Игра начинается или Охота на Темного Князя

Глава 1. Лабиринт без выхода.

Я Каро, рожденная из огня и теней драканица. Мое сердце наполнено светом, а в глазах плещется тьма. Но моя история начинается не в этой пылающей бездне, а на Земле, в городе любви – Париже. Да, вы не ошиблись, я драканица Темной империи, но когда-то была обычной девушкой. Как же я, дитя Земли, оказалась в недрах самого царства Тьмы?

Моя жизнь была не лабиринтом, нет. Ведь даже самый опасный путь подразумевает хоть какой-то выход. Но это было не так: я жила в яме. Глубокой, сырой, наполненной шепотом крыс и скрипом дверных ручек, которые открывались без стука и какого-либо приглашения с моей стороны… сводными сестрами. Этими двумя гиенами в шелковых платьях.

Алиса – старшая, с волосами цвета воронова крыла. И губками-уточками, всегда чуть приподнятыми в полуулыбке, будто она знала что-то, от чего другим станет больно. Она не била меня кулаками, нет, ее оружием были слова.

– Папа снова уезжает, Каролина. Ты знаешь почему? Потому что не может выносить твоего присутствия.

Виктория – младшая, но куда более жестокая. Хрупкая, как фарфоровая кукла, с глазами цвета зимнего неба. Она любила причинять боль. Любила, когда я вздрагивала от звука ее шагов. Любила оставлять синяки там, где их не будет видно.

А над всем этим – мачеха. Ее я ненавидела больше всего. Потому что она разрешала это. Потому что она смотрела на меня как на пятно, которое никак не отстирать с белоснежной скатерти их идеальной жизни.

И только он, мой отец, был светом. Настоящим, не фальшивым. Когда он возвращался, дом на мгновение переставал быть склепом. Он привозил запах ветра, пороха и чего-то чужого, далекого. Обнимал меня, называл «моя маленькая львица».

Когда он был дома, мачеха улыбалась мне, сестры делали вид, что я сестра. Они играли в семью, а я… Я верила. Ненадолго. Пока дверь не закрывалась за его спиной. И маски падали…

– Папа сказал, что ты пожаловалась на нас. – А голос был сладким, прям как патока. Пальцы впились в мое плечо. – Ты хочешь, чтобы он нас ненавидел?

Я уговаривала себя не отвечать. Молчать. Я научилась терпеть. Научилась не кричать, когда Виктория прижигала мне кожу кончиком раскаленной заколки. Научилась не плакать, когда Алиса шептала: «Мать умерла, потому что не хотела жить с тобой». И верила, что однажды он заберет меня с собой. Пока не пришло то письмо. Черный конверт. Официальный штамп.

«Погиб при исполнении…»

В доме запахло миндалем – мачеха открыла дорогое вино. Алиса засмеялась, бокал в ее руке поймал свет, как лезвие. Виктория подошла ко мне, положила ледяную ладонь на щеку:

– Теперь у тебя вообще никого нет.

Я стояла в углу гостиной, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль. Настоящая. Она помогала не закричать. Мачеха рыдала. Но не от горя – никогда…

– Наконец-то мы избавимся от этого дома, от этих долгов… – шептала она сестрам, и в ее глазах светилось облегчение. После ее взгляд упал на меня. – И от тебя.

Я не ответила. Потому что в тот момент внутри меня что-то переключилось. Где-то в глубине, в самых темных уголках души, где годами копилась боль, что-то пошевелилось. Они думали, что сломали меня. Они ошибались. Они просто разбудили то, что лучше было оставить спать. Я подняла голову. Посмотрела на их улыбки. И впервые за долгие годы… улыбнулась им в ответ. Потому что теперь я была свободна мстить, но это блюдо будет холодным. Для начала я решила разработать план побега, все после… Каждый получит по заслугам.

Тьма подвала – она обволакивала меня, как вторая кожа, липкая и безжалостная. Комната под лестницей – мой склеп, моя тюрьма. Холодный пол впивался в бока, короткое одеяло пахло плесенью и чужим страхом. Я прижимала колени к груди, стараясь не дышать слишком громко. Если услышат – придут. А если придут…

Над головой скрипели половицы. Смех сестер, легкий, как звон разбитого стекла, просачивался сквозь щели. Они шли спать, довольные, сытые, любимые. А я… Я сжималась в комок, стискивая зубы, чтобы не застонать от бессилия. Слез не было. Они высохли давно, оставив после себя только жгучую пустоту. Но внутри что-то клокотало. Острое. Ядовитое. Как осколки, которые вонзаются в ладони, когда пытаешься собрать разбитую чашку.

