Полёты наяву

Марина Викторовна полюбила своего ученика — яркого брюнета, красавца на индийский манер Петю Донского. И её не смущала разница в возрасте — парень со школьной скамьи. Их роман развивался стремительно. Забегая вперёд, скажу: через год его забрали в армию. Попал он в Афганистан, о чём тогда мы не смели говорить вслух, шептались по углам. Марина родила ему двоих сыновей-погодков, и он вернулся из горячей точки целым и невредимым на год раньше.

Куратор нашей подгруппы Алексей Ильич Волков признался как-то, что примчался в этот провинциальный городок сразу, как только узнал, что у Шабалина появилась вакансия, потому что в полном восторге от его творчества, за которым следит давно.

И вот случай подвернулся: союзник, единомышленник, фактически правая рука Шабалина — Геннадий Петрович Ветров (куратор и преподаватель актёрского мастерства первого выпуска) — был приглашён в качестве актёра в Иркутский театр. И уехал.

Поговаривали, Виталий Иванович расценил его поступок как предательство.

Волков — столичная штучка. Неизвестно, кем и где он служил, но к педагогической деятельности, похоже, отношения не имел. За три года своего кураторства он, как сказал в сердцах Виталий Иванович, развалил весь курс. Ничего не мог дать нам и в профессиональном плане. Занятия он строил больше на разговорах, чем на действии «в предлагаемых обстоятельствах».

Я, наверное, никогда не узнала бы, что такое система Станиславского, если бы не были заложены азы актёрского мастерства в культпросветучилище. Моим юным товарищам многое пришлось постигать самим и на репетициях с Виталием Ивановичем. И мы, конечно, смертельно завидовали сокурсникам, которые примеряли разные образы на себя и вовсю раскрепощались на уроках актёрского мастерства.

Однажды две неразлучные подружки (из одного города) Саша Кучеренко и Вера Трифонова раздобыли где-то роман Булгакова «Мастер и Маргарита». Мы с девчонками собрались у Маши Игловой, человек десять, с ночёвкой. И вслух по очереди всю ночь читали дефицитный роман. Правда, что было после того, как Аннушка разлила масло, мне не суждено было узнать в ту ночь. В силу усталости ли, молодости ли, я самым бесстыдным образом уснула. С этой удивительной историей я познакомилась намного позже (может, и к лучшему, с моей-то впечатлительностью).

В институте, как и в училище, практиковались дежурства студентов во время занятий в столовой, в коридорах, в раздевалке. К распределению дежурных я имела самое непосредственное отношение как староста, и, конечно же, в столовую, как наиболее ответственный и сложный объект, в числе первых я назначила дежурить себя. Мне казалось постыдным и унизительным убирать со столов за посетителями, в большинстве своём такими же студентами. И я старалась сделать это тихо и незаметно, опустив глаза долу.

Каково же было моё удивление, когда я увидела дежурство Веры Трифоновой и Саши Кучеренко. Обычное дежурство они превратили в настоящий спектакль! Раздобыли где-то полевых цветов и поставили на каждый столик в бутылки из-под кефира. То же самое они сделали и в преподавательском отсеке. И каждого человека встречали с улыбкой и приветствовали, словно дорогого гостя!

Вот это был мне урок! Я без ложной гордости переняла опыт подруг и применяла его в последующей своей жизни не раз. К любому делу — с любовью и полной самоотдачей, каждый вид деятельности превращать в праздник!

Эти постулаты, словно красный флаг, я пыталась пронести по своей судьбе. Получать удовольствие от всего, за что берёшься. Радоваться результатам. И не важно, чем ты занимаешься. Моешь полы, посмотри: как чисто! Готовишь обеды, ощути: как вкусно! Пишешь статьи, удивись: как талантливо и честно… Продолжать можно до бесконечности.

Настоящей отдушиной для меня, как всегда по жизни, был спорт, ибо там воплощались в реальность мои полёты наяву. На первом же занятии по физкультуре тренер по волейболу поймал меня за руку и, отведя в сторону, пригласил на волейбольную секцию. Что может быть прекраснее прыжка вверх! Удар по мячу — и… словно летишь вслед за ним! Не говоря уже о лыжах! Полёты с гор или над равниной!.. Пускай на миг, но удаётся быть вне времени и пространства.

