Когда выстраиваются звёзды

5. Третье июля

Очередь вьётся перед трапом, как длинная змея, что уже почти доползла до цели, но внезапно замедлилась, будто кто-то схватил её за хвост. Делани стоит где-то в середине, вцепившись в ручку чемодана так крепко, что костяшки пальцев побелели.

Время капает ей в уши: 17:45. Пятнадцать минут. Они успеют, конечно, должны успеть — но почему идёт так медленно? Почему каждое движение окружающих похоже на замедленную съёмку?

Почему этот мужчина впереди с такой невыносимой тщательностью перекладывает рюкзак с плеча на плечо, словно взвешивает всю свою жизнь?

Плечи Делани ноют под тяжестью рюкзака, ремешки будто впились в кожу. Она коротко встряхивает плечами, но легче не становится. В горле пересохло. Она сглатывает, как будто могла проглотить этот ком напряжения внутри себя.

«Ну же, быстрее. Быстрее!» — кричит мысленно, но вслух вырывается только сдавленное знакомое проклятие и тут же прикусывает язык.

Её слова словно искра у пороховой бочки эмоций — достаточно одной искры, чтобы взорваться. Мимо проходит стюардесса с ровной, отточенной улыбкой, будто нарисованной на лице. Делани ловит себя на мысли, что завидует этой невозмутимости.

Очередь вновь оживает, как будто наконец проснулась.

— Движемся, — выдыхает отец, стоящий рядом.

«Слава небесам», — эхом звучит в голове Делани.

Медленно выдыхает, когда они с родителями поднимаются по лестнице и улыбаются стюардессе. Та пропускает их внутрь, но взгляд девочки скользит по её лицу, а потом чувствует, как пустота снова заполняет пространство.

Всё кажется знакомым, но не своим.

В салоне — полумрак. Папа суетливо разглядывает билеты, поднося их слишком близко к глазам, так как очки остались дома. Она слегка усмехается про себя. Всё-таки, как бы они ни старались, иногда чувствуется, что они тоже не в своей тарелке здесь.

Делани садится у иллюминатора, снимая рюкзак с всё ещё ноющих плеч. Лондон за окошком, огоньки на полосе в сумраке, и её сердце сжимается в тугой узел. Странное чувство, когда прощаешься с городом, как с чем-то важным в своей жизни.

Родители садятся в соседние кресла, и щелчок ремня безопасности словно заставляет её вернуться в реальность, сделав то же самое. Делани долго смотрит в иллюминатор, прощаясь с чем-то родным, что через несколько минут исчезнет.

Голос капитана скользит по салону: «Призываем вас приготовиться к взлёту!». Самолёт начинает движение, и с этим толчком её сердце подскакивает в груди. Лондон, огоньки, всё уходит во мрак, но не отпускает. Почти незаметно, но девочка ощущает это — полёт уже начался.

Сделав глубокий вдох, Делани отрывается от иллюминатора и сжимает подлокотники, будто от этого зависела стабильность всего самолёта. Ногами прижимает рюкзак под креслом. Самолёт ускоряется, затем — короткий толчок, и земля словно уходит из-под ног.

Лондон отдаляется стремительно, слишком быстро и внезапно.

Она крепко зажмуривает глаза, стараясь выровнять дыхание. Мысли скачут, как на взлётной полосе — неуправляемо. В её жизни уже были полёты — к дяде в Глазго, летом в Брайтон, в места, где Лондон всегда был рядом, где всё — своё.

Но сейчас всё иначе.

Она никогда не летала так далеко — за границу, через океан. Это не страх высоты, нет. Это тянущая тоска по тому, что остаётся позади. Ведь раньше она всегда возвращалась туда, где чувствовала себя на своём месте. Где не нужно было прощаться даже на время.

Делани нервно сглатывает, медленно открывает глаза и бросает взгляд в иллюминатор. Руки всё ещё цепко держатся за подлокотники, будто бы она и вправду может таким образом удержаться. За стеклом — безбрежное небо, окрашенное в медово-золотистый вечер. Плывущие облака плотные, как хлопья снега.

Эта воздушная бескрайность кажется почти символом свободы. Как статуя Свободы, которую Делани с семьёй должны будут увидеть в Нью-Йорке. Может, даже поднимутся наверх, если духу хватит.

Но сейчас она чувствует себя не свободной птицей, а испуганной, запертой в клетку. Эту роль играют стены самолёта: гулкие, замкнутые, душные, несмотря на работающий кондиционер над головой.