Утро.

Дверь распахнулась с грохотом, и в проеме возникла она, старшая сестричка.

– Вставай, бездельница!

Ее голос – хлыст, рассекающий воздух. Я едва успела вскочить, как ее пальцы впились в мою руку, выдергивая из полумрака в ослепительный, ненавистный свет.

– Полы сегодня моешь. И чтобы блестели. – Губы ее искривились в ухмылке. – А то знаешь, что будет.

Знала. О боже, знала.

Кухня. Запах горячих блинчиков, масла, меда. Их еда. Их смех. Он оборвался, когда я вошла.

– О, пришла наша Золушка! – Алиса бросила на меня взгляд, от которого кровь застыла в жилах.

– Ты даже не представляешь, как мы тебя ненавидим, – прошипела Вики, и в ее глазах горело настоящее, живое пламя.

Я молчала. Слова были опасны. Каждое – спичка, которая могла разжечь их злобу снова.

Опять ночь. Я не спала. Тени ходили под моей каморкой. Их смех разжигал во мне злобу, которая, как мне казалось, шла изнутри. И она во мне выжигала все живое.

Ветер выл в щелях окон, будто оплакивал его – отца. Моего единственного защитника. Теперь его не было. Никогда.

Бежать.

Слово стучало в висках, как сердце пойманной птицы. Но куда? Я была маленькой. Слабой. Никому не нужной. А если останусь… Они сломают меня. Я подошла к узкому окошку под потолком. Луна светила так ярко, что на мгновение мне показалось: это он смотрит на меня.

– Помоги мне, – прошептала я.

Но ответа не было. Только ветер. Только тьма. И огонь – крошечный, едва теплящийся где-то глубоко внутри. Я выберусь. Даже если это убьет меня.

С того дня ад стал осязаемым.

Каждое утро начиналось с их смеха. Каждый вечер заканчивался синяками. Они чувствовали свою безнаказанность. Без отца я была никем – куклой, которую можно рвать, ломать, топтать.

Виктория любила эксперименты.

– Ты же не пожалуешься? Ой, я и забыла, уже некому! – шептала она, вонзая булавку под ноготь. – Ведь тебя никто не любит.

Алиса предпочитала игры.

– Давай проверим, как долго ты сможешь не есть? – И холодильник запирался на ключ.

А мачеха… Она просто смотрела. С холодными, пустыми глазами. Как будто я была недочеловеком.

Но самое страшное – это ночи. Когда дом затихал, и я оставалась одна в своей каморке под лестницей. Когда тьма давила на грудь, а в ушах звенело от их слов: «Ты никому не нужна. Ты ошибка. Лучше бы ты умерла вместо матери».

Мне было восемь, но я уже знала вкус крови на губах. В восемь лет я научилась ненавидеть. Я не могла так больше.

Письмо принес почтальон в синей форме.

Мачеха вскрикнула, но не от горя – от восторга.

– Наконец-то! Пенсия по потере кормильца, квартира… Все наше!

Алиса тут же полезла в отцовский сейф.

Виктория посмотрела на меня.

– Что будем делать с ней?

В тот вечер они напились. Шампанское лилось рекой. Я сидела на кухне, вылизывая тарелку с объедками – мою «награду» за вымытые полы, когда мачеха вдруг засмеялась:

– Знаешь, Каролина, твой отец перед смертью звонил. Просил передать тебе… Что? – Она притворно задумалась. – Ах да! Что он жалеет, что вообще тебя родил.

Что-то щелкнуло у меня в груди.

Я ушла ночью.

С собой – потрепанный зайка, единственное, что осталось от матери. Чемодан с несколькими платьями и фотография отца, вырванная из Алискиного альбома. И нож. Кухонный. Тот самый, которым мачеха намазывала карамель на пирожные.

Я не знала, куда иду. Я знала только, что не вернусь. Улица встретила меня ледяным ветром. Я шла куда глаза глядят, сжимая нож в кармане. Если они попробуют меня найти, я убью их. Но они даже не искали. Видимо, и дальше радовались. Я этому была рада.

