Латте с белым шоколадом

Глава 4. Мэй

Беатрис Колсон — моя первая наставница по игре на скрипке. К ней я пришла заниматься, когда мне было пять лет и когда впервые узнала из рассказов папы про музыкальную школу, открывшуюся при Консерватории Новой Англии.

И с тех пор это место стало моим вторым домом. Миссис Колсон – строгая перфекционистка, но всегда верила в меня. Вкладывала в моё развитие буквально всю себя: время, знания и просто научила меня мастерству и дисциплине.

Если начистоту, то я влюбилась в скрипку, когда по телевизору, на местном канале показывали одну из старых записейконцертов с Ванессой Мэй[2]. Там она со всей страстью и виртуозностью играла «Шторм». А потом влюбилась и в неё саму, ведь у меня зародилась мечта стать такой, как она.

С уставшими пальцами, которыми вела по струнам и чувствовала их колебания от прикосновения смычка, я кладу скрипку в чехол со стикерами бурундуков из фильма «Элвин и бурундуки». Их я сама выреза́ла. Ноты сложены на пополам и помещены туда же, так как я забыла нотную папку. Накидываю его на плечо и хватаю со стула телефон с воткнутыми в него наушниками. Время на экране показывает почти полседьмого вечера, когда я посмотрела.

Занятие длилось целый час, на которое я, запыхавшаяся, приехала за минуту до начала.

И только потом смотрю на сидящую за фортепиано миссис Колсон, чьи пальцы касаются клавиш. Её улыбка, как у самой доброй матери в мире, но потом её выражение лица приобретает серьёзность.

— В следующий раз стоит напрячь пальцы на грифе, запомнила?

— Да, конечно. — Короткий кивок, и я даю обещание стараться в большей степени и быть лучше. — Это всё?

— Это всё. Можешь идти.

Попрощавшись с наставницей и бросив взгляд на темень за окном класса, я оказываюсь в коридоре, бесшумно закрыв за собой дверь. Но там меня ждёт от слова «совсем» неприятный сюрприз:

— Керри́да? — выпучиваю я глаза.

Та, прислонившись к стене и сохраняя руки в форме креста на её груди, делает снисходительный кивок. Я только качаю головой, приказывая себе держать себя в руках, при этом знаю, что она занималась с миссис Колсон до моего прихода. Но какого чёрта она всё ещё здесь?

Между нами расстояние, как огромная пропасть, которую Керри́да Санти сама и разверзла. Я не делаю шаг вперёд, потому что гордость, злость и обида на неё переплелись в один невыносимый вихрь.

— Я тебя ждала, чтобы мы поговорили, — прерывает тишину Керри́да, сама сделавшая шаг навстречу ко мне. На её взволнованном лице невольно дёргается глаз.

— А я тебе понятным языком сказала, что ты сама виновата в гибели нашей дружбы. — Пальцы инстинктивно сжимают ремешок чехла, когда я отчеканила с напоминанием о той боли, которую она мне причинила. — Мне повторить?

Если за стеной миссис Колсон услышала бы нас, то мы бы непременно получили выговор, будь она в коридоре сию же минуту. А я не хочу в лишний раз ворошить тот случай, который стал бомбой замедленного действия в нашей дружбе с Керри́дой.

Когда-то я называла её Кэрри...

Со вздёрнутым подбородком я разворачиваюсь, не услышав от бывшей подруги и пары слов, чтобы удержать меня. Мои шаги слышны по всему коридору, а потом оказываюсь в раздевалке и пишу отцу в мессенджере, что я свободна и он может забирать меня. Снимаю с крючка серую толстовку с аппликацией белых деревьев и надеваю на себя. К вечеру температура на улице понизилась на пару градусов.

Спустя некоторое время, стоя на улице с висящим на плече чехлом и мешком со сменной обувью, в глазах режет от приближающегося света фар. Подхожу ближе и через прищур узнаю номер папиной машины. Тот постукивает подушечками пальцев по окошку и улыбается. Боковым зрением встретившись с его взглядом, я дарю ответную улыбку и, сев в тёплый салон машины, кладу чехол со скрипкой поперёк кресла.

— Как позанимались, Цветочек? — интересуется папа, повернувшись ко мне из-за сидения.

— Нормально, — пожимаю я плечами, при этом умалчиваю про встречу с предательницей Керри́дой.

— Точно нормально?

— Да, всё отлично, — заверяю его я. — Просто, кажется, я расслабилась за каникулы.

— Это ничего. В новом семестре сумеешь вернуться в строй.