И даже небо за окном — вроде бы открытое и живое — ощущается далёким, как нечто, к чему ей пока не дотянуться.

Спустя несколько минут дыхание Делани выравнивается, сердце больше не колотится о рёбра, как испуганный зверь. Глаза закрыты — темнота перед ней кажется почти уютной. Будто уснула… но нет.

Просто пытается привести в порядок хаос мыслей, заглушить назойливые сцены в голове, что крутятся, как заезженная пластинка.

Нащупывает в рюкзаке энциклопедию по истории Америки — ту самую, которую решила взять для того, чтобы не скучать в самолёте, и открывает. Там всё: от Колумба до Декларации независимости, от имён философов Просвещения до архитектуры Вашингтона. Даже про достопримечательности Нью-Йорка отдельный раздел есть.

Делани пытается вчитаться, зарыться в факты. Шесть часов до Нью-Йорка. Шесть часов до того, как придётся столкнуться со всем этим наяву.

Однако её мозг не расслабляется. Прошлые сцены, словно заело, снова и снова крутят одно и то же. Даже страницы с историей не спасают.

«Ну и скукотища...» — мысленно бурчит она и с тихим хлопком закрывает книгу.

Закладку, конечно, не взяла. Ну и ладно.

Энциклопедия остаётся на коленях. Делани заключает руки в замок и утыкается лбом в холодное стекло иллюминатора. За ним — тишина, высота, белая вата облаков. Но потом дыхание снова даёт сбой.

Но она прилагает нечеловеческие усилия, чтобы остаться спокойной.

— Делани, милая, — тихо и ласково позвала её мама, когда со скрипом двери зашла в комнату.

Делани чуть вздрогнула. Её разум был увлечён историческим романом, который читала до того, как услышала её голос.

— Да, мам? — откликнулась она.

— У меня есть новость.

Именно из-за слов мамы «У меня есть новость» она почувствовала сердцебиение и странно возникшее дежавю. О чём говорила мама? Из-за любопытства она выгнула бровь. Мама присела напротив неё, на край кровати.

Молчание между ними накрылось не такое неловкое, но явно что-то предсказывало. Мама легко улыбнулась, будто у неё случилось что-то невероятное, но не знает, как это сложить в предложение. Однако Делани нейтрально посмотрела на неё. Что вызвало в ней причину улыбнуться? Выиграла лотерею с суммой в миллион фунтов?

Однако разум не угадал её мысли.

Спустя мгновения тишина прервалась мамиными словами, прозвучавшими как гром среди ясного неба:

— Мы летим.

— Куда летим? — После заданного вопроса Делани замолчала. Бровь так и осталась выгнутой от удивления и... недоумения.

Мама сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Было видно, как она волнуется, да и руки заметно тряслись. Да что произошло? Она может, наконец, сказать? Она понимала, что молчать смысла нет. Нужно было сказать это прямо сейчас, чтобы у её дочери не возникало никаких вопросов.

И чтобы до определённого момента не выяснять отношения на этой почве.

— В Нью-Йорк, — наконец ответила мама. — Дорогая, мы летим в Нью-Йорк.

— Что? — Делани встала из-за стола, а лицо выдало замешательство, смешанное с чувством разочарования и недосказанности. Чуть прикусив нижнюю губу, она продолжила: — В смысле мы летим в Нью-Йорк?

— В прямом смысле, — спокойно ответила мама, а потом встала с кровати и мягко положила ладони на плечи дочери. — Ты же мечтала там побывать, помнишь? Вот, твоя мечта почти на пороге, милая.

Делани посмотрела на маму снизу вверх. Сердце болезненно кольнуло, когда воспоминание о разбитой мечте о поездке в Нью-Йорк врезалось в её сознание.

Ей было тринадцать, когда девочка впервые поделилась своей мечтой с мамой и папой. Однако те разрушили её светлые надежды на разрешение тем, что не могут этого позволить.

Их отказ был, как вонзить нож в спину. Делани было обидно в глубине души, но не показывала этого, делая вид, что всё понимает. И больше, с тех пор, так и не вспоминала об этом, посчитав это глупостью.

Но вдруг, будто из ниоткуда, объявилась эта новость, спустя три года, как Делани почти выкинула свои мечты о Нью-Йорке из своей головы. Она смирилась с этим уже давным-давно.

А дальше... необоснованная до абсурда ссора, захлопнутая Делани дверь после того, как мама покинула комнату в грустных чувствах, а накопившиеся обиды перед поездкой — хуже и не бывало.

