Про Генриха фон Штольца

I

По узким улицам вечернего безлюдного Кёльна, освещаемым жёлтым светом фонарей, не спеша прогуливался тридцатипятилетний Генрих фон Штольц. Он был высоким статным мужчиной с хорошей кожей, неиспорченной воздействием табака и химикатов, и русыми волосами, отливающими платиной. В его бегающих тёмно-синих глазах читалось беспокойство о будущем всего человечества, ввязавшегося в широкомасштабную войну, которую через несколько десятилетий назовут Первой Мировой, однако сейчас, в апреле тысяча девятьсот пятнадцатого года, она называется иначе. «И на что это кровопролитие? Разве нельзя было урегулировать конфликт ещё в прошлом году? Без вмешательства сторон. – Генрих, бродя по мощённой мостовой, приглаживал непослушную чёлку за оттопыренное ухо, – И разве для того я шёл в науку? Помогать людям, спасать жизни, развивать страну – вот для чего я связал жизнь с химией. Я не выбирал иной путь. Я и не желал иного пути».

Как известно, любая история имеет начало. Вот начало этой. В тысяча восемьсот восьмидесятом году в Кёнигсберге, входящем в состав главного королевства объединённой Германии, явился свету новый человек – сын потомственного дворянина-юнкера Альфреда фон Штольца, известного в широких кругах Восточной Пруссии. Генрих родился здоровым, но очень крикливым ребёнком. Родители пророчили малышу военную карьеру под протекцией самого рейхсканцлера – хорошего знакомого фон Штольцев, но Генрих, ведомый идеями индустриализации, зачитывался Вюрцем и Менделеевым. В конечном счёте, родители, каждый день выслушивающие тирады о важности химии в мирных целях, отправили сына в Гёттингенский университет. Именно в Нижней Саксонии в тысяча девятьсот втором году Генрих познакомился с семнадцатилетней Ульрикой Бейльштейн, – дочерью местного профессора, – вскружившей голову двадцатидвухлетнему студенту. Она была полная (что её, признаться, не портило) и низкого роста, но весьма миловидна. Её чёрные волосы, уложенные в модную для того времени причёску, и такие же чёрные глаза, словно крупные бусины в ожерелье, заметно контрастировали с фарфорово-белой кожей. Ульрика, едва достигнув восемнадцати лет, получила благословление родителей на брак с Генрихом. В этом же году её муж был направлен на предприятие в Кёльн для продолжения обучения и дальнейшего трудоустройства. Молодожёны Ульрика и Генрих фон Штольцы отправились в бывшее герцогство Юлих-Клеве-Берг вместе – втроём. Через несколько месяцев после прибытия у супругов родился первый ребёнок – Урсула Мария фон Штольц. Несмотря на серьёзную занятость на предприятии под руководством ученика известного химика Фрица Габера, Генрих уделял достаточно много времени маленькой Урсуле Марии. Только игры с дочкой могли отвлечь мужчину от участившихся дум на тему выбранной профессии, – всё чаще поступали заказы на эксперименты с опасными веществами, которые гипотетически смогут быть полезны в военных конфликтах, что огорчало Генриха, наивно мечтавшего о мире во всём мире. К тысяча девятьсот седьмому году у семейной пары родилось ещё двое чудесных малышей: Франц-Иосиф и Шарлотта Анна. В отношениях Генриха и Ульрики не было места ссорам и разногласиям до одного не прекрасного дня, но, впрочем, к этому мы вернёмся позже.

На главных часах пробило ровно десять вечера. Отворив тяжёлую дверь многоквартирного дома, Генрих вошёл в неосвещённый коридор и наощупь поднялся по длинной спиральной лестнице на нужный этаж. «Это военное преступление! Это запрещено! Это бесчестно! И я, я, который написал диссертацию о вреде химического оружия, принимаю участие в его разработке! И никто не станет разбираться, что у меня не было выбора. Я обязывался работать на благо Германии. Ну почему сейчас благо моей страны – война?!».

– Папа! – на фон Штольца набросилось трое ребят, выбежавших из просторной гостиной, от пола и до потолка обставленной антикварными вещами и дорогой мебелью. Ульрика не скупалась на мягкие диваны с очень недешёвой обивкой и шкафы из красного дерева.

– Малыши, подождите! – Генрих, одарив детей красивой широкой улыбкой, снял шляпу и плащ и повесил их на своё место, – А где же мама? – не обнаружив среди встречающих жены, мужчина решил направиться на кухню – любимое место Ульрики.

