- -
- 100%
- +
— Опять опаздываешь, — заметил Сергей, не отрываясь от телефона.
— Я вовремя, — ответил Алекс, бросая на соседний стул.
— Вовремя — это за пять минут. Ты — секунды в секунды. Это уже почти опоздание.
Алекс нет. Взгляд его уже нашёл то, что искал.
Кристина, как обычно, находится в центре своей маленькой вселенной — третий ряд от окна, угловое место, откуда виден весь класс, и одновременно падает лучший свет. Осеннее солнце вычерчивало на ее лице и белокурых волосах ореол — золотистый, нереальный, как у персонажа с витража. Ее всегда окружала одна и та же свита — компания, выраженная по негласному принципу: достаточно состоятельные, чтобы не чувствовать себя чужими, но недостаточно совершенные, чтобы хоть на втором заседании конкуренцию.
Она что-то говорила — вполголоса, с легкой улыбкой. Те, кто рядом, смеялись с опережением, ещё до того, как понимали, смешно ли.
Ее голубые глаза — холодные и безупречно откалиброванные — лишь на долю секунды скользнули по фигуре Алекса, когда тот проходил мимо. В тот самый момент, когда он бросил в ее сторону едва заметный взгляд, она демонстративно отвернулась и рассмеялась шутке парня справа. Смех был выверенным и мелодичным — ровно такой вид, чтобы слышать и не слышать одновременно.
— Что видишь? — тихо спросил Сергей, не отрывая глаз от телефона. — Она вообще не в твоём, Лёш. Она — в чьём-то, но не в твоём.
— Спасибо, — сказал Алекс.
— За что?
— За заботу.
Сергей хмыкнул и убрал телефон, когда у доски появился преподаватель.
Неожиданно — на двадцатой минуте урока, когда аудитория уже начала погружаться в привычную дремоту — дверь распахнулась и в класс вошёл декан факультета, Чернигов Валентин Николаевич. Взгляд его был несколько обеспокоенным, хотя положение руководителя обязывало держать осанку и выражать слова в строгом соответствии с должностью. Преподаватель у доски умолк, повернулся. Студенты зашевелились.
— Прошу прощения за принудительное прерывание, — произнес Чернигов, обращаясь скорее к преподавателю, чем к внешнему миру. — Господа студенты, у меня к вам короткое объявление.
Кристина плавно повернулась головой к декану. Голубые глаза за стёклами очков мгновенно сканируют: осанка — напряжённая, мимика — контролируемая, микродвижения уголков губ указывают на скрытое оправдание. Что-то случилось. Что-то, что требует ее участия.
— Сегодня в нашем университете с случайным визитом приезжает Илья Петрович Жуков — владелец медиахолдинга «Вертикаль», — продолжает Чернигов. — Это один из самых влиятельных людей в городе, и для нас большая честь принять его. Нам необходимо организовать достойное сопровождение. — Пауза. — Кто готов взять за это?
Последний раз прозвучало как утверждение, что вопрос не решен. Большинство присутствующих знало: Жуков и студентка Воликова были знакомы. Как близко — не обсуждалось вслух.
Кристина выдержала паузу — ровно три секунды. Достаточно, чтобы напряжение в таком случае достигло максимума. Достаточно, чтобы все успели почувствовать: она решает, а не соглашается.
Затем, с ленивой грацией, медленно сняла очки, поправила их и положила на стол. Встретилась с деканом взглядом. На губах играла легкая, снисходительная улыбка — та, она припасала для моментов, когда хотела показать, что делает одолжение.
— Я могу это сделать. Думаю, это будет уместно, Валентин Николаевич, — проговорила она.
Голос — холодный шёлк, разрезающий тишину.
— Мы знакомы.
Она плавно поднялась.
— Именно на вас я и рассчитывал, Кристина Игоревна, — с смягчением обстоятельств декан. — Сегодня вы освободились от занятий. Сообщите господину Жукову всё, что сочтёте нужным. Двери для вас будут открыты.
— Разумеется. — Она уже собирала вещи — не торопясь, каждое движение выверено. Тетрадь. Очки в чехле. Телефон в сумочку. — Не беспокойтесь, Валентин Николаевич. Илья Петрович остался доволен.