От улыбки на лице папы в груди сжимается сердце, и я усмехаюсь от его мотивационных слов. Машина трогается с места и оказывается на дороге, по которой то не спеша, то с неимоверной скоростью проезжают другие машины с яркими фарами. С позволения папы я втыкаю в себя наушники и, настроив громкость, включаю в плеере «Rolling in the Deep» Адель.

Всю дорогу мы с папой проводим в молчании. Его внимание сосредоточено на движении, а моё — на окно, на вечер Бостона. Песни в наушниках, которые сама собирала, меняются одна за другой. То энергичный темп в танцевальной музыке, как у Адама Ламберта или Арианы Гранде, то замедленный в лирических балладах, как у той же Адель или Imagine Dragons.

Через пятнадцать минут мы подъезжаем к подъезду нашего дома, к линии парковки. Я осознаю это не сразу, потому что улетела куда-то, за пределы салона машины и реальности, которую не могу определить. Музыка унесла меня в свой мир словно потоком.

Но потом от ласкового прикосновения папы моей щеки я растерянно смещаю свой фокус на него. Его лицо отражают полосы уличных фонарей, просачивающихся сквозь лобовое стекло.

Я ставлю «Drivers License» Оливии Родриго на паузу и вынимаю наушники.

— Мы приехали, — шепчет папа, сверля мои глаза своими в темноте.

Я киваю. На моих щеках вспыхивает румянец от тепла его шероховатой ладони, которую тут же убирает.

— Извини, я, кажется, совсем не слышала тебя из-за музыки.

— Во-первых, я тебя не беспокоил. Во-вторых, я знаю, что ты целиком и полностью отдана всему, что связано с музыкой. Так что всё хорошо, Мэй.

Голос отца звучит мягко и хрипло, без тени осуждения, отчего камень с моей души спадает. Смотрю в зеркало, висящее у лобового стекла, на отражение его глаз, и уголки моих губ поднимаются в улыбке. Повесив на плечо чехол со скрипкой и взяв телефон с наушниками, лежащий у меня на коленях, открываю дверцу и ступаю на асфальт.

Но как только, поднявшись по лестнице, собираюсь открыть домофон ключом и войти в подъезд, я замечаю, что машина папы съезжает с парковки. Он мне не говорил, что думает куда-то поехать, отчего у меня путаются мысли. А потом одна из них побуждает меня со скоростью света спуститься с лестницы подъезда и побежать вслед за уезжающей машиной.

— Папа! — не заботясь о том, что надрываю голос, окликаю я. — Папа!

А потом перед глазами проносится воспоминание маленькой себя, когда он оставлял меня у нашей соседки, а я с капризом звала его и заливалась слезами.

— Пап, подожди! — снова громко зову я, уже со сбивчивым дыханием. Стучу по окошку костяшками пальцев, которое папа, притормозив, опускает его одной рукой, а другой держит за руль.

— Что такое, Цветочек?

Услышав его слегка обеспокоенный вопрос, я сдерживаю себя от того, чтобы по глупости не расплакаться. Просто потому, что меня накрывает облегчение.

— Ты куда? — выровняв дыхание, спокойно спрашиваю я.

— Я в магазин.

— Разве в холодильнике у нас ничего не осталось?

Папа чешет чуть щетинистую щёку.

— Ну, ещё осталась паста с креветками, можешь её разогреть. А так приготовлю что-то новое.

— Тогда увидимся дома, — говорю я и прячу руки за спиной. — Люблю тебя.

— И я тебя, — улыбается папа.

Когда я отхожу от его машины на обочину, звук поднимающегося окошка заполняет тишину, прерываемую лёгким шелестом листьев на деревьях. И только потом она оказывается вдоль дороги и уезжает, а я остаюсь в одиночестве, от которого щемит сердце. В тёмном подъезде, когда я вошла, вызываю лифт, нажав на кнопочку на панели. Спустя пару секунд с звуком, как у колокольчика, открываются автоматические двери, и я вхожу в кабину с одним большим зеркалом.

Перетерпев гул в ушах, пока я поднималась, лифт останавливается на шестом этаже, и его двери во второй раз открываются автоматически. Я ступаю на кафельный пол площадки, часть которой очерчена тёмно-золотистым светом посреди тьмы.

Тук-тук.

Именно так отзывается моё сердце в груди и ушах — с тихой тревогой. И так каждый раз.