– Мама ушла и просила передать, что будет поздно, – грустно проговорила Шарлотта, обнимая руку отца, до которой едва дотягивалась.

– Урсула, откуда у тебя это? – не успев выйти из коридора, мужчина заметил на тумбочке, заваленной игрушками-зайцами и тряпичными куклами, что-то круглое. Предмет, который взял в руки глава семьи, было небольшое пяльцы с крупным розовым цветком, обвитым зелёными лозами с шипами. – Ты никогда не вышивала.

Немного о старшей дочери фон Штольцев: Урсула родилась кудрявой черноволосой девочкой, похожей больше на мать, нежели на отца (некоторые особо «внимательные» соседи высказывали Генриху восхищение его благородством, оставляя на лице химика немой вопрос). Она была плотного телосложения и имела вздёрнутый аккуратный нос. В свои двенадцать она получала неприлично много комплиментов от частых гостей фон Штольцев и коллег Генриха, видевших Урсулу Марию всего раз.

– Господин Клаус подарил, когда заезжал за мамой.

«Она снова с Клаусом». Помимо глобальных проблем Генриха беспокоили и личные неприятности. Ульрика, оставшись одна дома с детьми, скучала вечерами в ожидании мужа. Чтобы разбавить повседневную рутину, в один день женщина приняла решение, повернувшее судьбу её семьи на сто восемьдесят градусов, – собирать в своей квартире гостей. С тысяча девятьсот девятого года соседи и их товарищи едва не поселились в апартаментах скучающей домохозяйки и мамы троих детей. В своеобразном списке приглашённых числилась и Грета фон Юнге – давняя знакомая Ульрики – с мужем Клаусом.

Клаус родился в Кёльне в самый разгар франко-германской войны. С семи лет он твёрдо решил связать себя с политикой по рукам и ногам, как и его отец. В отличие от многих немецких юношей, Клаус не имел стремления отправиться в Берлин, а изъявил желание служить на благо родного города, где он вырос, женился и завёл двоих детей, которые, к сожалению Клауса, не смогут продолжить его только начатую династию политиков в силу половой принадлежности.

Ульрика и раньше обращала внимание на видных гостей-мужчин, вот и высокий голубоглазый брюнет Клаус не оставил её равнодушной. Более того, Ульрике показалось, что она по-настоящему влюблена. Впрочем, она так думала про каждого отвечавшего взаимностью человека и не принимала их предложения о замужестве лишь потому, что многомужество не было законной практикой в Германии.

Клаус тоже не брезговал новыми знакомствами. Знакомство с Ульрикой, которую до приглашения на ужин в компании Греты он встречал пару раз на прогулке с супругом, стало роковым для его жены. С каждой новой женщиной Клауса Грета твердила себе, что следующая станет последней каплей, но до этого не доходило. Однако отношения Клауса и Ульрики переросли в нечто большее, чем просто разовые встречи, поэтому опечаленная Грета забрала дочерей и уехала к брату в Мюнхен начинать новую жизнь.

Что же до Генриха, то про любовника супруги он курьёзным образом узнал от детей: поздним вечером они обсуждали новую машину некого господина фон Юнге, довёзшего их маму до дома прошлой ночью, когда их папа работал сверхурочно. На самом деле, первые годы Ульрика хорошо справлялась со своими родительскими обязанностями, но как только Шарлотте Анне исполнилось семь лет, стала надолго уходить «на прогулку» (разумеется, в компании близкого знакомого). Генрих по-настоящему любил свою жену и, будучи тоже небезгрешным (из-за работы у него завелись проблемы с алкоголем), прощал её. Он убеждал Ульрику разорвать отношения с Клаусом и ездил к нему лично с той же просьбой. Оба обещали больше не встречаться, но встречи не прекратились. Просто стали менее частыми и более тайными.

Стук во входную дверь прервал поток неприятных мыслей в голове Генриха. В гостиную, пританцовывая, вошла Ульрика. На ней был тёмно-розовый костюм с юбкой ниже колен, который со дня приобретения не понравился Генриху, но который очень полюбился Клаусу.

– Дети, идите к себе. Пора спать, – грустно улыбающийся мужчина поцеловал каждого ребёнка в макушку: в русую (как у Рихарда фон Рихтера, юриста предприятия, на котором работал Генрих) у Франца-Иосифа и в тёмно-чёрную у девочек. Все разошлись по комнатам – каждый в отдельную, и Генрих отправился на кухню.