Первые три дня я пряталась на вокзале, воруя булочки у зазевавшихся пассажиров. Зажимая в руке нож, закрывала глаза от страха каждый раз, когда видела полицейского. На четвертый день меня поймал пекарь.

– Воровать нехорошо, девочка. – Но в его глазах не было злобы. Только усталость. Он дал мне хлеб и стакан молока. – У тебя есть родные?

Я зарычала. Я жила в подворотнях. Крала еду. Пряталась от полиции. А после… появился он.

– Каролина?

Голос его теплый и не такой, как у них. Но испуг я все равно испытала. Я развернулась, сжимая нож. Посмотрела на него. Высокий. В военной форме. С проседью у висков. С глазами, в которых не было привычной мне лжи.

– Не подходи! – Мои зубы оскалились.

– Меня зовут Валентин. Я… – Он присел. Ровно настолько, чтобы оказаться на моем уровне. И его голос дрогнул. – Я обещал твоему отцу присмотреть за тобой.

Я замерла.

– Он говорил о тебе перед… – Мужчина сглотнул. – Он просил меня найти тебя, если что-то случится.

Я увидела в его глазах боль. Истинную. Не ту, что изображали они. И тогда я уронила нож и впервые за сто тридцать девять дней заплакала. Нет, я зарыдала. А он прижал меня к себе крепче. И я почувствовала, как тепло проникает в душу.

Глава 2. Обещание, которое обожгло

Париж встретил меня дождем. Он стучал по крышам, по мостовой, по моему чемодану – единственной вещи, которую я взяла из прошлой жизни. Валентин шел впереди, его шинель развевалась, а шаги были такими уверенными, будто он никогда не боялся ничего. Он забрал меня. Не в детдом. К себе.

– Это твоя комната. – Он распахнул дверь.

Настоящая. Моя. С кроватью. С окном. Я замерла на пороге. Впервые за долгие годы у меня была своя комната. Не чулан под лестницей, не матрас в углу – настоящая кровать, стол, даже книжная полка. Я дотронулась до покрывала. Боялась, что все исчезнет.

– Можно мне остаться здесь? – Мой голос звучал хрипло после недель молчания.

Валентин улыбнулся.

– Да, Каролина. Здесь все твое.

И в тот момент я поверила, что жизнь может быть другой. Его квартира пахла кофе и старыми книгами. Он научил меня не бояться темноты.

– Это твой дом теперь. – Молча улыбался. – Ты не ошибка, – говорил он, зашивая рваные рукава моей школьной формы. – Ты боец. Ты не одна.

Я училась жить заново. Но иногда ночью я просыпалась в холодном поту, с криком на губах. И он приходил.

– Я здесь. – Его рука была теплой. – Они больше не тронут тебя.

Я верила ему. Потому что впервые за долгую, долгую тьму я наконец-то чувствовала себя в безопасности. Первые месяцы в Париже казались сном. Я просыпалась от каждого шороха, вцепляясь в простыни, ожидая, что вот-вот распахнется дверь и войдут они – с улыбками и новыми способами причинить боль. Но вместо этого в комнату пробивался мягкий солнечный свет, а из кухни доносился запах свежезаваренного кофе. Валентин никогда не будил меня нарочно. Он оставлял завтрак на столе, если уходил раньше. Иногда – круассаны с шоколадом. Иногда – записку: «Не забывай про завтрак. Ты слишком худая».

Я прятала эти бумажки под матрас. Перечитывала ночью, когда страх подступал слишком близко. Но чем дольше я жила с ним, тем больше вопросов возникало. Почему в его квартире так много оружия? Почему он заставлял меня учить не только французский, но и непонятный мне язык? Почему его друзья – такие же молчаливые, с глазами, видевшими слишком много, – приходили только ночью?

Мужчины в дорогих костюмах, с холодными глазами. Они приходили по вечерам, закрывались с Валентином в кабинете, и тогда воздух в квартире становился густым, как перед грозой. Я прислушивалась к приглушенным голосам, ловила обрывки фраз:

– …должна быть готова.

– …сроки поджимают.

– …через несколько лун зеркало небытия будет найдено.

Сердце колотилось так сильно, что казалось, они услышат его даже через дверь.