Всё это превратилось в одно невыносимое торнадо, что мощным вихрем готов разрушить девочку изнутри. Теперь в её голове вертится один-единственный вопрос: как найти время для того, чтобы поговорить с мамой с глазу на глаз?

6. Третье июля

«Ты правда думал, что всё, что я написала вчера — это финал драмы? Как бы не так, мой дорогой дневник.

Мысли, как волны — наваливаются и откатывают, снова и снова. И ещё этот перелёт через океан. Остался всего час до приземления.

И пока я в этой душной консервной банке с крыльями, уже успела подремать под одеялом, потому что холодно от кондиционера, но всё равно… надо рассказать столько всего. Только не знаю, с чего начать...»

Делани замирает, перечитывая написанное. Слова кажутся банальными, но в них — вся правда. Каждая буква дрожит от того, что прячется глубже: растерянность, тоска, злость, малый страх и слишком много чувств.

Неожиданно к глазам девочки подступают слёзы. Она не понимает, из-за чего именно. Может, из-за того, что это всё правда? Что она действительно покинула родной дом?

Шмыгнув носом, Делани прячет лицо в полутени кресла, украдкой взглянув в иллюминатор. За стеклом — вечернее небо, растянутые облака и мягкий медовый свет.

Скоро посадка, но Делани не готова. Она ведь понимает, что это всего на неделю. Не навсегда. Но внутри всё кричит, будто её вырывают из дома, где она всегда чувствовала себя в безопасности.

Дневник всё ещё лежит у неё на коленях. Ручка между страницами, как и всегда. Делани вертит её между пальцами и вновь начинает выводить буквы:

«До посадки остаётся всего час. Один час до того, как я ступлю на чужую землю. И всё это кажется сном. Даже не сном — кошмаром, из которого никак не выбраться.

Мне больно осознавать, как далеко я от дома. Но, наверное, неделя — это как раз тот срок, за который я смогу смириться. Или хотя бы попробовать.

Больше всего мне жжёт внутри то, что я наговорила маме перед отлётом. Я знала, что поступила ужасно, необдуманно. Знала, что она просто хотела как лучше.

Я чувствую себя одинокой. Не потому, что скучаю по Лондону, друзьям, привычному. А потому, что скучаю по тем дням, когда всё было проще. Когда мамины объятия казались решением любой проблемы. Когда мы могли просто сидеть рядом — и этого было достаточно.

Теперь я будто сама её оттолкнула от себя. Всё это время избегала её. И теперь жалею, поняв это только спустя время.

И знаешь, что страшнее всего? Не сам факт полёта в Нью-Йорк, а мысль, что мы проведём неделю рядом и будем говорить только короткими, бездушными фразами. Что я потеряю её ещё больше…»

Дневник с ручкой внутри тихо захлопывается, а потом оказывается в рюкзаке. Застегнув молнию, Делани держит и сжимает в руках бежевый кожаный рюкзачок. Почти обнимает его, но такое ощущение, что держится за спасательный круг, когда тонет. Небо потихоньку темнеет, а она даже не знает, сколько времени.

Но одно знает точно: незаметно наступил вечер.

Проходит почти час, а до посадки остаётся примерно три минуты. Самолёт теперь оказывается ниже облаков, а над землёй видны маленькие огоньки. Наверное, это посадочная полоса.

Делани проверяет ремень безопасности. Слава богу, застёгнут. Облегчённый выдох срывается с её губ. Рюкзак оказывается под креслом, под её ногами. Она сжимает подлокотники, затаив дыхание, как в первый раз, но не может унять непонятную дрожь по всему телу и гулкое сердцебиение.

Похоже, Делани и правда боится летать.

Виды за иллюминатором начинают постепенно меняться. Не так, когда едешь в автобусе обратно домой: прямо, кварталы сменялись один за другим, как кадры в киноплёнке. А в самолёте, наоборот, сверху вниз. Облака мало-помалу меняются на вечерний вид уже приближающегося Нью-Йорка, под небом, небольшие огоньки мерцают где-то издалека. Колёса легонько касаются земли.

Толчок за толчком, потом ровное движение по посадочной полосе, где с двух сторон оснащена огоньками. Как будто это звёзды с неба упали, но при этом безопасно, без какого-либо взрыва.

Моторы наконец прекращают урчать под ногами пассажиров.

Тишина. Почти мёртвая, но длится недолго. Примерно через минуту шуршаниеног одного из пассажиров об пол салона нарушает эту тишину.

