Полёты наяву

Я вжимаюсь в моего мужа. Со всей силы, на какую способна. Прячу своё хрупкое в его большом, надёжном. Мне хочется нежности до бесконечности, до озарения зорь. Так сказал поэт. И точно так же чувствую я.

— Скажи мне что-нибудь тёплое, — прошу я.

— Одеяло, — ласково шепчет муж, опутывая меня крепкими руками. И я растворяюсь в нём. Рассыпаюсь на цветные стёклышки хрустального смеха. Мой смех похож на звон колокольчиков.

Этот диалог — ритуальный. Он периодически возникает в нашей жизни. И означает наивысшую точку проявления чувства взаимной признательности. Миг счастья.

Глава 1. Японский зонтик

Мы сидели в кафе на открытой площадке. Томилось ласковое солнце, лениво скатываясь с небес. Тёплый ветерок шаловливо перебирал локоны моих длинных волос, купался в пышных волнах густых шевелюр моих дочерей, шелестел кое-где пожелтевшими листьями белоствольных берёз, слегка раскачивая ветви. Жара стояла уже несколько дней, что необычно для нашего уютного северного городка в середине августа. Мы заказали мороженое и находились в состоянии ожидания прохладного воздушного чуда, лениво перебрасываясь ничего не значащими словами. Окружающая тишина умиротворённо действовала на душевное состояние. И ничто, казалось, не предвещало смены настроения в природе, в нас самих — того урагана стихии, который буквально захлестнёт моё семейство, сметая на своём пути всё более или менее логичное, ломая и круша тонкие перегородки выстроенных временем отношений. А пока мы, ничего не подозревая о том, что произойдёт всего лишь через час, наполнялись ароматами бытия.

— Чудесная погода, — говорю я, наслаждаясь теплом уходящего лета.

— Парит, однако, — замечает мой муж, обливаясь потом. Я достаю из сумочки носовой платок и подаю ему. — Дождь будет, — добавляет он, вытирая мокрый лоб и шею.

В лучах утомлённого солнца Михаил выглядит необыкновенно. Белая турецкая футболка хорошего качества оттеняет его загорелое лицо и очень ему идёт. Я смотрю на него неотрывно и улыбаюсь. Он смущается, кивком как бы спрашивая: «Фто?», эта его вечная привычка менять букву «ч» на «ф» всегда умиляла меня. Я отрицательно мотаю головой, ничего, мол, всё в порядке. За семнадцать лет совместной жизни он так и не научился выдерживать этот мой пристальный взгляд и различать его оттенки и беспокоился, не понимая, что же он означает. И в поединках взглядов, будь то «сражение», или игра, или признание в любви, победа всегда оставалась за мной. Он первый отводил глаза в сторону.

— Ты красивый, — произношу задумчиво и отвлекаюсь, полностью растворяясь, разлагаясь на мелкие частицы.

Как будто эти шелестящие листья, и ещё зелёная бодренькая трава, и разноцветные удивительно милые астры неподалёку, и ветер — всё это часть меня, а я — продолжение всего этого.

Теперь взгляд мой плывёт мимо. Мимо мужа, мимо деревьев. Мимо, мимо, мимо… Я смотрю так глубоко и так далеко нахожусь от этого места, что ничего не вижу и не слышу, будто меня тут вовсе и нет.

— Ма-ам, ты где? — зовёт Рита и проводит ладонью перед моим лицом, как бы преграждая мне путь в никуда.

Я медленно возвращаюсь.

— Сколько можно ждать уже? Надоело, — с лёгким раздражением произносит торопыжка Надя.

— А куда торопиться, Надюха?! Сиди отдыхай! — добродушно уговаривает её отец.

— Ну конечно. В жаре такой… Могли бы и пошевелиться, — строптиво задирает свой и без того вздёрнутый нос наша нетерпеливая дочь. — Уроды.

— Наде-ежда! — укоризненно протягиваю я.

— Нет, ну правда, мам. Можно ведь нормально обслужить, — заступается за сестру Рита.

— Давайте подойдём и так прямо и скажем: «Ну, вы, уроды, быстро мороженое на стол», — шутовским голосом, изображая урку, говорит Михаил.