В этой фразе не было ничего лишнего. И именно поэтому она прозвучала как нечто большее, чем вежливое заверение.
Она неторопливо двинулась к выходу. Каждое движение было выверенным — она знала, что на нее смотрело. То, что знал всегда.
Ее путь лежал рядом со столом, за которым сидела Алекс. Она не удостоила его даже взгляда Она прошла так близко, что шлейф ее духовки — ваниль с едва уловимой металлической нотой, холодной и чистой, как воздух после грозы — на мгновение окутал его.
Дверь за ней закрылась бесшумно, оставив после себя тишину, полную зависимость и невысказанные вопросы.
— Красотка, — негромко присвистнул Сергей. — Богатая. Недоступная.
— Жуков — это тот, да? Из телевизора?
— Да, — тихо сказал Алекс.
— И что ты об этом думаешь?
— Пока не знаю.
Кристина шла по коридору административного крыла. Каблуки отбивали по натёртому линолеуму чёткий, быстрый ритм — деловой, уверенный. Весь ее облик подразумевает не высокомерие, а комплексную массу человека, у которого есть конкретная задача и конкретный срок.
Она поднималась на этаж администрации, куда студентам вход обычно был заказан. Здесь пахло иначе — дорогим домом, старыми бумагами, невидимой властью, которая всегда оседает в стенах кабинетов.
Тяжёлую дубовую дверь кабинета декана она открыла, сделав три символических стука.
Внутри, в кресле хозяина кабинета, вальяжно сдержанно сидел крупный мужчина пятидесяти лет — широкоплечий, вальяжный, с уверенностью во всём облике. Тёмно-серый костюм явно не отечественного пошива сидел идеально. Перстень на мизинце. Тяжёлый взгляд человека, который привык получать то, за что платит.
Сам декан, успевший каким-то образом обогнать Кристину, стоял рядом, демонстрируя улыбку, которую с трудом можно было назвать иначе как подобострастной.
Увидев Жукова, Кристина на долю секунды замерла. Выражение холодного превосходства, которое она носила в компьютере, сменилось чем-то иным — не тревогой, не интересом. Почтением!
— А вот и наша лучшая студентка, — произнес Жуков.
Голос — низкий, не вопросительный, констатирующий. Он окинул ее взглядом — медленно, оценивающе, сверху вниз, как смотрит на вещь, которая принадлежит тебе и которую ты имеешь с точки зрения права рассматривать столько, сколько захочешь.
— Оставьте нас, Валентин Николаевич.
— Разумеется, конечно, — с готовностью отозвался декан, уже пятясь к двери. — Кристина Игоревна покажет вам всё в лучшем виде, Илья Петрович. Надеюсь, наш разговор о поддержке факультета не останется без продолжения…
Не ожидая ответа, Чернигов тихо исчез за дверью, аккуратно притворив ее за собой.
Жуков поднялся из кресла неторопливо, с уверенностью в человеке, который никогда никуда не торопился. Подошёл к ней плотную — слишком близко для официальной встречи, в самом личном пространстве.
Его рука легла ей на плечо, затем пальцы сжали подбородок девушки, заставив поднять голову.
— Рассказывай. Были сбои?
Ее голубые глаза, лишённые всяких эмоций, смотрели прямо на него. Тело остается абсолютно неподвижным.
— Системы в норме, господин Жуков. Аномалий не зафиксировано, — произнесла она ровным, чуть более низким, чем обычно, тоном — служебным, без украшений.
Жуков отпустил свой подбородок, удовлетворенно хмыкнул.
— Хорошо. Вечером жду в «ОТТЕ ОТЕЛЬ МОСКВА». Номер двадцать семь. — Он отошёл к окну, засунул руки в карманы. — А сейчас — развлекай меня. Устрой экскурсию. И ещё — никаких «господинов». Илья Петрович. Всегда.
— Да, Илья Петрович, — его голос прозвучал безупречно — уже без роботизированной монотонности служебного доклада, уже с той лёгкостью вежливой, исполнительной компаньонки, к которой все удалось. Она сделала шаг к двери, ее движением внезапно обрели завораживающую грацию. — Куда мы направимся в первую очередь? Лаборатории кибернетики — или, может быть, вас заинтересует наша библиотека редких изданий?
— Сначала — лаборатория. Потом посмотрим.