Ульрика, весело напевая немецкую танцевальную песню, появилась посреди обеденной, где её ждал Генрих.

– Здравствуй, дорогой, – она, едва не подпрыгивая, подошла к мужу и поцеловала его в щёку, присев рядом.

– Ты мне обещала, – он тряс правой ногой под столом, смотря прямо в чёрные глаза, – Не один раз.

– Прости, милый, этого больше не повторится, – женщина ласково улыбнулась и положила свою ладонь на лежащую на столе руку Генриха. Раньше этот метод действовал безотказно. До начала самой кровавой войны человечества на момент первой четверти двадцатого века. Всё слишком изменилось с конца июля прошлого года.

– Ульрика, почему мы до сих пор вместе? – всё также не отрывая уставшего взгляда, тихо, чтобы не услышали дети, говорил Генрих. Ульрика, задумавшись, перестала улыбаться.

– Я бы предпочла не продолжать разговор, – женщина встала и, поправив юбку, удалилась в одну из многочисленных комнат.

– Как мне надоел этот Клаус, – Генрих, закатив широкие глаза, зажёг толстую крепкую папиросу и сделал глубокую затяжку.

II

Посидев немного на кухне и поразмышляв о сложившейся ситуации, Генрих решил, что было бы лучше, если бы он на время покинул квартиру и провёл пару-тройку часов в другом месте. А именно в ближайшем от дома небольшом кабаке, внутри которого традиционно стоял запах алкоголя, табака и разврата. Помещением владел немецкий еврей Йозеф, в тысяча девятьсот шестом бежавший из погрязшей в революции Российской Империи. Его дело процветало только по той причине, что он не скупался на взятки антисемитски настроенным, но очень жадным главам. Стены кабака украшали крупные головы некогда живых бурых медведей (возможно имевших крошечных медвежат, оставшихся беззащитными сиротами, неспособными себя прокормить, из-за эгоистичных порывов Венцов Природы) и разветвлённые рога недавно бегающих лосей, истерзанных охотниками на водопое.

– Здравствуй, Йозеф. – Генрих застал владельца за разбирательством с подчинёнными. Гнусоватым голосом мужчина, иногда картавя совсем не по-немецки, отчитывал официантов за их «нерадивость, лень и беспутство».

– Приветствую, Генрих. – хозяин кабака учтиво кивнул лысой овальной головой, местами покрытой ещё не выпавшими волосами. Внешне Йозеф был неплохим человеком с отталкивающей при первом знакомстве внешностью: он имел небольшой нос с опущенным кончиком, близко поставленные выпуклые глаза и розовые губы, нижняя из которых сильно выпирала, – За работу, лентяи. – он махнул короткой рукой, – В России с ними бы не церемонились – выгнали бы за шкирку. А я не такой, я их жалею, а они, бестолочи, разговаривают за работой! Им бы в ноги мне кланяться, а они. – Йозеф покачал головой, – Садись, Генрих. Я прикажу тебя обслужить как можно скорей.

Йозеф чувствовал себя в долгу перед Генрихом (хотя не хотел себе в этом признаться). Пару месяцев назад Генрих достал необходимое лекарство для младшего сына Йозефа и, возможно, спас его от бесславной смерти.

Генриха действительно обслужили мгновенно, так как кабак был наполовину пуст. Другая же половина была занята ярко накрашенными девицами в вульгарных костюмах и их спутниками. Что же в таком месте забыл учёный, химик, интеллигент? Генрих и сам не знал, но он любил это место за близость к дому и крепкий шнапс.

– Генрих, дружище, какими судьбами? – к наливающему в рюмку шнапс мужчине подсел его коллега Отто Краузе. Отто выделялся из толпы очень высоким ростом и рыжими короткими волосами.

– Ты, я вижу, здесь давно? – ухмыльнувшись, спросил Генрих, явно намекая на степень опьянения товарища.

– А ты как хотел, дружище? Сам знаешь, какое это удовольствие – оружие клепать, – Отто поднял руку, в которой держал рюмку, – За тебя, – и опустошил её, – А ты, стало быть, снова поругался с Ульрикой?

– Что есть, то есть. Она только вернулась от Клауса, – Генрих зажмурил глаза и выпил содержимое стакана, – Хорошо, что перед выходным, а не как в прошлый раз.