Девчонки подхватывают жестокую шутку, изгаляясь над русским языком каждая на свой лад. И постепенно начинают посмеиваться сами над собой.

Ожидание становится менее утомительным. Время летит незаметно, и, кажется, уже через минуту полная и действительно не слишком расторопная девица ставит перед нами чаши с долгожданным десертом.

— А вот и мороженое, — неосторожно роняю я мирную фразу.

— Не прошло и полгода, — с долей сарказма замечает Рита.

Этот маленький эпизод не мог сломать прежнего настроя. Всё было как и было. И солнечные лучи так же озорно сбегали с небес, играя светом и тенью, и ветерок по-прежнему ласкался, как ребёнок.

— Рит, дай попробовать твоего, — просит, подлизываясь, Надя и, не дожидаясь разрешения, тут же запускает ложку в чашку сестры и, чуть не опрокинув её, мгновенно перетаскивает к себе солидный шар мороженого, капнув при этом Рите на ногу. — Ой, Ритуля, прости. Я не хотела…

— Дура! — запоздало реагирует не успевшая защититься от экспроприации своей порции Рита.

— Сама дура, — мгновенно отбивается сестра, обиженно надув губки.

— Дура-пура, дура-пура, — иронично и как-то радостно скандирует Михаил. Похоже, сегодня ничто не могло выбить его из благодушного состояния.

— Не-вы-но-си-мо! — взрываюсь вдруг я.

От неожиданности замирают мои домочадцы, глядя на меня во все глаза.

Останавливаюсь на мгновение и я, прислушиваясь к себе. Но необузданный поток бешенства захлёстывает с головой, я не успеваю понять, что со мной происходит, и начинаю с новой силой раздражённо орать, не особенно, правда, громко:

— Надоело слушать ваши бесконечные перепалки, оскорбления. Грубость ваша надоела. Вы никогда не повзрослеете, никогда не станете нормальными людьми…

Бросив последнюю фразу как приговор, замираю. Ужасаюсь собственной чудовищной жестокости. С меня, будто с гуся вода, сливаются все негативные эмоции.

Опустошённая собственным неоправданным выпадом, некоторое время молча гляжу вокруг. Новая волна покоя накатывает на меня, медленно разливаясь по всему организму.

Но ненадолго. Кажется, уже через секунду так же неожиданно, как и внутри меня, вокруг начало происходить что-то невообразимое, будто сама природа отчего-то взбунтовалась. Подул сильный порывистый ветер, мгновенно сдвинув облака в тучи, за которыми скрылось солнце. Неистово раскачивались ветви деревьев, цветы склонялись к земле. Со столов разлетались салфетки.

Полная эйфория передалась и мне… Мои глаза блестели от возбуждения. Одной рукой я успела зацепиться за пролетающий мимо японский зонтик и повисла в воздухе.

Безмолвно смотрели на меня дети и муж. Изумление застыло на их лицах.

Первым опомнился Михаил. Он подскочил ко мне и ухватил меня за ступню.

— Ой! Щекотно! — радостно восклицаю я и начинаю смеяться. И слышу в своём смехе звон колокольчиков, чего давненько не случалось.

Муж ослабил хватку, и я вырвалась на свободу. И переместилась в пространстве — чуть выше и дальше.

Новый не очень сильный порыв ветра выхватил у меня зонтик и умчался с ним дальше. Но странное дело, я оставалась висеть в воздухе. При этом волосы мои вздыбились, будто я летела вниз со стометровой вышки без головного убора. Казалось, волосы играют роль парашюта.

То, что я не падала, было странно и здорово. Мои девочки тоже потихоньку стали приходить в себя.

— Мамочка, что случилось? — с беспокойством произносит Надя.

— Как тебе это удаётся?! — недоумевает Рита.

— Не знаю. Очень хотелось. Поэтому, наверное.

— Ри-и-ита, — со знакомой интонацией тянет Надя. — Ты не понимаешь. Мама у нас худенькая такая стала, вот ветер её и подхватил.

— Я ещё в детстве летала. Разве я не рассказывала? Взлететь может каждый. Просто мы забыли, как это здорово. И не верим в возможность полёта. И боимся оторваться от земли.

— Так не бывает, — почти одновременно возражают мои дочери.