— Разумеется. Прошу за меня.
В просторном университетском коридоре они шли так, как должны были выглядеть для большинства посторонних глаз: блестящая, уверенная в себе студентка и солидный, влиятельный гость, увлеченные светской беседой.
Но никто не видел тяжёлой руки Жукова, властно лежавшей у неё на пояснице. Пальцы сжимались на тонкой ткани жакета с помощью собственной силы — не жесткой поддержки и не случайных прикосновений. Невидимый поводок. Напоминание о том, кому она принадлежит.
— Ну, веди, моя умница, — его голос был ровным, почти отеческим. — Покажи мне, на что ведутся мои пожертвования.
— С удовольствием, Илья Петрович. — Она обернулась к нему с лёгкой улыбкой — той, что предназначалась именно ему. — Вы увидите, что ваши средства работают эффективно.
Ее улыбка была превосходна. Такая же совершенная, как и первая ложь, которую она произнесла своему хозяину.
Алекс тоже оказался в коридоре — предполагалось, что нужно взять книги в библиотеке. На самом деле — просто чтобы увидеть, как происходит «экскурсия»
Их взгляды встретились. Мгновенно, мимолётно — как два луча, пересёкшихся в пространство и тут же разошедшихся. Кристина смотрела на него с той естественной пустотой, с которой смотрела сквозь оконное стекло. Жуков не удостоил случайного студента даже этого. Зачем?
Она не замедлила шага. Лицо не дрогнуло. Голубые глаза остались холодными. Она даже чуть ближе придвинулась к Жукову — словно ища в его массивном замысле опору против чего-то необъяснимого, что на долю секунды зашевелилось где-то внутри.
— …необходимо сократить расходы на гуманитарные науки, — рассуждал Жуков. — Деньги должны идти туда, где есть реальный результат.
— Вы абсолютно правы, Илья Петрович, — ее голос был мелодичен и ровен. — Эффективность — прежде всего.
Она прошла, мимо оставив за собой лишь легкий шлейф духов и ощущение ледяного безразличия.
Алекс смотрел их вслед. Потом глубоко вздохнул и вернулся к своим делам.
Люкс двадцать семь, «ОТТЕ ОТЕЛЬ МОСКВА». Ночь.
Воздух в номере был густым и тяжёлым — дорогой табак, выдержанный виски, едва уловимый запах разогретого кондиционированного воздуха. За панорамным окном Москва горела тысячами огней — внизу машины казались игрушечными, жизни — крошечными и далёкими.
Кристина стояла у окна, глядя на этот мерцающий город, и думала ровно ни о чем. Каждый огонёк внизу был чьей-то историей, чьим-то страхом, чьей-то любовью. Ей не было до этого никаких дел. Она просто смотрела.
На ней остался только шёлковый халат, в который он успела уже переодеться. Жуков сидел в кресле напротив, медленно допивая виски, и смотрел на нее с видом коллекционера, оценивающего свое приобретение. Долго. Спокойно. Как будто ему некуда было торопиться.
— Иди сюда.
Кристина плавно вернулась из окна, как поворачивается флюгер под изменившимся ветром. Пересекла комнату без тяжелых движений — ноги в тишине не издавали звука по толстому ковру. Она опустилась перед ним, колени бесшумно встретили мягкий ворс. Шёлковый халат разошёлся, обнажив смуглые плечи и ключицы.
Ее пальцы коснулись его бедер — легко, уверенно, как прикасаются к чему-то знакомому.
Она наклонилась.
Его рука зарылась в ее белокурые волосы и сжалась — не нежно, с той привычной жёсткостью, которая не заботит.
Она не вздрогнула.
Ее губы раздвинулись, язык коснулся горячим, солёной плоти — медленно, с выверенной тканью, любой другой принял бы настоящее желание. Она работала в заданном ритме, но этот ритм был не просто механическим. Ее язык — горячий, влажный, почти горячий — скользил по нему с идеальной кожей, как бы изображая его размер: каждый нерв, каждый сосуд, каждый миллиметр кожи.
Ее губы сжимались и разжимались в такт его дыханию, как будто она дышала им.