Тогда я не знала, что это относится ко мне. Однажды я проснулась от приглушенных голосов.

– Она готова? – Незнакомый голос, но в то же время какие-то нотки были смутно знакомы.

– Нет. Еще рано. – Голос Валентина, но такой жесткий и незнакомый.

– У нас мало времени, – произнес тот же голос, в котором звучало нетерпение.

Я замерла, прижав ухо к двери.

– Она не станет оружием. Она еще не готова. Я сам все сделаю…

– Ну, смотри сам. Но поверь, все ты сам не сделаешь.

– Мы не хотим тебя потерять, – произнес тот голос, в котором до этого слышался родной мне голос. Но я тогда посчитала, что это всего лишь мне кажется. Позже я узнала одну непреложную истину: если кажется, то так оно и есть. Но в тот момент, когда мне было только десять-одиннадцать лет, я была наивна и верила Валентину. Моему дорогому дядюшке.

– Не бойтесь. Сам все сделаю. Сроки поджимают. Согласен.

Оружие? Что и кто должен сделать? Какие сроки? О чем они? И я впервые испугалась. Не за свою жизнь, а за жизнь дяди. Лед пробежал по спине. Но доброта всегда имеет оттенок. Он был ласков, но в его взгляде иногда мелькало что-то… расчетливое. Как будто он видел во мне не просто девочку, а что-то большее.

На следующий день Валентин как ни в чем не бывало повел меня в спортзал.

– Сегодня будем отрабатывать удары ножом.

Я сжала тренировочный макет.

– Зачем мне это?

Он взглянул на меня. Впервые – оценивающе.

– Потому что однажды это спасет тебе жизнь.

Я научилась многому за те месяцы: как бить так, чтобы ломались кости; как резать так, чтобы противник истек кровью за минуты; как исчезнуть, если за тобой идут.

Но главное, я научилась видеть ложь. А Валентин лгал. Каждый раз, когда говорил, что эти навыки для самозащиты. Каждый раз, когда уверял, что его ночные гости – просто друзья. Каждый раз, когда отводил взгляд, отвечая на мои вопросы об отце.

– Ты должна уметь защищаться, – говорил он, поправляя мою стойку.

Я падала, поднималась, снова падала. Руки дрожали от усталости, но Валентин не позволял мне останавливаться.

– Еще раз.

Зачем? Я не спрашивала. Боялась, что ответ разрушит хрупкое спокойствие, которое у меня появилось.

День первый. Валентин сваливает по делам

Прошло несколько лет. Мне очень скоро будет двенадцать лет.

– Улетаешь? Серьезно? – Я скрестила руки на груди и уставилась на дядю. – Опять срочные дела, да? А если мне тут голову оторвут, пока тебя не будет?

Он усмехнулся, потрепал меня по волосам. И я тут же дернулась в сторону: ненавижу, когда так делают.

– Ты же сама справишься, малышка. Три дня – и я вернусь.

Я встала у него на пути, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Мой взгляд говорил сам за себя: попробуй только проигнорировать меня.

– Опять? – Голос прозвучал резко, как удар хлыста. – Срочные дела – это теперь наш новый код «я снова исчезну на неопределенный срок»?

Валентин замер с чемоданом в руке, его пальцы слегка сжали ручку. Я заметила это – он нервничал. Хорошо.

– Каро… – он попытался говорить мягко, но я перебила его, шагнув ближе.

– В прошлый раз ты оставил пятьсот евро и исчез на три месяца. Я чуть не попала в полицию, потому что миссис Грин из соцслужбы решила, что ты меня бросил.

Он вздохнул, поставил чемодан на пол.

– На этот раз все иначе.

– О, да? – Я скрестила руки на груди. – И что изменилось?

– Я оставил тебе деньги, еду и… – Он потянулся к карману, достал телефон. – Буду на связи.

Я выхватила гаджет у него из рук, быстро пролистала настройки.

– GPS включен, – пробормотала я, проверяя. – Уведомления работают. – Затем резко сунула телефон ему обратно в ладонь. – Ладно. Но если ты пропадешь больше чем на три дня, я…

– Что? – Он поднял бровь.

– Я взломаю твою почту и разошлю всем твоим «партнерам» фотожабы с твоей рожей в стиле «котики-цветочки».