— Я тоже хочу! — через короткую паузу восклицает Рита и начинает подпрыгивать, размахивая руками. — Не получается, — грустно вздыхает она после нескольких неудачных попыток. Останавливается неподалёку от Нади и смотрит на меня в замешательстве.

— Что же вы стоите?! — кричит в сердцах Михаил, тщетно пытаясь поймать меня за ноги. — Ловите мать! Улетит!

— Пускай! Пускай летит! — орут девчонки, и обе начинают подпрыгивать и кружиться.

— Вы с ума посходили, что ли? Как мы без матери?!

Михаил гоняется за мной, но всякий раз, когда он пытается ухватить меня, мне удаётся переместиться в пространстве. И при этом я продолжаю смеяться колокольчиковым смехом.

— Ты спала. Тебе всё приснилось.

— Да нет же, нет. Я прожила эту жизнь. Месяц, целый месяц меня не было дома.

— Я пока ещё не сошёл с ума…

Глава 2. С луны свалилась

Когда это началось? Полёты! Вспоминаю. Ещё в детстве.

Я отталкивалась от дощатого крашеного пола школьного коридора и, словно гимнастка, делающая в воздухе шпагат, пролетала метра два, касалась носком другой ноги твёрдой поверхности и летела дальше, как в невесомости.

Это были первые робкие шаги в освоении пространства. Я преодолевала длиннющий коридор за считаные секунды. Было так здорово, что дух захватывало, и я задыхалась от восторга. Конечно, делала я это втайне от всех, когда вокруг не было ни души. Добродушная тётя Маша, наша техничка, звонившая в колокольчик (такие висели на бурёнках, чтобы они не потерялись), возвещая о начале и окончании уроков, не в счёт. Она со спокойным и молчаливым пониманием относилась ко всем проявлениям школьной жизни.

И только вырываясь из плена стен, я давала волю своей дикой необузданности, выпуская пар радости бытия на свободу. Какое там расстояние?.. От школы, то есть практически от центра посёлка, до моего родного дома, затерянного между беспорядочно разбросанными его собратьями и островками зелёных холмов, на самой окраине, вокруг которой смешанные леса со всех сторон наступают на огороды нашей неправильной улицы? Километра полтора, наверное. А может, чуть меньше. Минут двадцать спокойной ходьбы. Я это расстояние преодолевала намного быстрее, несясь со скоростью испуганной лани. Со скакалкой или без неё. Всё равно.

Мама мои воздушные порывы не сдерживала. Не запрещала. Но и не поощряла. И не давала советов. Мама смотрела на мои чудачества спокойным усталым взглядом, и я не понимала, одобряет она полёты или осуждает.

Только сейчас, с высоты прожитых лет, я могу вынести в той или иной мере достоверное суждение о том, почему мама занимала созерцательно-выжидательную позицию. Моя мама была мудрым человеком с сильным характером. Имея за плечами всего два класса образования, «а третий — коридор», как говорила о себе сама, она философски относилась ко всему. Каждый ребёнок должен пройти свой путь познания, в который вмешиваться нельзя. И нельзя предупредить то, что должно совершиться, — невозможно подстелить соломки для мягкости падения. Вернее, нельзя этого делать. Вероятно, так считала мама.

Шишки и синяки закалили мой слабый, противоречивый характер. В минуту опасности я могу противостоять ударам судьбы, подобно стене.

Насколько крепка стена — другой вопрос, не выясненный до конца.

Если говорить об отце, одной фразы будет достаточно: ни разу не поднял руки ни на меня, ни на брата. И даже не погрозил ремнём. И никогда не читал нравоучений. Мой папа окончил восьмилетку и ПТУ и читал толстую книгу «Война и мир» Льва Толстого. Он большой молчун. И большой трудяга.

Учителя… Наши добрые сельские учителя. Мудрые по-своему. Строгие и категоричные. Надо делать то, что положено. У школьника есть определённые обязанности, и он должен их выполнять. Быть опрятным, дисциплинированным, готовым к урокам. Всё лишнее следует изживать. Полёты?.. Нечего летать в облаках. Спуститесь на грешную землю! Осваивайте азы школьных предметов! Важно стать всесторонне образованным человеком. Всего понемножку. А как же иначе понять природу вещей?