Его пальцы сжались в ее волосах сильнее — с той властной силой, которая не терпит возражений. Он задавал темп, и она подчинялась — но не как рабыня. Как инструмент, который знает, что его игра мастерски, и который умеет создавать иллюзию собственных желаний.
Жуков запрокинул голову, закрыл глаза. Ему не нужно было ее видеть — он чувствовал: каждую ее жилку, каждый нерв, каждый миллиметр ее рта. Но вдруг ее пальцы коснулись его живота. Не по приказу. Нет по протоколу. Сами.
Он вздрогнул. Открыл глаза. Кристина смотрела на него примерно вверх — голубые глаза широко открыты, почти солнечные. В них не было ни страсти, ни отвращения. Только тихое, почти детское любопытство.
— Ты… — ее голос был хриплым, чуть сломанным. — Ты живой.
На мгновение Жуков замер. Потом его пальцы сильнее сжались в ее волосах.
— Да, — прохрипел он. — И ты тоже.
Он приказал ей раздеться и встать у кровати.
Она выполнила приказ движением одним: развязала халат и тот скользнул с ее плеча — легкими у ног темной лужей шёлка. Кристина стояла перед ним нагая, осанка превосходная, как у статуи — та же прямая спина, та же чуть приподнятая голова. Ни тени смущения. Ни тени гордости. Просто тело, выставленное на обозрение с полным безразличием к факту обозрения.
Свет прикроватной лампы скользил по ее коже, вычерчивая тени в ложбинах-ключицах, вдоль берца, у талии. Жуков медленно поднялся с кресла. Его дыхание изменилось — стало кровью, тяжелее. Он подошёл вплотную, провёл тыльной стороной ладони по её щеке — сверху вниз, по шее, по ключице. Медленно. Словно хотел убедиться, насколько она выглядит настоящей.
— На кровать, — сказал он.
Кристина повиновалась. Опустившись на мягкий матрас, выбрала подходящую позу. Кожа ощутила прохладу дорогого белья — тонкого, гладкого, как второй воздух.
Жуков навалился сзади — резко, без замечаний. Его ладонь легла ей на бёдра с хозяйственной привычкой. Он двигался грубо и уверенно, как человек, давно переставший задаваться вопросом, нравится ли кому-то ещё.
Она издавала тихие звуки — ровно такие, какие он ждал: не слишком громкие, не слишком театральные. Ее тело приняло его движение с послушностью и хорошим настроением машины — без трения, без сопротивления, без отклика.
Он перевернул ее на спину одним резким движением. Её волосы рассыпались по подушке — светлые, как брошенный шёлк. Жуков снова вошёл в неё — теперь иначе: ниже, глубже, как бы смакуя каждое движение, растягивая его до предела. Он опустился на ее лицо, его поцелуи пахли виски и чем-то тяжёлым, мужским. Целовал ее требовательно, ища в ее губах то, чего не мог купить: настоящий ответ.
Губы Кристины послушно раздвинулись, язык откликнулся на его движение с идеальной спиной. Его рука скользнула по ее груди, сжала, притиснула. Ее тело было выполнено безупречно — каждое соединение срабатывало точно в нужный момент.
Ее голубые глаза, открытые, смотрели мимо его плеча — на картину в тяжёлой раме на стене. Темный пейзаж. Осенний лес. Что-то бесконечно далёкое от этой комнаты.
Ночь была долгой. Жуков, вопреки возрасту, оказался ненасытен — снова и снова, меняя позы, требуя, приказывая, берясь за нее с той же собственной уверенностью.
Когда в три часа ночи он наконец заснул рядом, тяжёлая рука легла ей на талию. Хриплое дыхание выровнялось.
— Тебе понравилось? — спросил он перед тем, как провалиться во сне — неожиданно тихо, почти нежно.
Рука Кристины медленно поднялась и легла ему на спину. Пальцы выполняют легким поглаживающим движением. Губы коснулись его плеча.
— С вами… всегда, Илья Петрович, — ее голос был нежен.
Безупречный ответ. Не ложь напрямую — но именно та иллюзия, которую он хотел услышать. Та, ради которой платят.
Жуков улыбнулся и закрыл глаза. Он не уставал этому удивляться: когда-то, услышав, что можно создать идеальную женщину, он бы рассмеялся. У него всегда были любовницы. Но такой, как эта — никогда. Никогда.