Он рассмеялся, но я не улыбалась.

– Договорились. – Он наконец поднял чемодан. – Веди себя прилично.

– Никогда. – Я оскалилась.

Он потянулся, чтобы потрепать меня по голове. Я резко уклонилась, но не успела избежать его легкого шлепка по плечу.

– Обалдел совсем.

– Береги себя, детка. – Он уже открывал дверь.

– Да пошел ты! – крикнула я ему вслед, но дверь захлопнулась.

Хотела показать ему средний палец, но Валентин всего равно этого бы не оценил.

Тишина. Я пнула диван, потом для верности швырнула в стену подушку. Она беззвучно шлепнулась на пол. Отлично. Снова одна. Но хоть теперь можно громко слушать музыку, не боясь его ворчания. Я плюхнулась на диван, достала телефон и открыла трекер. Маленькая красная точка – Валентин – уже двигалась в сторону аэропорта.

– Ладно, старик, – пробормотала я. – У тебя есть ровно семьдесят два часа.

А потом я начну паниковать. Но пока… Пока можно расслабиться. Я потянулась за пультом и включила телевизор на полную громкость. Свобода.

День второй. Школа – поле боя

Утро началось с того, что я проспала. Нарочно. Потому что без Валентина некому было орать под дверью, что «опоздание – это неуважение к системе образования». Черт с ней, с системой.

Я ворвалась в школу ровно во второй урок, распахнув дверь с таким треском, что учительница химии уронила колбу.

– Бернард! – завизжала она.

– Жива-здорова, не скучали? – бросила я через плечо, проходя мимо.

Отсидела урок, слушая вполуха, что говорит учительница. Мне было ровно фиолетово. Звонок с урока – и я вылетела с кабинета.

Коридор встретил меня привычными взглядами: кто-то испуганно шарахался, кто-то усмехался. Ну и отлично. Так даже интереснее. Разве нет?

Марк Севинье, наш местный царь гопоты, уже поджидал меня у моих шкафчиков. Его туповатая ухмылка растянулась во весь рот.

– О, смотрите, кто пришел! – завел он свою шарманку, оглядываясь на своих прихвостней. – Бернард-сиротка. Что, опять дяденька по своим «делам»? Или он тебе на самом деле не дядя, а?

Я не стала ждать, пока он договорит.

Резкий шаг вперед – и мой учебник по литературе, толстый, в твердой обложке, со всей дури прилетел ему в лицо.

– Агх!

Марк захлебнулся, схватившись за нос. Кровь брызнула сквозь его пальцы, а его дружки остолбенели.

– Вот мля… – прошептал кто-то сзади.

Я ухмыльнулась.

– Что, Марк, не ожидал?

Но триумф длился недолго. Мой рюкзак, брошенный на пол во время замаха, зацепил старую витрину с кубками.

Дзынь! Стекло разлетелось вдребезги. Тишина. А потом – топот. Из кабинета вылетел директор, красный, как переспелый помидор.

– Каролина Бернард!

Я медленно облизнула окровавленный сустав – оказывается, я и себе кожу содрала. А после невозмутимо подняла глаза.

– Да-да, я знаю. Мой опекун – у вас в кабинете. Завтра.

– Ты… ты… – Директор задыхался от ярости.

– Я? Что не так? Я ведь просто защищалась. – Я указала на Марка, который все еще сидел на полу, зажимая нос. – Он первый начал.

– В мой кабинет! Завтра! Оба!

– С удовольствием, – фыркнула я, разворачиваясь на каблуках.

По дороге домой я достала телефон. Набрала Валентину.

– Эй, старик, готовься. Завтра тебе предстоит играть роль примерного опекуна.

В ответ – тишина. Опять вне зоны доступа. Я пнула банку из-под колы, и она с грохотом покатилась по асфальту. Ну и ладно. Я и без него справлюсь, как всегда.

Глава 3. Странный «дядя»

День третий

Я проснулась от резкого стука в дверь. Взгляд моментально упал на часы – 3:23.

Сердце екнуло: настоящий Валентин никогда не стучал, у него были ключи, и уж тем более он не приезжал в такую рань.

Тук-тук-тук. Снова. Четко, механически, с одинаковыми промежутками. Как будто кто-то воспроизводил звук по метроному.