На «лыжи» я пришла сама, вместе с подругой Людой Салий, с которой в одно и то же время учились в училище, только она на хоровом отделении. Лыжные тренировки — отдушина, куда без возврата уносится весь сгоревший негатив. Откуда возвращаешься с обновлённой душой, открытой для радостного восприятия жизни.

На первенстве института по лыжным гонкам я стала победительницей. Мне было нелегко, но на лыжне я выложила все, до капельки, силы. Если бы пришла второй, было бы не стыдно, потому что я сделала всё, что могла.

Моя соперница Лариса, любимица тренера, чуть-чуть уступила мне. А силы-то у нас, пожалуй, равные.

Тренер огорчился.

Во время празднования Нового года всё равно именно Ларисе за второе место достался чайный сервиз, а я довольствовалась уродливой глиняной маской.

Я с упоением отплясывала под ритмичные звуки и почти ни одного не пропустила танго, но… веселья особого не испытывала. Уже чувствовалась некоторая разобщённость в группе.

Женской стайкой, не сговариваясь и не делясь на «своих» и «чужих», мы поднялись на второй этаж в кабинет актёрского мастерства. Девчонки пили шампанское, а я, великая трезвенница, с любопытством исследователя наблюдала, как им сносило башню. Градус раскрепощённости девчат накалился до предела, да так, что я впервые испытала чувство стыда за слишком отвязное их поведение. Есть вещи, которые я не сделаю никогда, ни при каких обстоятельствах — воспитание не позволит. А она сделала, и некоторые за ней последовали. Психологически я и тогда могла это объяснить, но не оправдать.

Какие они разные и какие красивые, наши девушки. Оксана… Высокая (выше всех, под метр восемьдесят), хорошо сложена, правильные черты лица, аккуратный прямой носик. Внешне она очень похожа на Ольгу Остроумову в её звёздной роли — Женьки Комельковой («А зори здесь тихие…»). Оксана поступила в институт культуры вовсе не из любви к культпросветработе и не из желания стать режиссёром самодеятельного театра. Её, как и большинство из нас, привлекла сюда мечта стать актрисой. Оксана, лидер по натуре, чувствовала себя глубоко уязвлённой, оказавшись на вторых ролях. Разочаровавшись в выбранном пути профессионального образования, она отчаянно вымещала свой промах на чём придётся. Во втором полугодии редко посещала лекции, дни напролёт лежала с книгой в руках на квартире, которую для неё снимала мать — известный адвокат в большом сибирском городе. Оксана забрала документы задолго до летней сессии, в этот же год она поступила в университет на юридический факультет.

Сразу после Нового года я переселилась к Наде Кутеповой, которая жила на съёмной квартире прямо возле института с девочками из библиотечного отделения, очень дисциплинированными, в отличие от меня.

Мы вставали рано и садились за билеты, слегка перекусив. До самого обеда читали лекции, разбирали, повторяли. После обеда — до ужина, после ужина — до сна. И так все дни, отведённые на подготовку к экзаменам. И потому, наверное, зимнюю сессию я сдала без всякого напряжения на отлично и снова получала повышенную стипендию в 50 р. И жила безбедно. Денег хватало и на питание, и на мелкие расходы.

Мама купила мне искусственную коричневую шубу, что было круто по тем временам, и белую песцовую шапку, так что в зимней одежде я не нуждалась. К тому времени я квартировала у родственников. Мама разыскала их и уговорила взять меня. Семья Кротовых жила в трёхкомнатной квартире на седьмом этаже с двумя маленькими дочками. Степень родства я узнала позже. Хозяйка дома Людмила — дочь сестры маминого отца, которого она никогда не видела. Его посадили ещё до войны за украденное зерно, но в семью он так и не вернулся, остался там, куда увезли. Мама разыскала сестру отца, когда уже была взрослой. Та приняла её и всегда привечала, добрая душа.

Пришла мама и в институт, она стала просить Виталия Ивановича, чтобы мне дали общежитие, но место в общаге студентам полагалось лишь на 4-м курсе, таков был закон, и я прекрасно понимала, что нарушить его не во власти нашего руководителя, и мамина просьба казалась унизительной. Мне было страшно неловко, я обняла маму за плечи и увела из кабинета.