– Держись, – Отто разлил шнапс по рюмкам, и мужчины, стукнувшись ими, залили в себя алкоголь, – Знаешь, ты можешь ночевать сегодня у меня.

– Что скажет Эрика?

– Ничего. Она у родителей в Баварии.

– Прекрасно, – мужчины вновь чокнулись рюмками и вновь осушили их до дна.

I

Квартира Отто была значительно меньше квартиры Генриха. Отто родился в Кёльне в год открытия иттербия в небогатой семье, отдающей все средства на образование сына в надежде на его светлое будущее, в котором он будет способен обеспечить престарелых родителей и младших сестёр. После обучения Отто вернулся к себе на малую Родину и устроился на предприятие, на которое через пару лет направили Генриха.

– Присаживайся, – Отто указал на маленькое, но уютное бежевое кресло, а сам подошёл к книжному шкафу, под которым хранился алкоголь для особых случаев, – Ликёр или виски? – мужчина поочерёдно приподнял бутылки – по одной в руке.

– Виски, – отрешённо ответил Генрих и присел в кресло, располагавшееся напротив шкафа. В другое кресло, стоящее напротив полустеклянного стола и Генриха, присел домовладелец.

– В понедельник начинаем заключительный этап. Испытания проведут сразу на фронте, – Отто и Генрих, не чокаясь, выпили залпом виски и, крепко зажмурившись, занюхали рукавами белых рубашек.

– Вот скажи мне, Отто, к чему всё? – Генрих резко подался корпусом вперёд, напугав в стельку пьяного Отто, – Убийство наследника – отвратительный поступок, не поддающийся никаким оправданиям. Но стоит ли смерть одного гибели миллионов? Скажи, Отто, стоит ли? – Генрих не на шутку оживился. Последнюю фразу он почти выкрикнул.

– Дружище, мы маленькие существа, – Отто приблизил свой мизинец к длинному носу и скривил острые губы, – Мы даже не пешки. Мы вот этот жучок, – он указал на пробежавшего по столу таракана, – по сравнению с королями, императорами, президентами. На войне ведь, дружище, у каждого своя роль: у простых людей – убивать и умирать, у верхушки – наблюдать, – всё это рыжий мужчина произносил заплетающимся языком.

– За что мы воюем, Отто? Не за свободу, не за земли. Даже не за мировое господство. Тогда за что? Скоро во всей красе предстанет оружие, невиданное доселе. За что умрут десятки тысяч человек? – Генрих осушил очередной стакан.

– За королей, императоров и президентов. За что и всегда, дружище Генрих.

– Не лучше ли тратить ресурсы на лекарства? Сколько ещё нас ждёт открытий! Сколько ещё нам неизвестно! Вообрази, на что мы тратим время и деньги! Только за последние пять лет мы, учёные, спасли тысячи моряков от цинги, бери-бери и прочей дряни. Во что мы, чёрт возьми, вкладываемся сейчас?!

– А-ай, не швыряй! – хозяин жилплощади испуганно подпрыгнул и, выпрямившись словно струна, опёрся руками о стол, когда Генрих замахнулся в жёлтую стену стаканом для виски.

– Что этот стакан в масштабах квартиры? Что мы в масштабах планеты?! – Генрих также выпрыгнул из-за стола, яростно глядя на товарища, и, высоко замахнувшись, со всей злостью швырнул несчастный стакан себе под ноги.

– Дружище, нам знатно попадёт от Эрики, когда она не досчитается своей любимой посуды, – пошатываясь, тихо и беспокойно произнёс Отто и, уставив серые глаза в пол – на стакан, почесал свой затылок. Этот же жест повторил Генрих и ответил:

– Пожалуй, мне придётся купить тебе новый набор сервиза.

II

Солнечное утро нового дня выдалось для Генриха легче, чем утро вчерашнего. В воскресенье он проснулся с нестерпимой головной болью на столе, на котором до сих пор спал Отто Краузе. Сейчас же, в понедельник, когда рядом посапывала лохматая Ульрика, а за несколькими стенами делились впечатлениями о новых соседях ещё не ложившиеся Урсула, Франц-Иосиф и Шарлотта, Генрих чувствовал себя хорошо. Он чувствовал себя так же, как чувствовал до первой осознанной встречи супруги с Клаусом и до начала войны.