Физические явления, химические реакции, эволюционные процессы. Казалось бы, зачем Петрову знать теорию относительности или зубрить аксиомы, которые не надо доказывать? Ну не пересекаются эти параллельные прямые, и ему это параллельно. Зачем ему забивать голову всякой чепухой, когда он чувствует жизнь руками? И он по два года сидит практически в каждом классе, а когда получит аттестат о среднем образовании, устроится в леспромхоз разнорабочим и будет пилить лесины на доски…

А мне интересно было всё. От математики до литературы и физкультуры. Разбросанность моих увлечений не удивляла меня, я не задавала себе никаких вопросов. Зачем мне это надо? Для расширения сознания — так много позже формулировалась моя тяга к познанию, выбравшись из подсознания и материализовавшись в мыслях.

Я продолжала летать, но редко. Вера в таковую возможность поблекла, затаившись где-то в глубине души. Это всего лишь мои фантазии, думала я. Но мало что изменилось в восприятии меня другими. Вместо «не от мира сего» мне вслед чаще раздавалось: «не такая, как все». В тесные рамки обыденности моё сознание не вмещалось.

А потом был институт культуры. Третий курс. И… новое потрясение. Я не одна в этом мире грёз и необычностей.

Я, как всегда, опоздала.

Мой муж пришёл с работы раньше, чтобы отпустить меня на занятия по режиссуре. Он остался нянчиться с нашей малышкой, которой не было ещё и полугода, а я побежала на троллейбус, доехала до конечной остановки и, заскочив на молочную кухню за кефиром для дочки (молока в моей хрупкой груди было мало), наконец оказалась у двери нашей театральной студии.

Худая гончая, в красном, облегающем фигуру свитере и узеньких брючках, с шевелюрой Анджелы Дэвис (чуть ниже лопаток) после химической завивки, я тихонько прошмыгнула на краешек второго ряда амфитеатра и замерла, впитывая в себя звуки бархатистого, с какими-то ностальгическими грустными нотками голоса руководителя нашего курса — Виталия Ивановича Шабалина.

— Я видел все премьеры Эфроса, — говорил он, откинув руку с неизменной сигаретой слегка в сторону, подняв голову вверх и глядя куда-то вдаль, мимо нас, мимо студийных стен. — Мне не надо было томиться в душном аэропорту, трястись в салоне самолёта до Москвы, доставать билеты на спектакли… (Тогда я и предположить не могла, что наш учитель — ученик Эфроса.)

Я вся обратилась в слух. Буквально каждое слово впитывала, словно губка.

Виталий Иванович в очередной раз затянулся сигаретой (он очень много курил) и, выпуская дым, казалось, устремился вслед за ним вверх, растворяясь в нём…

— Я просто перемещаюсь во времени и пространстве.

— ?!!

Наверное, эти знаки препинания написаны были на моём лице. Во всяком случае, они в точности отражали эмоции, которые я не могла контролировать. Удивление! И полный восторг!

Я не сразу заметила, что группа не разделяла моих чувств. В зале стоял приглушённый гул. Почти никто режиссёра не слушал. Одни обсуждали друг с другом какие-то более важные для них темы, другие сидели с отсутствующими лицами, третьи списывали конспекты.

— …Я помню каждую мизансцену, каждый вздох… «Чайка»… постановка гениальная… Мы по духу близки с ним… и всё же… спектакли у нас разные…

Повисла пауза.

Вдруг он резко перевернул стол и выскочил в коридор, за ним последовал помреж.

Это было так неожиданно. Я в очередной раз испытала потрясение. Зал никак не отреагировал. Однокурсники вели себя так, будто ничего не произошло.

— Как вы можете?! Он же душу перед нами обнажил!

— Не обращай внимания, — сказала Маша Иглова. — Не в первый раз уже. Не прокатывает! Ты просто редко бываешь в институте.

Верно. Я приходила только на репетиции и на специальные предметы: режиссура, сценическая речь. И то не всегда. На лекции вырывалась и того реже.

Вообще, чудом было то, что я, практически не посещая лекции, окончила институт. Помнится, перед Новым годом приехала сдавать зачёт по немецкому языку с Надюшей — ей было чуть более четырёх месяцев. Муж не подстраховал, как обещал. И мне пришлось закутывать дочку в одеяло и ловить такси.