— Мам, не надо. Я сама разберусь.

Вообще было странно уже то, что мама искала для меня жильё, обычно все вопросы я решала самостоятельно. У меня даже мысли не возникало, что кто-то может сделать что-то вместо меня. Сразу как уехала из дома, я отвечала за себя сама.

Звенел капелью апрель. Солнце ликовало, снега плавились от нежности в берёзовой рощице за институтским забором. Серый асфальт плескался лужами. В один из таких ласковых дней у Любы Беловой случился день рождения. Я, как староста, должна была это предвидеть. После лекции по истории искусства я побежала за цветами, купила огромный букет. И опоздала на режиссуру. Свою неловкость перед Виталием Ивановичем я скрыла за самой лучезарной из своих улыбок. Извинилась. И поздравила Любу от имени группы и от себя лично с праздником. В её глазах стояли слёзы. Виталий Иванович улыбался. Напряжённые вначале лица ребят посветлели.

Виталий Иванович вернулся к прерванному уроку.

— Ты спасла нас, — сказала Любаша после занятий, поблагодарив меня за подарок. — Он так ругался перед твоим приходом, разносил всех в пух и прах! И что ты с ним сделала?! Как тебе вообще это удаётся?

Я спрятала собственное смущение за улыбкой.

— Не знаю.

* * *

— Галка, тебя декан просил зайти, — сказала мне Иглова. Пришлось пожертвовать обедом.

— Проходи, присаживайся, — пригласил декан. — Как учёба, как в группе дела? — начал он издалека.

— Спасибо, всё нормально.

Декан посмотрел на меня тяжёлым взглядом тёмных мутных глаз.

— А что там у вас случилось вчера?.. Кто подрался? Из-за чего?

Ах, вот в чём дело. Доложили уже. Перед лекцией сцепились мальчишки из параллельных подгрупп, повод вроде пустячный: не поделили место. Но между ними давно уже какая-то кошка пробежала, не то из-за роли, не то из-за девчонки. Я и сама толком не поняла.

— Простите, Яков Абрамович, но мы сами разберёмся.

— Да? — спросил ехидно и добавил: — Ну-ну…

После этого случая он демонстрировал мне своё лёгкое презрение.

— Ты, что ли, не знаешь, — сказала Иглова, — к нему ходит… — тут она назвала имя девушки, к которой я всегда относилась хорошо, — и наушничает.

— Не может быть.

— Ты с луны свалилась, что ли?! Ты в каком мире вообще живёшь?..

* * *

Избушка, затерянная в снегах. Двое в декабре после лыжной прогулки, в тёплых свитерах, слегка озябшие… Как играть любовь?! Мы пробуем своими словами, но близко к тексту. Я стараюсь быть естественной и правдивой. Во все глаза смотрю на партнёра. Вижу и слышу его. Не изображаю, а стараюсь быть. Я — в предлагаемых обстоятельствах.

С Валерой Копыловым играть приятно. Он добрый. Я вижу доброту сквозь толщу наносной бравады и желания казаться крутым «мачо». Любимец девушек. Высокий, пропорционально сложённый. Я смотрю в его карие с лёгкой зеленью глаза и вижу ответный огонь. В его полных губах теряются звуки, и речь не слишком чёткая, но сколько обаяния!

Виталий Иванович нащупывает выразительные мизансцены. В порыве чувств он заскакивает на сцену и показывает, как надо. Подхватывает меня на руки и кружит. Потом передаёт Валере. Тот повторяет. Режиссёр уточняет детали. Начинает рассуждать о жизни человеческого духа…

— Поставь ты её уже на место, — предлагает он Валере.

— Ничего, мне не тяжело, — парирует Валера, продолжая держать меня на руках всё время, пока Шабалин объясняет нам суть вещей, пытаясь добиться от нас правдивости проживания отрезка жизни наших героев. От неловкости я пытаюсь высвободиться из цепких лап Валеры, но он держит меня, словно снежный человек свою маленькую добычу.

Мы проходим отрывок от начала до конца, забывая о времени и теряя чувство реальности. Репетиции с Виталием Ивановичем — невесомость, расщепление на атомы, полёты наяву!

Следующий отрывок — мой!