Делани облегчённо, будто с лёгкой победой, выдыхает. «Наконец-то, свобода...» — проносится в голове, всё с таким же облегчением, а улыбка, пусть и слабая, незаметно проскальзывает на её губах.

Другие пассажиры начинают покидать свои места, доставать чемоданы из багажного отсека, при этом смотря на время в телефоне или на наручных часах. Делани в это время отстёгивает ремень безопасности, одновременно смотря в окошечко, к которому успела «привязаться» за шесть часов полёта. Сизое небо оповещает вечер в городе, а огоньки на посадочной полосе теперь чётко видно. Отражаются в её глазах.

Делани продолжает смотреть в иллюминатор с видом аэропорта ещё какое-то время. Улыбка не спадает с её лица.

— Делли, — доносится тихий голос рядом. Кладёт руку на плечо и мягко трясёт. — Делани, милая, нам пора.

— Папа? — Она чуть вздрагивает, обернувшись к нему лицом. Её глаза встречаются с его с лёгким оттенком испуга, но внутри остаётся спокойной.

— Такси может уехать без нас, если опоздаем.

Делани встаёт с места, стукнувшись головой о потолок с кондиционером и почувствовав боль, но она быстро проходит, потерев рукой макушку и чуть взъерошив волосы. Другой рукой хватает рюкзак из-под кресла.

— Прости, — шепчет Делани. — Просто задумалась. — Её глаза нервно смотрят куда-то в сторону, будто боится дальше смотреть на папу, но потом возвращаются. — Пойдём быстрее отсюда. Кстати, а где мама?

Вопрос почти застаёт и саму девочку врасплох. Но неожиданно доносится до её ушей другой, уже женский голос:

— Ты готова, Делани?

«Она здесь», — мысленно говорит про себя, не в смысле облегчённо. Внутренне сжимается, как пружина, у которой сила упругости уменьшилась в несколько раз.

Однако она старается притворяться, что всё нормально.

— Готова, — отвечает она, но её голос звучит почему-то слабо и неубедительно. Поэтому решает взять себя в руки и твёрдо, с чёткостью произнести: — Готова.

Мама чувствует, что девочка внутренне отгораживается от неё. Она даже не пытается приблизиться, обнять, узнать, всё ли с ней хорошо, будто боится обидеть её ещё больше. Но её глаза всё равно наблюдают за действиями дочери, делая это ненавязчиво. Будто пытается понять, что та на самом деле чувствует за маской холода и отстранённости.

Медленно, но верно, семья выходит из тёмного салона самолёта, достав чемоданы. Выйдя на свежий воздух, Делани вдыхает — судорожно, нетерпеливо и жадно, — будто находилась сотни лет в заточении у своего врага, а после того, как его обезвредили, оказалась на свободе. Лёгкие кое-как раскрываются, ведь шесть часов полёта через океан негативно повлияли на то, что они вовсе не раскроются и не наберут нужного количества кислорода.

Но это ещё не самое худшее, что ждёт девочку.

Тем временем, сотрудники помогают им спуститься по металлической лестнице, где Делани с родителями идут друг за другом, стараясь не спотыкаться.

Нью-Йорк. Представляет себя сумрачным небом, осыпанным маленькими белыми звёздочками-точками. Находятся где-то далеко, в невесомости, но пытаются высветиться во всей своей красе.

Однако Делани до сих пор скептически относится к ситуации, из которой, кажется, нет выхода.

Не опасная вроде, правда? А выход только один: переждать здесь одну ничтожную неделю. Это только усиливает её внутреннее напряжение, а сердце сжимается в тугой узел, который развязать никому не в силах. Даже Делани не в силах предотвратить эту ситуацию, как будто проиграла битву.

Поднимает глаза на небо, чуть щурясь, пытаясь разглядеть далёкие звёздочки, которые еле-еле мерцают. Жадно вдыхает воздух сквозь зубы, словно цедит, как дикий зверь, а потом бурчит себе под нос:

«Посмотрим, как ты меня удивишь, Нью-Йорк».

Машина останавливается у здания отеля, чьи окна ещё светятся. Наверное, там тоже живут те, кто, как и они, скоро вернётся домой. Семья открывает дверцы машины. Водитель, улыбнувшись, помогает достать чемоданы из багажника и подержать дверь. Потом он хлопает дверцей и уезжает, растворяясь в шуме вечернего Нью-Йорка.