Поворачиваю ключом в скважине, который я достала из переднего кармана толстовки, и стараюсь почти бесшумно открыть дверь. Вдруг уставшая с работы мама спит? А если якобы нарочно разбужу её — не избежать мне словесной пытки.

Свет вспыхивает в коридоре, когда нажимаю на переключатель, снимаю кроссовки со своих уставших ног, у которых с мурлыканием ластится прибежавшая ко мне Смузи. Я чуть не спотыкаюсь, но ничто не помешало мне улыбнуться.

— Привет, крошка, — ласково приветствую я и прогибаю спину, чтобы погладить её по шерсти. Наблюдаю, как её голубые глазки жмурятся.

Смузи появилась у нас ещё котёнком, когда мне исполнилось восемь. Она чем-то напомнила мне кошку Анжелу из «Говорящего Тома и Друзей» — с такой же белоснежной шерстью, голубыми глазами и просто любящая мурлыкать от ласки моих рук.

Вместо того, чтобы пойти и проверить комнаты в квартире и обнаружить маму спящей в одной из них, я преодолеваю коридор. И вот стою перед дверью, обрамлённой однотонными прямоугольными призмами, переступаю порог комнаты, оставив дверь открытой для кошки, и включаю свет. Плечо уже затекло, так что аккуратно кладу на кровать у окна, отображающее силуэт комнаты, чехол со скрипкой.

На самом деле, это скрипка Керри́ды. Знаю, что она чужая, но этой крысе пришлось отдать её мне в качестве возмещения ущерба моей старой скрипки, подаренной отцом. Так она смогла избежать исключения, отчего я до сих пор недоумеваю.

Наплевав на то, что я в толстовке, присаживаюсь и кладу телефон на письменный стол, полный, так скажем, творческого беспорядка: парой книг, к которой я так и не притронулась, раскрасок с персонажами, которые подарила Олли (некоторые я уже разукрасила), белых кейсов с тренажёрами по предметам и прочей канцелярией в стаканах со стикерами. Открываю крышку ноутбука и проверяю ежедневник. Всё правильно, занятие по игре на скрипке было сегодня. Во вторник, то бишь завтра, будет онлайн-занятие по корейскому языку, на который три года назад записала мама. Не знаю, откуда у неё были деньги, но ей удалось нанять для меня молодую, но опытную наставницу Ли Джиён (или госпожа Ли, как я называю).

Честно говоря, я не хотела нагружать себя ненужными занятиями, тем более, по непростому языку, лишь потому что мама хотела. Но на первом индивидуальном занятии я как сумасшедшая, с открытым ртом смотрела на лицо госпожи Ли через экран ноутбука, которая хорошо говорила и по-английски.

И лишь потом я смогла привыкнуть к произношению корейских слогов, которые я записывала в отдельный блокнот. Можно сказать, начала делать первые успехи.

И тем самым смогла оправдать мамины ожидания.

Или всё-таки смогла создать иллюзию «успеха», которая рассеется в один миг.

Английский язык, алгебра, химия и история — по этим предметам достаю из рюкзака учебники с тетрадями. Сворачиваю в ноутбуке ежедневник и открываю портал электронного дневника[3], лента которого усеяна информацией о курсах для поступления в колледж. Небольшая часть ленты занята новостями. Мельком смотрю на панель с оценками во втором семестре — результат пока нормальный, кроме химии. Но благо Дикон может чем-то помочь, потому что мы сидим за одной партой.

Химия — интересный для меня предмет, но по-своему сложный. Однако я не расстраиваюсь из-за такого пустяка, как удовлетворительный балл по ней.

Смотрю теперь на домашнее задание на завтра. Святой Моцарт... Это же сколько времени нужно потратить, чтобы не опозориться перед всем классом за невыполненные задания?

«Нельзя терять время», — настраиваю я себя, аккуратно отодвинув ноутбук и открыв учебник по английскому.

Глава 5. Мэй

На перемене перед уроком химии я пока со спокойной душой просматриваю первую попавшуюся статью в телефоне, сидя за предпоследней партой в аудитории. За спиной слышу шушуканье и хихиканье каких-то девчонок, которые, наверное, заинтересованы в данном предмете, раз они здесь. Но я не обращаю на них никакого внимания.

В голове ничего не остаётся от прочитанной статьи, да и утяжелённые веки закрываются так, что так и хочется провалиться в сон (да, я снова не выспалась), так что откладываю телефон в сторону, открываю учебник по химии и останавливаюсь на вчерашней пройденной теме. А потом в моей памяти вдруг всплывает, что тему, которую я поверхностно читала дома, нужно пересказать.