Когда прочитала повесть Фёдора Абрамова «Пелагея», у меня сложился образ спектакля: телега. Телега, в которую впрягается по ходу действия главная героиня. Телега, как тот изнуряющий, тяжкий деревенский труд в послевоенные годы. Пелагея часть своей жизни голодала, у неё «померли отец и брат с голодухи». В войну тоже было не лучше. А после войны на её глазах зачах её сын, первенец, потому что у неё не было молока. Долгое время Пелагея работала на скотном дворе. «Руки выворачивали на этой дойке. А холод-то? А дождь? А каково это каждый день два раза мерить дорогу — от деревни до Сурги и от Сурги до деревни? Грязь страшенная, до колена, и где уж тут присесть на телегу? Хоть бы бидоны-то с молоком лошадь вытащила».

Труд как непосильная ноша, как тяжёлое бремя… так виделось мне.

Виталий Иванович обращал моё внимание на другой, более продолжительный отрезок жизни Пелагеи: когда она хлебушек выпекала в пекарне. А хлеб — основа основ, дающая жизнь… Он рассуждал о том, что изначально эта умная, хотя и властная, но душевно добрая женщина несла людям свет. И труд для неё — в радость. И постепенно, где-то на подсознательном уровне зарождался иной художественный образ: окно с узорными ставнями, со старинными выбитыми занавесками. И она, Пелагея, из окна — улыбающаяся, светлая. Марина Шаталова — крупная, мягкая, с глазками-васильками и ямочками на щеках — играла убедительно.

В день сдачи наших режиссёрских работ за первый курс парни в соседнем кабинете едва успели сколотить к моему отрывку оконную раму, для которой я выпросила у родственников выбитые занавески. На экзаменационный просмотр Виталий Иванович никого не пустил. Не знаю почему. Он не был доволен тем, что мы показали на прогоне. Видимо, сыровато и шедевров не наблюдалось. И всё же две студентки со второго курса, боготворившие нашего руководителя, прокрались в зрительный зал самым бесстыдным образом, прикрылись какими-то тряпками, а когда началось, выползли оттуда, словно партизаны. На них никто уже не обращал внимания, на то и расчёт делан. И Шабалин, и члены комиссии были заняты тем, что происходило на сцене. Так что лазутчицы беспрепятственно посмотрели всё — от начала до конца.

После сдачи — немилосердный разбор полётов. Что не получилось и почему. Замечаний много, хотя была и похвала. Мой отрывок, несущий свет, вызвал много положительных эмоций и благоприятный отзыв Виталия Ивановича. А вот актёрская игра…

Я и сама не могла понять, что со мной происходит. Я вдруг совершенно выпала из образа, отвлекалась на зал и действовала схематично, не видя и не чувствуя партнёра. Дикость какая-то. Раньше такого не случалось. Сколько ролей сыграно в училище?! Звезда, блин, без которой ни один отрывок не обходился. Все роли от мальчиков до старушек я играла с убедительной достоверностью. Особенно вжилась в образ молодой женщины, отдавшей свою красоту ради спасения сестры. Я впервые тогда почувствовала полное слияние с героиней — Мехменэ Бану. По этой роли, как мне рассказывали, педагоги преподавали актёрское мастерство ещё долго после того, как я вышла из стен кулька. А тут…

Сдача экзамена по сценической речи пришлась на середину мая. Я готовила отрывок из повести Сергея Залыгина, где он с тонкой иронией и юмором рассказывал о солдатике, который браво шёл по улице в гимнастёрке и кирзовых сапогах… Ради этого события я надела длинное приталенное ситцевое платье, которое сшила собственными руками, будучи ещё студенткой кулька. На плечи накинула чёрную цветастую мамину шаль (её я, кстати, носила осенью и весной, по-деревенски обмотав вокруг шеи и приткнув под подбородком один конец шали), подчеркнув тем самым деревенскую тематику представляемого мною отрывка.

Аудитория битком набита! Когда объявили меня, сердце, вырываясь из груди, застучало так громко, что казалось, это слышали все. От волнения дух перехватило. Я вышла на середину комнаты и долго стояла молча, собираясь с духом. Настрой на нужную волну затянулся, пауза нешуточная висела в тишине. Я, то улыбаясь застенчиво, то становясь серьёзной, обвела взглядом зал. Все напряжённо смотрели на меня. Мне необходимо было найти того единственного человека, кому я могла бы рассказать весёлую историю про бравого солдатика. Мне нужны были глаза, полные сочувствия и понимания. Глаза, в которых отразились бы эмоции, передаваемые мной.