Соблюдя все утренние ритуалы, Генрих отправился на предприятие. Зайдя в свой рабочий кабинет, вдоль и поперёк заставленный колбами со всевозможными жидкостями, он сразу отправился к столу с кактусами. Возле одного из растений стояла плотно запечатанная коробка с мескалином, которую предстояло открыть через несколько дней. А сегодня, девятнадцатого апреля, Генриха беспокоило другое – ровно в три часа на фронт заберут оружие.

– И без стука, господин профессор? – с иронической ухмылкой произнёс копающийся в бумагах и одновременно что-то на них пишущий Генрих.

– Дружище, куда ты сбежал от меня вчера? Мне пришлось одному оправдываться перед внезапно вернувшейся Эрикой. Как же у меня трещала голова от её визга! – Отто с болезненным видом сморщил конопатое лицо.

– Думаю, голова у тебя трещала не только из-за Эрики. А я спешил к своей благоверной, но она уже отправилась к Клаусу, оставив детей на соседей. – Генрих нахмурился, – Отто, нужна твоя подпись.

***

Ровно в три часа дня в лабораторию заехал специальный человек. Он забрал все составляющие: баллоны, трубы, противогазы.

– Он ничего не забыл, дружище? – сделав наигранно-задумчивый вид, Отто по-заячьи застучал ступнёй.

– Дай-ка подумать, – Генрих сделал всё то же, что и коллега, – разве что совесть, но мы, как одни из разработчиков, вряд ли сможем её вернуть.

– Какой ты серьёзный, Генрих, – широкой ладонью товарищ фон Штольца хлопнул его по круглому плечу, спрятанному под медицинским халатом и прочей одеждой.

III

Со дня отправки оружия на фронт прошло чуть меньше недели. Генрих и Отто уже распаковали коробку с мескалином, входящим в число фантастикумов, для дополнительного исследования. Вещество уже зарекомендовало себя как сильный галлюциноген (по той же причине древние племена индейцев использовали его в повседневном рационе) и требовало тщательного изучения.

– Надел перчатки, дружище? – вопрос заботливо задал натягивающий маску Отто.

– Сейчас надену.

Порошок уже был высыпан в безопасное для людей место. С внешней стороны входной двери послышались два коротких стука.

– Добрый день, господин Краузе и господин фон Штольц, – в проходе появился не дождавшийся приглашения Клаус фон Юнге в качестве представителя местной власти.

– Какого чёрта? – находившийся в противогазе мужчина выглядел не таким устрашающим, каким выглядел бы без средства защиты.

– Спокойно, Генрих. Обсудите личные проблемы за пределами этой комнаты, – повисшей в воздухе ладонью Отто остановил надвигающегося на Клауса Генриха.

– Господин Краузе абсолютно прав, – Клаус самодовольно ухмыльнулся, – Я здесь не для этого. От лица Его Императорского Величества выражаю вам благодарность за проделанную работу на благо нашего государства.

– Благодарность выражается в пустых словах местного чиновника? – раздражённо говорил фон Штольц.

– Генрих, мы на работе, – Отто повернул экипированную голову на товарища.

– Всё остальное позже. Я также прибыл передать, что всё проходит успешно. Итак, теперь я вынужден удалиться в связи с занятостью. Но Вы, Генрих, не расстраивайтесь моему поспешному уходу, ведь я уверен, что про Вас, господин фон Штольц, я ещё много услышу от любезной Ульрики.

Клаус удалился, оставив внутри Генриха ноющую уже долгие годы боль.

– Я не собираюсь разводиться. Нет. Ни за что, – обеспокоенный Генрих едва дотронулся до тёмно-белого порошка оголёнными подушечками пальцев.

– Дружище, перчатки!

I

– Я буду вынужден отстранить тебя от работы, если ты не будешь пользоваться средствами защиты. Твои мысли были заняты совершенно не тем, дружище. Мы ещё ничего не знаем о свойствах этого фантастикума. Мы не знаем ни побочных эффектов, ни продолжительности действия…

– Отто, я всё понял. Оставь свои нравоучения на потом. Сейчас мне совсем не до них… Ты что-то сказал? – Генрих осмотрелся по сторонам.

– Больше ничего.

Мужчины прогуливались по тёмным грязным улицам, встречая много незнакомых лиц, что неудивительно, ведь они забрели в еврейский квартал, где раньше им не доводилось бывать. Вероятно, где-то здесь располагалось и жильё Йозефа, но гостей его кабака это несильно волновало. Собственно, зашли они сюда как раз по той причине, что здесь не было ни одного знакомого: здесь точно не повстречать Клауса с Ульрикой. Прогулка подходила к концу, хотя и длилась меньше часа.