«Немка» увидела меня в первый раз. И находилась в состоянии шока. На её практике такого ещё не было, чтобы студентка, которая ни разу не появилась на занятиях, имела наглость прийти на зачёт, да ещё с ребёнком. Хотя последнее было скорее аргументом в мою пользу: мне дали шанс. Меня спасла хорошая база. Я — с дочкой на руках — быстро перевела заданные тексты и прочитала довольно сносно. И вопреки всяким правилам, заветный зачёт получила. А на выпуске — ещё и «отлично» автоматом.

В том, что я дошла до конца, не последнюю роль сыграл он, мой дорогой учитель, Виталий Иванович Шабалин! Он никогда не задавал лишних вопросов, не косился в мою сторону, относился ко мне тепло и спокойно, как и положено относиться сначала к женщине, носящей под сердцем ребёнка, потом к кормящей матери. Ничего на свете выше нет. Он понимал это лучше, чем я (вырастил старшую дочь, когда первая жена оставила его с малышкой на руках, а теперь занимался воспитанием двухлетней Сашеньки — кроха полностью была на нём во время поездок на сессии второй его жены). И не сломал мне судьбу, предоставив полное право идти своей дорогой. Дорогой, которую выбрала я. Он дал мне возможность закончить обучение и получить диплом о высшем образовании.

Моё сердце греют воспоминания о Виталии Ивановиче — удивительном человеке, близком мне по духу, о чём я догадывалась, кажется, с первых минут знакомства.

Боже мой, да я его просто не заметила на экзамене по специальности. Я даже не знала, кто набирает курс. Я читала стих, прозу, басню. И ни одного произведения мне не дали закончить, прерывали практически в самом начале. Потом задавали странные вопросы. Почему я решила поступать в институт, а не осталась работать в деревне?.. Я, глубоко погружённая в себя, что-то отвечала, уже ни на что не надеясь, косым взглядом замечая «улыбку в тумане» одного из мужчин, который вроде бы и не смотрел на меня, а сидел, уткнувшись взглядом в бумаги. Много позже я поняла, что так Виталий Иванович прятал эмоции, фонтаном плескавшие в его глазах. Их можно было считать на раз.

Я обомлела, когда, открыв зачётку, увидела «отл.». И обрадовалась. Всё! Мне не надо было сдавать остальные экзамены, я автоматом была зачислена на курс, потому что училище окончила с красным дипломом.

В сентябре приехала учиться. Известие о назначении меня старостой группы повергло в лёгкую депрессию, несмотря на то что я всегда была общественницей — секретарём комсомольской организации школы, членом комитета комсомола в училище. Я просила Виталия Ивановича о переназначении, уверяла, что не справлюсь, но в нём таилась какая-то странная вера, и он старался вселить её в меня. Выбора, во всяком случае, у меня не было.

Мне нравились индивидуальные занятия с Виталием Ивановичем, на которых возникала доверительная атмосфера. Мы приходили к нему со своими идеями, и он направлял их в нужное русло, доводя замыслы до воплощения. Я приносила ему свои первые рассказы и слушала его рассуждения по этому поводу, и вырастали крылья и хотелось творить!

Я не сразу, а случайно и как-то вдруг, сопоставив разрозненные факты и склеив обрывки воспоминаний, словно цветные стёклышки в узор, поняла, что Виталий Шабалин — тот самый режиссёр местного ТЮЗа, спектакль которого «Чайка» я видела несколько лет назад, будучи ещё совсем зелёной участницей самодеятельного театрального коллектива. После спектакля, на обсуждении, студенты вузов говорили потрясающие слова о режиссёре и его удивительных постановках, отмечая высокий художественный уровень, ничуть не уступающий столичным театрам. Его спектакли реально влияли на формирование социокультурной среды города…

Корреспондент «Алтайской правды» запаздывала. Мы ждали её больше часа. Всей группой. Парни, высоченные, как на подбор. И девочки, разные, от очень высоких красавиц до маленьких и хрупких. Большинство из них — сразу после школьной скамьи. Наивные, романтичные, мечтательные. Одни. Другие — те, кто постарше, — с определённым жизненным опытом, со своим, иногда циничным, взглядом на мир.