И тут я увидела Виталия Ивановича. Он откровенно любовался мною! Это заметил бы даже слепой… Я, конечно же, мгновенно настроилась рассказывать историю ему. Но он сразу опустил голову и стал смотреть вниз, спрятав свои эмоции за затухающей улыбкой. Оставшись без поддержки, я снова метнула взгляд в зрителей. Моё внимание привлёк свет, струящийся, подобно солнечным лучам, из голубых глаз нашего педагога по сценической речи Аллы Ефимовны Гончаровой. И я начала, постепенно вливаясь в поток текста, и, захваченная им, понеслась вдаль, эмоционально проживая яркий отрывок прозы.

Всё прошло без сучка и задоринки.

— Мы на кафедре обсуждали — не сдачу, нет, — а то, какая красивая была сегодня Галя Стародубова!.. А паузу-то как держала! — воскликнула Алла Ефимовна перед объявлением итогов.

— Она у нас всегда красивая, — вставил своё скромное слово Валера Копылов.

Я сидела пунцовая, опустив глаза. Мне, конечно, было приятно. И отчего-то немножко неловко.

* * *

Как удивительно цвела сирень!..

В конце мая пришёл из армии Миша. С поезда — сразу ко мне. Мы не спали всю ночь.

Ураган нерастраченной грубой нежности привёл меня в смятение. Я плакала. А он не мог понять, что со мной происходит. Толстокожий, думала я. Утром он проводил меня до института. Мы стояли в берёзовой роще. И вдруг я впервые увидела, какой он красивый! Стройный мальчик в синей лётной форме (он служил в Подмосковье в лётных войсках), перетянутой широким ремнём, на фоне хрупкой белизны! Он смотрел на меня растерянно и влюблённо.

— Приезжай, — попросил, заливаясь краской от волнения. — Я буду ждать.

— Выходи за него, — сказал смуглый худенький Юрка Мальков, когда я зашла в кабинет режиссуры, оказывается, он видел нас в берёзовой роще вдвоём. — Он красавчик!

Глава 3. Любовь

С Мишей мы познакомились в поезде.

В меня влюблялись одноклассники, мне предлагали дружбу мальчики из нашего училища, но я держала всех на расстоянии. Девочка, начитавшаяся Паустовского и Грина, я долго ждала своего принца с алыми парусами, стараясь не приближать к себе никого, ведь «мы в ответе за тех, кого приручили», и так устала от ожидания, что просто с ума сходила оттого, что принц не появлялся на моём горизонте. Я пристально вглядывалась в лица встречных парней и думала: где же он?! Этот, а может, тот? Но ни один из них не задевал моего сердца, да и они проходили, едва успев бросить на меня любопытный взгляд. Мимо, всё мимо. Господи, взмолилась я, ну где же он, единственный, неповторимый, предназначенный мне судьбой?!

На ноябрьские праздники я не поехала домой, в деревню, как делала в прежние годы, — сбегала с демонстрации: доходила с колонной до Октябрьской площади — и на вокзал, а наше училище шествовало до площади Советов уже без меня.

Выходные ещё не кончились, а я сходила с ума. Душа томилась в предчувствии. И тут будто какая-то таинственная сила подхватила меня и понесла на вокзал. Домой! И сердце слегка притихло, перестало щемить и тосковать. Я спешила. Мимо касс — не опоздать бы на поезд. Я едва успела подбежать к ближайшему вагону, когда объявили отправление. Лохматый парень, его я толком не разглядела, курил рядом с проводницей, которая, вняв моим мольбам и обещаниям купить билет на ближайшей станции, впустила меня внутрь.

Через полчаса поезд прибыл на первую станцию, и я побежала на вокзал. Очередь медленно двигалась к кассе, я боялась опоздать. И тут ко мне подошёл он. Тот, кто стоял у вагона. Тёмные, вьющиеся до плеч волосы, очки на прямом, слегка вздёрнутом носу. Он стал сбивчиво объяснять, что едет к другу, что у него лишний билет, потому что ещё один друг, с которым собирались навестить другого друга, на поезд опоздал. И не куплю ли я у него этот билет.

