Такая короткая длинная жизнь

И еще не раз записи Битлов помогали мне сдавать марксистко-ленинские предметы. Я подсоединил магнитофон к динамику телевизора и слушал речи Брежнева и остальных ораторов съездов КПСС под хорошую музыку. За экзамены по этим предметам я обычно получал стабильную «четверку».

Последний школьный Новый Год я, Ирина и приятель из нашего класса встречали на Украине. До Москвы мы ехали вместе, дальше Ира уехала в Луганск к родственникам, а я в Киев. Я ехал к тете Ире, а Игорь к знакомым ребятам. В Киеве я бывал не раз. Однажды я даже почти весь сентябрь учился в киевской школе. Меня только освободили от изучения украинского языка. Правда, в Киеве почти никогда (до нынешнего бардака на Украине) я не слышал украинской «мовы». Добавлю, в конце прошлого столетия я в очередной раз проезжал в Братиславу (Словакия) через Киев. Такой маршрут был вынужденным. Прямой поезд Москва – Братислава проходил через Чехию. В Чехии ввели визы, а в Словакии еще не успели. Визу мне брать было поздно, а срок начала международной конференции по геофизике подходил. Была середина июня. В Москве было холодновато (северный циклон). В Киев поезд приходил где-то в 6 утра. После московского холода в столице Украины стояла жара. Поезд Киев – Братислава отходил поздно вечером. Так что я почти сутки бродил по Киеву и не разу не столкнулся с киевлянами, которые говорили на «мове». Разговор всегда велся на обычном русском. Интересная деталь: я очень много ездил в разных поездах по СССР, но никогда до этой поездки не сталкивался с полчищами тараканов в вагонах. На морских судах тараканы бывали, но чтобы в поезде из одной столицы в другую! Не сталкивался.

Бессонная ночь, таможня, визжащие от тараканов женщины… Короче, спать хотелось неимоверно. На таможне я предъявил российский паспорт. Почему-то не хотел показывать загранпаспорт. Позвонил старому по школе приятелю, он русский, но работал в Киеве по продвижению комплектации деталей от нашего завода. Но он был в командировке. Я добрел до Крещатика. В восемь утра стали открываться кинотеатры. Забрел в ближайший, в зале был один. Поспать, мешал только фильм: когда я, всхрапывая, просыпался, то на экране кто-то кого-то бил. В общем, обычная голливудская фигня. Потом перешел в другой кинотеатр, там уже народ был. Но на экране опять кого-то лупцевали, так что мне хуже спалось. Но все же за пару фильмов мне удалось слегка выспаться. И вот Владимирская горка, Днепр, искупаться бы. Но… Деньги, документы, материалы докладов и прочее в сумке. Доверять Киевским ментам я уже тогда не рисковал. Зашел в Киево-Печерскую лавру. Рубли на гривны я поменял еще в Москве на Киевском Вокзале. К вечеру в столице Украины вступил запрет на обмен рублей на гривны. Пришлось поменять пару долларов.

Бродил до позднего вечера. За пару часов до отхода своего поезда, я забрел на запасные пути, нашел «свой» поезд. Договорился с проводником и улегся в своем купе спать. Утром мы проезжали приграничный городок Чоп. Уже тогда видна была украинская бедность. На привокзальной площади тусовался разнокалиберный народ: предлагали проезжающим пассажирам услуги. Вагона ресторана в поезде не было, а есть хотелось. У проводниц еда была, но дорого и сомнительного происхождения. А местные за небольшую мзду покупали в местных магазинах нормальную еду. Сам я отлучаться из вагона не рисковал. «Переобувание» вагонов (смета колес на европейскую колею) занимало несколько часов, но рисковать не хотелось. В общем, местный мужичок принес мне копченую курицу, консервы, хлеб и пиво.

Этот приграничный украинский городок разительно отличался от белорусских приграничных городов. В Белоруссии у поездов можно было купить практически любую еду, причем хорошего качества: горячую картошку, мясо, пироги, капусту, огурцы, помидоры, рыбу и т. д. и т. п.