— Святой Моцарт... — бормочу себе под нос, закрыв глаза и почувствовав прохладу моей ладони на лбу.

Эта фраза зародилась, ещё когда два года назад отрабатывала одну из партий в «Симфонии номер 40» для участия в отчётном концерте. Тогда я о нём знать не знала, но как рассказывала миссис Колсон, Моцарт был поистине великий человек своего и нашего времени.

Вздохнув, я начинаю вчитываться в первый абзац в учебнике, оперевшись щекой на костяшки пальцев правой руки, но вдруг мой слух улавливает скрип стула и мужской голос с поддёвкой:

— Хандришь на моём же любимом уроке?

Моё тело реагирует на голос так, словно готовится к защите от нападения. Со слегка выпученными глазами отвлекаюсь от повторного углубления в параграф и встречаюсь взглядом с Диконом, одетым в белую рубашку и сидящим со мной справа.

— А тебя не смущает тот факт, что любишь отвлекать тех, кто по уши погряз в конспекты? — несмотря на растерянность, подтруниваю я в ответ, оперевшись щекой на костяшки пальцев другой руки.

Нас с Диконом сложно считать друзьями. Скорее, мы хорошие знакомые с подготовительных классов. Это во-первых. А во-вторых, между нами не очень много общего, кроме совместного урока химии.

Наверное, это я так думаю.

Блондин, у которого не менее привлекательная небрежная стрижка, в шутку поднимает руки вверх, будто сознаётся в преступлении. От этого зрелища моя грудь напрягается от смешка, застрявшего в ней, и губы вытягиваются в улыбке.

— Признаю свою вину, мисс Уоллес, — с притворным сожалением в голосе говорит Дикон.

— Ладно, «виновный», проехали. — Я осторожно, чтобы никто с задней парты не увидел, но без зажатости беру его запястье и опускаю, сдерживая смех. — Поможешь потом с химией?

— Недаром же мы ходим сюда вместе. — Уголки губ блондина вытягиваются в усмешке.

Я с улыбкой закатываю глаза и мысленно благодарю Дикона. На экране телефона, когда я включила, высвечивается 10:58. До начала урока остаётся всего ничего, отчего напряжение и лёгкий флёр страха сковывает моё тело разом.

Я ещё не успела нормально выучить конспект...

— Эй, серая мышка, — голос с издёвкой девчонки с задней парты, которую я не знаю, заставляет меня напрячься ещё больше и обернуться, — а Лэнс, случайно, не твой парень, раз вы так мило шепчетесь?

Я не сразу обращаю внимание на одну деталь: среди компании этих трёх стерв, издающих охи, узнаю Керри́ду. Ту, чьи до боли знакомые для меня её каштановые волнистые волосы струятся по плечам. Чувствую, как ногти неприятно впиваются в кожу, когда сжимаю руку в кулак, пытаясь удержать в себе волну гнева.

На мне белая блузка и серый пиджак, но это не значит, что меня можно называть «серой мышкой».

Однако это не отменяет того факта, что обида от её слов иголкой впивается мне в сердце.

Не успеваю я и рта открыть, чтобы одним словом заставить эту выскочку с высоким тёмным хвостом замолчать, как в нашу «конфронтацию» вмешивается Дикон, обернувшись в их сторону:

— А вам, сплетницы, не говорили, что подслушивать чужие разговоры — это нарушение этикета? И ещё, её зовут не «серая мышка», а Мэй.

— Фу на тебя, зануда, — всем видом показывая отвращение, выплёвывает брюнетка, а потом встаёт из-за парты и подзывает за собой подружек: — Идёмте, девочки, нам здесь делать нечего.

Когда слышатся их шаги, особенно стук каблуков одной из них, я провожаю их взглядом, полным тихой ненависти. И этим взглядом прожигаю спину Керри́ды, которая даже не посмотрела на меня, а гордо ушла с ними. Хотела бы я сказать, что мне плевать, но моё лицо начинает пылать от смущения.

«Лэнс, случайно, не твой парень?», — мелькает в мыслях слова брюнетки, наполненные... завистью из-за того, что Дикон якобы влюблён в меня?

Помню, он однажды обмолвился, что влюблённость причиняет боль, но не объяснил, почему.

Я обращаю на него недоумевающий взгляд:

— Дик, зачем?

— А что? Разве тебе не знакомо такое понятие, как «защита чести девушки»?

Брови Дикона чуть хмурятся, несмотря на внешнее спокойствие, и неловкая тишина на миг встаёт между нами.