Но, во-первых, я ехала не до конечной станции, а выходила примерно посередине следования состава, а во-вторых, брала билет по студенческому, то есть со скидкой.

— Возьмите за ту цену, за какую собираетесь покупать в кассе…

Он смотрел на меня глазами кота из сегодняшнего мультфильма про Фиону и Шрека.

Я согласилась, хотя и чувствовала при этом неловкость, но его неловкость в данной ситуации я тоже ощущала как свою.

Он представился: Михаил.

Мы сели рядом — на свои места. Напротив нас расположились студент политеха и студентка библиотечного отделения института культуры. Они выходили на конечной станции. Я увлеклась разговором с молодым человеком о смысле жизни, Михаил пытался отвлечь наше внимание анекдотами, кои сыпались из него, словно из рога изобилия. Будущий библиотечный работник оставалась безучастной ко всему, что происходило.

Мимо нас к выходу пробиралась шумная компания, в её составе — полная женщина с тугим узлом тёмных волос, в расстёгнутой фуфайке. С удивлённым возгласом она притормозила возле нас. Оказалось — Мишина мать.

Она и слышать не захотела ни про какого друга. Миша безропотно последовал за ней.

Я сошла через две остановки. И думать про него забыла.

А через два дня мы снова встретились. На вокзале. Он приехал к поезду на автобусе из своей деревни. Я добиралась сюда таким же транспортом из посёлка.

Он сел рядом и обнял меня за талию. Неслыханная наглость. Убрать чужую руку было выше моего достоинства. Я думала лишь об одном: приедем в город, разбежимся по разным сторонам, и я забуду, как его зовут. Но почему-то дала свой адрес. И весь следующий вечер сходила с ума от ожидания. Волновалась.

Это было первое свидание, на которое я согласилась. Он не пришёл. Разочарование, боль уязвлённого самолюбия. И решение навсегда вычеркнуть его из памяти.

Он явился на следующий вечер, когда его уже никто не ждал.

Не прогнала. Вновь подкупил этот беспомощный умоляющий взгляд. И терпение.

Страдания предыдущего вечера окупились с лихвой, помимо моей воли. Он часами дожидался меня на вахте общежития, прислонившись к подоконнику. Я возвращалась, как правило, позднее обещанного, так получалось. То репетиции, то ещё что-нибудь. А его и не просили ждать.

Миша работал на шинном заводе после окончания ПТУ. Он часто водил меня в кино, на выставки, выходные просиживал со мной в библиотеке, пару раз я брала его на симфонический концерт, где он умудрялся выспаться. Мы целовались. Мне нравилось тонуть в его объятиях. Его ласки не отталкивали меня. Единственное, иногда раздражала излишняя болтливость и настойчивое возвращение к прерванному разговору именно в том самом месте, на котором остановились, и все мои попытки переменить тему оборачивались неудачей.

Однажды я возвращалась в общежитие белым днём и на полпути от конечной остановки троллейбуса лицом к лицу столкнулась с группой развязных парней, пытавшихся преградить мне дорогу. Вдруг я уткнулась взглядом в… Мишу. И глазам своим не поверила: рубаха, завязанная узлом, открывала довольно упитанный голый живот. Странная улыбка блуждала по его лицу, а когда он открыл рот, я поняла, что Миша сильно пьян. За время, что мы встречались, чуть меньше года, он ни разу не показывался мне в таком виде.

Я остолбенела.

Друзья, оценив ситуацию, благоразумно покинули место действия.

Он стоял передо мной и глупо улыбался.

— Привет, — тихо сказал он.

— Пока.

Я двинулась к общежитию, он последовал за мной. Я прибавила шаг, он не отставал.

Так мы, не сказав друг другу ни слова, добежали до общежития, не замечая вахтёршу, поднялись на четвёртый этаж в мою комнату. Я стояла у окна с каменным строгим лицом. Он хотел обнять, я отстранилась. Он прилёг на мою кровать. И уснул! Я сидела на подоконнике с книжкой. Злость прошла, ситуация казалась мне забавной. Он проснулся вечером. Посвежевший и протрезвевший.