Практикантка хотела написать о курсе Шабалина. Пришла. И… попросила всех выйти, кроме старосты и двух-трёх активистов. Полный шок! Возмущения приняты не были, пришлось отступать. Остались те, кого назвали. Затаилась, не двигаясь с места, и девушка с трагическим рисунком полных губ и копной ярко-рыжих волос — Любаша Белова (вылитая булгаковская Маргарита). Ей обязательно надо было «попасть в газету», что выяснилось позже.

Мы отвечали на вопросы эмоционально (эмоций было бы больше, если бы в беседе участвовала все). А статья получилась сухая.

Любаша оказалась беременной, причём не «чуть-чуть», срок был большой, но об этом никто не догадывался, она ходила в просторном плаще под цвет голубых глаз. Родила зимой, где-то в начале декабря. И оставила дочку у своей мамы, в районном центре, до которого можно доехать на автобусе или электричке за полтора-два часа.

Учиться во что бы то ни стало — такую цель поставила перед собой Любаша, столкнувшись с предательством в любви. Узнав о беременности, возлюбленный отвернулся от неё. Мотивация самая банальная: ребёнка заводить рано, ей надо учиться и, наконец, он не готов стать отцом… Дочка — его копия, а он не признавал. Живя рядом, ни разу не навестил. А Люба, стиснув зубы, шагала по выбранной дороге. Чистая душой, влюблённая, с широко распахнутыми глазами цвета ясного неба и открытым сердцем, верила, что любимый вернётся к ней, когда она добьётся успеха.

Она тянулась ко мне, как и умненькая Наташа Прохорова — такая же наивная и ласковая, как котёнок, маленького роста, с длинным тяжёлым хвостом чёрных смоляных волос, со светящимися карими глазами. Мы вместе ходили в библиотеку, сидели на лекциях, брали друг друга в отрывки, которые ставили и сдавали по режиссуре.

Уже к Новому году, после периода узнавания, стало ясно, какие мы все разные. Непохожесть проявлялась в мелких стычках, в выражениях симпатий и антипатий. Курс, поделённый на две части, распадался на лагеря: группки и «одиноких волков», вроде Олега Чумакина, в облике и поведении которого просматривалось нечто мефистофелевское.

— Ты книгу за день «берёшь»? — спросил он как-то меня, пробуравливая насквозь въедливым взглядом.

— Легко, — сказала я как можно убедительнее, понимая, что от ответа зависит степень выставленного Олегом мне «ай кью» (IQ). В то время я и вправду за день вполне увесистый томик осиливала.

Педагогом по актёрскому мастерству первой подгруппы, куда странным образом попали парни и девушки с высокой самооценкой, была назначена ученица первого, только что выпущенного курса Шабалина, Марина Викторовна Чиркова, яркая, круглолицая, пышнотелая брюнетка с гривой тёмных волос, с хорошо поставленным низким голосом. Главная героиня дипломного спектакля, который нам, желторотым первокурсникам, показали мэтры. Она была чуть старше меня, а выглядела зрелой женщиной. Многие называли её по имени, что не мешало ей держать железную дисциплину на занятиях. Своих она гоняла по полной программе. Коленями и животами ребята истёрли сценические подмостки. Они влезали в шкуры животных, одушевляли предметы, орали, словно в джунглях, во все шестнадцать глоток… Всё, что получила на курсе сама, Чиркова с безграничным азартом самоотверженно вдалбливала в учеников, добиваясь от них органики в искусстве перевоплощения.

Собирались они и вне институтских стен где-нибудь на нейтральной территории и сплачивались в неформальной обстановке в дружный коллектив за чашечкой чая, а то и чего покрепче. Между ними возникали чувства, складывались пары. Происходили битвы за мальчиков. Отголоски всего, что там происходило, доходили и до нас. Так, мы были в курсе, как с одной из вечеринок Валера Копылов сбежал с Леной Караваевой. Дамы не отпускали его, спрятали ботинки, а он ушёл босиком в осеннюю ночь с Леной… С тех пор Лена и Валера всюду были вместе, как планета и спутник, на одной орбите. Крепкая, статная Ленка, совершенно не умеющая кокетничать, сплетничать и юлить, вызывала чувство надёжности, она легко ладила с людьми и была, что называется, «своим парнем» в любой, но особенно в мужской компании.