время визитов в Москву неизменно посещал его на квартире или в рабочем кабинете53. Впоследствии сталинская месть станет одним из расхожих объяснений его таинственной гибели в вишистской Франции в октябре 1940 года54.
Оформление идеи
Мюнценберг буквально фонтанировал идеями, далеко не все из которых находили свое практическое воплощение (не в последнюю очередь потому, что он не чувствовал себя связанным узами партийной дисциплины и постоянно конфликтовал с часто менявшимися лидерами КПГ). Сразу же после проведения в Берлине мероприятий, посвященных девятилетию прихода к власти большевиков (вслед за ними мы будем называть это событие Октябрем), Мюнценберг задумался о следующем, юбилейном годе. Можно не сомневаться в том, что его мотивировала положительная оценка, данная деятельности Межрабпома в упоминавшемся выше докладе Куусинена на Седьмом пленуме ИККИ.
Через день после этого доклада, 26 ноября 1926 года, в обстоятельной записке, адресованной ЦК ВКП(б), Мюнценберг поставил вопрос об «организации большой международной волны симпатии к Советской России»55. Само понятие «симпатия» выбивалось из лексикона коммунистов, оперировавших лозунгами иного эмоционального ряда. Автор добавлял к ней в качестве цели будущей кампании «возбуждение интереса среди новых беспартийных индифферентных слоев рабочего класса», а также крестьянства и «мелкобуржуазных интеллектуальных кругов» к социалистическому строительству в СССР. Лишь третьим пунктом шла привычная для коминтерновской пропаганды «агитация и борьба против открытого и скрытого пропагандирования войны империалистическими державами», равно как и противодействие «оппозиционной травле против Советской России».
Инициаторами нового движения, которое предполагалось назвать «Рабочие – друзья новой России», должны были выступить профсоюзы, не вовлеченные в коммунистический Профинтерн, интеллигенция, видные представители науки, уже существующие клубы и организации сторонников налаживания отношений с СССР. По мере расширения его влияния в движение следовало вовлечь неполитические круги – спортсменов и физкультурников, деятелей культуры и актерских кружков, безбожников и радиолюбителей. «Здесь следует придерживаться принципа – вовлечь сначала чуждых движению, и затем только дать ход нашим людям».
Мюнценберг оставался верен своей линии на увод в тень коминтерновского руководства: «Для вовлечения в эту кампанию наиболее широких кругов рекомендуется, чтобы первые воззвания и манифестации исходили от организаций, органов печати и лиц, стоящих в стороне от коммунистического движения. Коммунистические партии должны быть поставлены в известность о том, что они не должны начать эту кампанию, а завершить ее, стоя во главе широких масс»56. Поднаторевший в написании бюрократических бумаг, Мюнценберг составил детальный помесячный план мероприятий. Высшей точкой кампании должен был стать «большой конгресс друзей новой России», который планировалось провести в Москве в июле–августе 1927 года. Вернувшись в свои страны, участники Конгресса своими докладами и выступлениями создадут позитивный настрой местной общественности по отношению к предстоящему десятилетию Октября. Вероятно, рассчитывая на солидный бюджет, автор проекта предлагал издательскую программу широкого профиля – от научных трудов до туристских путеводителей по СССР. Интересной (и весьма затратной, а потому нереализованной) была идея отправки за границу десанта советских пропагандистов из числа рабочих, которые на своем опыте должны были представить западной аудитории достижения Российской революции.