– Ты ничего не слышишь? – Генрих настороженно прислушался к близким звукам.

– Если ты про крики, то это обычное дело для улиц в такой час, – сморщившись, Отто театрально вздрогнул плечами.

– Нет, другое. Смех. Очень писклявый. И шорохи. Ты не слышишь? – Генрих бледнел, со страхом смотря на друга.

– Похоже, мескалин действует. Что ты чувствуешь? – обеспокоенный Отто остановился перед белым лицом товарища.

– Ничего особенного. Совсем ничего. Ты думаешь, из-за этого? – а тем временем шум в оттопыренных ушах усиливался.

– Разумеется. Не из-за чёрной еврейской магии же. Сейчас вернёмся, и ты обязательно запишешь всё, что с тобой будет происходить. Каждую мелочь. Ты слышишь? Каждую. Тебя довести до дома? – Отто положил широкие ладони на плечи Генриха и посмотрел ему прямо в глаза, – Зрачки расширились.

– Не стоит. Не возмущайся. Я знаю, что ты сейчас скажешь: «я должен быть рядом, чтобы с тобой ничего не случилось». Для чистоты эксперимента я пойду один.

Недовольный решением друга, Отто закатил серые глаза и покачал головой, но решил не настаивать (Эрика просила прийти пораньше) и принял предложения Генриха. Сойдя с моста, мужчины разошлись по разным сторонам.

***

Ульрика уже уложила детей и, не дождавшись мужа, уснула сама. Генрих тихо переоделся и так же неслышно прошёл на кухню.

– По словам недоумка Клауса, всё проходит без проблем. Ещё бы. Мы столько работали над этим… – Генрих закрыл лицо руками, – Я не хотел в этом участвовать. Я хотел делать лекарства, а не становиться виновником тысячей смертей. Я не хотел становиться убийцей.

– Но стал. Убийца, убийца, убийца, ха-ха!

Вокруг стола Генрих, убравший от лица ладони, увидел смеющихся чертей. Они, чёрные и лохматые, скакали возле него и показывали языки, водили хороводы и будто бы бодались длинными тупыми рогами, то приближаясь, то отдаляясь.

– Что за чертовщина! – Генрих, громко и испуганно вскрикнув, моментом выпрыгнул из-за стола и споткнулся о стоящую рядом коробку, чем вызвал ещё более сильный и более врезающийся хохот.

– Угадал, угадал! – черти разбрелись по всей кухне: маленькие поползли по шкафам, а крупные норовились разгромить всю комнату до основания – они забрались на свисающую люстру и изо всех сил начали её раскачивать.

– Не смейтесь! – мужчина плотно закрыл уши руками и закрутился вокруг себя, – Пошли отсюда! – а затем с яростью побежал на рогатых существ, разгоняя их и одновременно веселя.

– Ты с ума сошёл? – учёный обернулся на недоумённый возглас.

Вот какая картина предстала перед скрестившей руки и опёршейся о дверной косяк спиной Ульрикой: освирепело вопящий муж то бьёт полку с посудой, то пинает ножки стульев, медленно переходя, едва не падая, из одного угла в другой.

– А она снова была с Клаусом! – корча рожицы, проговорил густо лохматый чёрт с поросячьим пятачком.

– И они обсуждали тебя! – тощее существо раззадоренно топнуло острым копытом.

– Обсуждали убийцу! – хором произнесли все черти, как минимум семь штук, и вновь заводили хоровод вокруг приседающего в центр с зажмуренными глазами и кричащего во всё горло Генриха.

– Генрих! – Ульрика бросилась к мужу и затрясла его за плечи, – Генрих, ты меня слышишь?! Открой глаза!

– Ты опять уезжала! Ты снова уезжала с ним! – мужчина так же, как и жена, схватил её за плечи. Трясущегося Генриха бросало то в жар, то в холод, – Зачем, зачем ты это сделала?!

– Ты пьян? Ты хочешь воды? – Ульрика обеспокоенно погладила мужа по бледной щеке и вскочила с пола.

– Не иди туда! Стой! – не имея сил подняться, он пополз за женой. Ему действительно хотелось пить, но у графина собралась толпа наблюдающих и заливающихся гадким смехом чертей. Женщина замерла, – Там… они, – бредивший хозяин квартиры шептал, – Нет! Ничего не спрашивай! Они всё слышат.