Делани остаётся стоять на месте, не шевелясь. Рука, побелевшая от напряжения, всё ещё сжимает ручку чемодана. Пальцы затекли, но она почти не чувствует этого, будто сама превратилась в камень.

Только спустя минуту она поднимает глаза на здание отеля. Вдох — носом, как всегда, глубокий. И тут же замирает, удерживая его внутри. Усталость накрывает с головой, мысли где-то далеко, совсем не здесь.

Её вырывает из оцепенения мягкий голос отца:

— Хочешь немного отдохнуть?

— Эм... — Делани резко выдыхает, словно всё это время находилась под водой. Смущённо улыбается и сжимает руку отца. — Да... перелёт, наверное, дал сбой.

— Я тебя понял. Пойдём. — Он кивает маме, стоящей рядом, смотрит на неё тем же мягким взглядом и целует в щёку.

С чемоданами в руках, семья направляется к входу в отель. Их шаги тихие, неторопливые. Где-то внутри горит свет, будто приглашая, обещая укрытие.

На улице ещё не совсем ночь — только пол-первого ночи.

Отец придерживает тяжёлую стеклянную дверь с чёрной рамкой, помогая Делани и маме войти. Они осторожно протаскивают за собой чемоданы, стараясь не задеть друг друга, не сбить с пути. Потом заходит и отец, и дверь мягко захлопывается за ним.

Холл отеля раскрывается перед ними мягким сиянием медных стен. С потолка свисают маленькие люстры, похожие на звёзды, разбросанные в чужом небе, с чёрными ячейками и свечами на них.

Свет бронзой стекает по стенам, а тени от свечей качаются в своём танце.

Все вместе они подходят к стойке регистрации. За ней стоит молодая девушка не старше двадцати девяти, с волосами, собранными в высокий пучок, блестящих в бронзовом свете. Её белый комбинезон аккуратно подчёркивают синие воротничок и манжеты. Такая форма несомненно идёт ей.

Девушка скромно улыбается — профессиональная, но тёплая улыбка, которой она, видимо, встречает каждого, кто становится временным гостем их отеля, находящимся где-то, в самом сердце Манхэттена.

— Добрый вечер. Остановитесь у нас? — вежливо спрашивает она.

— Да, — невозмутимо отвечает отец, коротким рукопожатием отвечая на её улыбку. — Мы здесь на неделю.

— Хорошо, минуточку.

Девушка скрывается за стойкой, легко нащупывает что-то рукой — и почти сразу появляется ключ-карта от номера.

— Вот, пожалуйста. — Она протягивает карточку.

— Спасибо, — вместо отца отвечает мама, аккуратно принимая карточку. Она быстро читает её, чуть улыбается и говорит: — Номер триста двадцать один. Идёмте.

Все кивают, перехватывают чемоданы и направляются направо. Просторная лестница ведёт на второй этаж холла, где всё такое же тёплое, бронзово-мерцающее.

«Триста двадцать один…» — снова и снова прокручивает в голове Делани, волоча за собой тяжёлый чемодан, будто с кирпичами.

Три, два, один... — а потом — бабах! — как фейерверк в ночном небе.

Так представляется в её мыслях. Не очень-то весёлое сравнение. Горечь отвращения подступает к горлу. Делани не хочет думать о завтрашнем дне — о четвёртом июля.

О дне, который она уже сейчас ненавидит.

Она уже ненавидит Нью-Йорк. Ненавидит это чувство оторванности.

И всё больше кажется, что надо было бороться до конца. Тогда, возможно, она осталась бы дома.

И всё же... вдруг она ошибается? Вдруг Нью-Йорк ещё сможет удивить?

7. Четвёртое июля

Глубокая ночь за окном, а Делани так и не может уснуть. Глаза будто приклеены к темноте за стеклом — их не сомкнуть.

Прошло всего пару часов с тех пор, как семья заселилась и успела устроиться. В суете родители напрочь забыли, что у Делани должен быть отдельный номер. Чемоданы ещё стояли у порога их номера, когда отец, извинившись перед женой, взял дочь с собой и повёл обратно вниз — в холл, где всё ещё дежурила та же девушка с бронзовыми волосами.

Он вежливо извинился за недоразумение, попросив отдельную ключ-карту для дочери.

Девушка лишь мягко улыбнулась и сказала: «Ничего страшного».

Без лишних слов достала новую ключ-карту от триста восемнадцатого номера, после чего передала всё папе.

Тот сразу вручил карточку дочери, попросив не потерять.