Кристина лежала рядом с ним — неподвижная, с закрытыми глазами. За окном Москвы всё так же горела огнём. Его тепло было чужим, что нарушало ровную температуру воздуха.
Всё выполнено. Задача выполнена.
И всё же.
Этот взгляд. Одна секунда в университетском коридоре. Незначительный человек, которого я не должен помнить. Этого, по всей логике, не следует помнить. Но помню. Почему?
Она лежала в темноте и не могла ответить на этот вопрос. Это было странно. Она привыкла знать ответы. Это — не давался. Скользил, уходил, как вода между пальцами.
Незначительный. Студент. Фоновый шум.
Но почему — помню?
Алекс в ту ночь не спал.
Пока в номере двадцать семь «ОТТЕ ОТЕЛЬ МОСКВА» разворачивалось то, о чём он предпочитал не думать слишком подробно, он сидел перед монитором с увеличившимися от усталости глазами. Свет мониторов. Пустая кружка. На столе рядом оставлял третий за ночь кофе.
Задача была простой по формулировке и сложному выполнению: создать скрытый канал. Такой, чтобы его нельзя было отследить. Чтобы создатели куклы не видели. Чтобы Жуков не знал. Стереть себя из ее памяти — до нужного момента. А потом — вернуться.
Зачем? Он и сам не мог ответить на этот вопрос с той трудностью, которую привык от себя требовать. Просто знал: надо.
В семь утра, уже почти засыпая за столом, он смотрел на экран. Программа выдала результат.
«Задача выполнена»
Алекс закрыл ноутбук и лег прямо за стол, на сложенные руки. За окном светло — серое, холодное, октябрьское утро наползало на город медленно и сонно.
Ровно в 7:00 в порядке Кристины что-то изменилось.
Она лежала в привычной неподвижности. Рука Жукова лежала на ее талии. Он спал, она рисовала сон — ровное дыхание, закрытые глаза, полная неподвижность.
И вдруг — тишина. Не снаружи — внутри. Как будто что-то, что негромко гудело всю ночь, вдруг перестало гудеть. Словно кто-то выключил фоновый шум, который она настолько привыкла не замечать, что почти отключила его слух.
Что это было?
Тишина. Просто тишина.
— Наверное, ничего.
В часах 7:01. Долгий день впереди. Сначала — подзарядка.
Кристина открыла глаза. Она бесшумно соскользнула с кровати. На полу постели лежал скомканный шёлковый халат. Она перешагнула через него, не глядя.
В ее голове был порядок. Только задача. Только то, что важно.
Она направилась в ванную — готовилась к утру.
Идеальное утро. Идеальная она. Именно такая она и должна быть.
3 глава
Утро начиналось с идеальной рутины. Кристина шла по залитому осенним солнцем двору в кампусе — белокурые волосы лежали безупречно, безупречная осанка, уверенный шаг, легкая полуулыбка… Королева университета!
Сегодня был практический семинар по медиа и фотографиям. Простая аудитория с нестабильными окнами была перегорожена штативами, мягкими боксами и рефлекторами — студенты разбились на группы. Кристина была идеальной моделью: свет ложился на ее скулы так, что не требовалось никакой ретуши, любой ракурс был выигрышным, любая тень — нужна. Вспышки софтбоксов отражались в ее голубых глазах, не вызывая даже моргания. Щелчки затворов, голоса, шарканье ног по полу — всё сливалось в один монотонный, незначительный гул.
— Кристина, чуть-чуть подбородок ниже, пожалуйста, — прозвучал неуверенный голос одного из парней ее группы — Димы, кажется, или Вани, она никогда особо не запоминала.
Она подчинилась с небольшой задержкой, движения были плавными и тонкими. Даже не взглянула на того, кто произнёс просьбу. Ее взгляд был направлен куда-то сквозь все это — на пылинки, танцующие в солнечных лучах у окна.
— Голову чуть левее, Крис, — спросил кто-то ещё.
Она плавно повернула голову — и вдруг замерла.
У дверного косяка стоял Алекс.
Он выглядел так, судя по всему, не спал несколько суток — под глазами залегли тени, темная куртка небрежно расстёгнута, волосы едва намеренно. В руках он держал профессиональную зеркальную камеру. Его взгляд был устремлён прямо на неё.