Я уже писал, что тетя Ира, как и мой отец, были этническими поляками. Я уже тогда слышал от нее о Волынской резне.

Как уже говорил, после восьмого класса мой друг предложил перейти учится в другую школу, в которой хорошо преподавали астрономию, которой я очень увлекался и хотел поступить в Горьковский университет на соответствующую специальность. Но судьба распорядилась иначе.

На выпускном экзамене по литературе как обычно было три темы, две: «Что-то там о Базарове» и «Катерина в каком-то темном царстве». Третья тема была: «Человек, на которого я хочу быть похожим». Не знаю, кто что писал, но я написал, что хочу быть похожим не на Брежнего или кого-то в этом роде. Я написал, что хочу быть похожим на Ходжу Насреддина (герой туркменских и многих южных сказок). Причем умудрился вставить цитаты из Маяковского (которого я не любил) и Островского. Получил четыре. Через несколько лет я встретился с моей учительницей. Она рассказала, что мое сочинение ходило по школам Рыбинска и еще где-то. Думали: что поставить. Герой не типичный, но народный, ошибок почти нет, написано неплохо. Коллективно сошлись на четверке.

По окончании школы я поступил в Рыбинский авиационный технологический институт (РАТИ). Причем это тоже требует отдельного рассказа. Я хотел стать астрофизиком. Эта специальность была в Горьковском университете. Экзамены там начинались 1-го августа. Но сначала я поехал в Москву и подал документы в МГУ на физфак. Экзамены там начинались намного раньше. Поезд из Рыбинска приходил в Москву очень рано, и сначала я одиноко сидел на ступеньках физфака. Когда я после подачи документов вышел из здания факультета, то оказалось, что очередь из абитуриентов протянулась на сотни метров. Более двух недель я прожил в общежитии главного здания МГУ. Со мной в комнате жили ребята, которые окончили спецшколы. Они меня здорово «натаскали» по математике. На специальность «астрономия» конкурс был 12 человек на место. Так что мне с провинциальным образованием ничего не светило. Но вот очередной выверт судьбы. Мне предлагали поступать на геофизику. Конкурс – мене 2 человек. Я отказался, а потом основные свои открытия сделал, работая в Институте физики Земли АН СССР.

Однако за две недели жизни в МГУ я здорово повысил свой математический уровень. Примерно в середине июля я подал документы в МИФИ. Опять только для того, чтобы повысить свой уровень. С первого же экзамена меня выгнали за шпаргалки.

И вот тогда я и поехал в Горький (ныне Нижний Новгород), поступать в университет. В то время математику там сдавали в два этапа. Сначала был письменный экзамен. Весьма суровый. Из нашего потока (более чем 200 человек) пятерки получили только трое. Причем одним из них был мой сосед по комнате бывший студент одного из московских вузов, которого выгнали за аморалку. Четверок тоже было очень мало. Я получил 4. Это практически гарантировало 5 на несложном устном экзамене. И вот тут со мной произошло то, что за 2—3 секунды во многом определило мою дальнейшую жизнь.

Подошла моя очередь отвечать, но тут буквально передо мной, к преподавателю проскользнула девушка. В это время в аудиторию вошел молодой человек для помощи доценту. Как я понял позже, это был некий аспирант. Я попал к нему. В моем ответе было две ошибки: одна состояла в том, что я написал sin (x) ≤ 1, но забыл поставить знак модуля. Вторая была подобно первой ошибки, но уже не помню какая. Все остальное было правильно: и теория и решение примеров. Я прекрасно понимаю, что в самом жестком случае оценку можно было снизить до четырех (волнение). Но этот аспирант хотел выслужиться и поставил мне 3 (он и у других снижал оценки). Потом доцент освободил его от приема экзамена. Но было поздно.

Декан предлагал мне зачисление кандидатом в студенты (было тогда такое понятие). А зимой сдать сессию вместе со студентами и быть зачисленным в вуз. Но кандидатов забирали в армию (мне в сентябре исполнялось 18 лет). Я вернулся в Рыбинск с документом о сдаче экзаменов в Горьковский университет. В Рыбинском институте был небольшой недобор на специальность «Машины и технология литейного производство», куда я и поступил.