Я молниеносно скатилась с кровати, схватив бейсбольную биту (да, я специально положила ее под кровать прошлым вечером: кто его знает, что за мразь может прийти). Подошла к двери, прижалась ухом к холодной поверхности. Тишина.

– Кто там? – рявкнула я, сжимая биту так, что пальцы побелели.

– Это я, – донеслось из-за двери. Голос… был Валентина. Но что-то в нем было не так. Слишком ровное звучание. Без привычной хрипотцы по утрам.

Я резко дернула дверь на себя, одновременно поднимая биту на уровень головы – на всякий случай.

Передо мной стоял… ну, вроде бы Валентин. Те же высокие скулы, тот же дурацкий шрам над левой бровью, оставшийся после его же «гениальной» попытки починить водопровод, даже его любимая рубашка в красно-черную клетку. Но вот что-то было не так, а что именно, я не могла понять.

– Привет, солнышко, – произнес он. И я поняла, что не ошиблась. Голос звучал как запись – идеально ровная интонация, без эмоциональных перепадов. Настоящий Валентин всегда растягивал слово «солнышко» с издевкой, подмигивая.

Я не опускала биту, медленно обводя его взглядом с ног до головы.

– Где был? С кем? Волноваться не надо? – прошипела я. – Почти три дня ни звонка, ни сообщения. Я уже думала, тебя в канаве нашли.

Он сделал шаг вперед. Я не отступила, но бита дрогнула в моих руках.

– Дела. Ты же знаешь, – ответил он, проходя мимо. Его плечо слегка задело меня, и я почувствовала… холод? Будто мимо прошел не человек, а открытая морозильная камера.

Я развернулась, наблюдая, как он ставит сумку на пол. Слишком аккуратно. Настоящий Валентин всегда швырял ее в угол, где она и валялась до следующего отъезда.

– Какие именно дела? – Я скрестила руки, не выпуская биту. – Напомню, однако, что в прошлый раз «дела» оказались пьянкой с бывшими однокурсниками, как позже я выяснила. Ведь знаешь прекрасно, что я выясню правду. И мы посмотрим, кому повезет.

Он отвернулся, направился на кухню. Я последовала за ним, отмечая каждую странность: его шаги были слишком легкими. Валентин всегда топает, он не снял обувь, а раньше орал, если я заходила в кроссовках в дом. И.… он дышал слишком ровно. Без привычного сопения по утрам.

На кухне он налил себе воды. Но не выпил залпом, как обычно, а изучал стакан, прежде чем сделать маленький глоток. Как инопланетянин, впервые увидевший жидкость. Ладно. Видимо, приснилось, подумала я. Произнесла ему, что сейчас я спать, приду позже с допросом.

Утро. Будильник, заведенный на 7:23, звенел очень громко. Я потянулась. Принюхалась. Из кухни шли приятные ароматы: булочки и свежесваренный кофе. Но откуда? И тут я вспомнила, что приехал Валентин. Точно. Любимого дядюшку ждут сегодня великие дела. Ха-ха.

Я прошествовала на кухню. А там Валентин стоит и моет посуду. Это как, Карл? Он же любитель всей этой техники – и моет чашку? Я зависла. Реально? Но как так-то? Мой Валентин ненавидел мыть посуду руками и всегда орал, что «цивилизация придумала машины не просто так».

– Дядя. – Я подошла ближе, намеренно громко стуча ботинками по полу. Он не обернулся. – Ты почему посудомоечной машиной не пользуешься?

Он поставил грязную тарелку в раковину.

– Экономия воды, – ответил он. Слишком быстро и четко, как будто читал с карточки.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но вместо того чтобы отступить, я резко шагнула вперед и нажала кнопку на стиральной машине. Агрегат ожил, загудел.

«Валентин» дернулся всем телом, отпрыгнул, как от гремучей змеи. Его глаза – я не поверила увиденному – на секунду вспыхнули ярким, ядовито-желтым, как у кошки в свете фар.

– Она… шумная, – пробормотал он, быстро моргая. Глаза снова стали обычными.

В школе он вел себя еще страннее. Когда директор начал орать, «дядя» просто уставился на него. Без слов. И директор вдруг замолчал на середине слова, побледнел так, что стал похож на мел, и буквально выбежал из кабинета, бормоча что-то под нос.