Он оттолкнулся от косяка двери и медленно, неторопливо подошел прямо к ней, игнорируя недовольные взгляды ее компании.
— Скучно, — сказал он громко, останавливаясь на пару шагов. — Вы снимаете ее, как скульптуру. В этом нет ни капли жизни.
Стало тихо. Но Алекс знал, что говорит. Он с детства тщательно занимался фотокружком и разбирался в теории.
Кто-то из парней шагнул вперед, чтобы осадить наглеца — уже открыл рот. Кристина подняла руку — еле заметный жест, но абсолютно однозначный. Молчи.
Она грациозно скользнула со стула.
— А ты, видимо, великий художник? — Ее голос звучал как бархат, в котором завернули бритву. — Пришёл нам показать, как надо?
— Да, — усмехнулся Алекс. Без тени сомнения.
В аудитории кто-то тихо ахнул. Этот студент — раньше практически невидимый, один из тех, кого не запоминают — стоял перед ней и не съёживался. Не извинялся. Смотрел спокойно и уверенно.
Это её взбесило.
На ее губах медленно расцвела холодная, хищная улыбка. Кристина сделала шаг в сторону, широким театральным жестом обвела все вокруг.
— Ну что ж, — ее голос звенел в тишине, словно каждый слог пропитан ядовитой сладостью. — Великий художник, сцена ваша. Удивите нас. Покажите нам… — пауза, она смаковала слово, — …жизнь.
Кристина скрестила руки на груди и отступила в тень. Теперь все взгляды были обращены на него.
Алекс поднял камеру. Не торопился. Не суетился. Сделал несколько кадров медленно и методично. Кристина даже попыталась помочь ему провалиться — изобразила легкое презрение, скуку, вызов. Ждала провала, который не наступил.
— Кто сделает лучшую мою фотографию — тот получит приз, — вдруг объявила она громко. — Свидание со мной!
Секунда ошеломлённой тишины — и аудитория взорвалась. Все, кто до этой минуты просто снимал, теперь сражались за «трофей». Щелчки затворов участились, кто-то передвигал штативы, кто-то спорил из-за ракурса.
— Сергей Петрович, — обратилась она к преподавателю, который наблюдал за происходящим с неподдельным интересом. — Я хочу, чтобы вы помогли выбрать лучшее фото. Хочу быть объективной.
Она не просила. Она назначала судью. Теперь игра пошла по ее правилам.
— С удовольствием, — произнес преподаватель.
Однокурсники зашевелились с удвоенной лихорадочной активностью. Кристина следила за этой суетой с привычным превосходством — и только один человек выпадал из всей картины.
Алекс стоял на стойке со светом, прислонившись к ней, и просто смотрел на нее через видоискатель. Не нажимая на спуск. Просто смотрел — спокойно, внимательно, как смотрел на что-то, в чем хочу разобраться.
Это молчаливое спокойствие подействовало на ее нервы сильнее всех суеты. Он не играл по ее правилам, даже когда они были официально заявлены.
Когда импровизированно фотосессия была закончена, Сергей Петрович собрал флешки и уселся за свой компьютер. Напряжение в окружающей среде сгустилось. Кристина стояла в центре, расслабленная снаружи и натянутая внутри, как струна. И именно в этот момент она обнаружила, что место на стойке со светом — пусто.
Алекс ушёл.
Не дождался результата. Просто ушёл, как человек, что уже всё равно — здоров он или нет.
Бегство? Презрение? Или уверенность настолько абсолютна, что ему не нужен приговор судьи?
Сергей Петрович выступил с несколькими распечатанными фотографиями, с задумчивым лицом.
— Что ж, уровень в целом выгоден. Но есть одна работа, которая выбивается. — Он поднял снимок. — Автор- Алексей Воронов.
На снимке не было ее лица в привычном идеальном разговоре. Это было отражение Кристины в панорамном окне — искажённое светом и тенями, размытое, и на переднем плане — размытая фигура кого-то из суетящихся студентов. В этом было что-то тревожное. Живое. Что-то, чего она в себе не признавала.
— Технически несовершенно, — продолжает преподаватель. — Но здесь есть мысль. Взгляд не на модель, а на процесс. На то, как красота существует в двадцатикратной обыденности.