Между прочим, в Горький мы ездили с другом. Он поступал в институт иностранных языков на отделение переводчиков. Но не поступил, хотя единственный написал сочинение на вольную тему на пять. Может, сыграл такой эпизод: на консультации перед экзаменом разбирали произведение Горького «Песнь о соколе». Преподаватель утверждал, что сокол это олицетворение революционера. Леша не терпел фальши и при всех доказал, что сокол – это нехороший эсер. Отслужив армию, Леша все же поступил в тот вуз, причем на то же отделение переводчиков, с перспективой работы за границей. На это отделение в то время брали только 10 человек. Кстати, после вуза он действительно работал за границей.

Леша мало рассказывал о своей работе (службе?) за границей. Связано с ГРУ. Я знал, что он был в Африке, некоторое время работал в Анголе и… Рядом держал автомат.

Когда он приезжал в Россию я видел у него в то время невиданные мной немецкие марки. Однажды, по возвращению, они с другом посетили ресторан Прага. Там заказали шампанское, а на закуску соленую селедку (очень соскучились по этой пище). Официант офонарел от такого сочетания. На одной из фотографий, сделанной в Африке Леша стоял, держа в одной руке подводное ружье, а в другой приличного размера барракуду.

Напоминаю старый анекдот. Над африканскими джунглями сбивают вертолет со смешанным экипажем: русские пилот и переводчик, остальные негры. Вождь группы оппозиционных негров распоряжается: этого на завтрак, этого на обед, а этого на ужин. Он указывает на африканцев: «А этих – он показывает на русских переводчика и пилота – не трогать. Я учился с переводчиком в институте международных отношений им. Патриса Лумумбы».

Оказалось, что этот анекдот имел вполне реальную основу. Действительно один вертолет упал в джунгли. Экипаж захватили повстанцы (Против чего повстанцы? Не помню.). Негров расстреляли, а с русским пилотом и переводчиком пили водку и закусывали (может бананами). Между прочим, командир негритянского отряда действительно учился в МГИМО.

Ира поступала в торговый техникум в Кинешме, но у нее тоже не получилось. Она приезжала ко мне в Горький.

И вот, верьте, не верьте, но все сложилось так, как сложилось – мы вместе. Но было еще кое-что. Об этом позже.

Во время учебы в РГАТА я подрабатывал электриком в Рыбинском театре. Но это длилось меньше двух семестров. Ведь в театре надо было работать не только вечером, но и днем (репетиции, подготовка к вечерним спектаклям и т.п.).

Однако вернемся к моей учебе в РГАТА. Учился шаляй-валяй, но каким-то образом держался по оценкам немного выше середины по группе. Я не представлял себя литейщиком на заводе и после каждого семестра пытался перевестись в только что открытый Ярославский государственный университет (ЯрГУ).

Но свободных мест в ЯрГУ первоначально не наблюдалось. Наконец, после окончания 3-го курса в РГАТА мне удалось перебраться в университет. Этому помог мой отец. Он был по делам в Ярославле в театре им. Волкова, зашел к проректору по науке ЯрГУ и сказал, что у него есть сын, который мечтает стать физиком. Проректор ответил: пусть приезжает, «будем посмотреть».

Я помчался в Ярославль. После серьезного разговора с проректором (тут вспомнилось, что я уже не первый раз хочу перевестись в университет) мне дали согласие на перевод. Вернувшись в Рыбинск, я пошел к ректору (в то время им был Силин) и попросил дать мне разрешение на перевод в ЯрГУ. Силин рассвирепел. Он посмотрел мои оценки и сказал, что я три года получал стипендию и должен был стать хорошим литейщиком, но незадолго от окончания учебы (осталось всего 2 курса) решил предать родной вуз. Короче, перевода я тебе не дам. А дело в том, что если бы я отчислился и заново поступил в новый вуз, то мне прямая дорогой на два года в армию. Второй отсрочки не будет. Если же есть перевод, то считается, что я не прерываю обучение. Я опять помчался в Ярославль (в то время я за день мотался на «Метеоре» по Волге дважды по маршруту Ярославль-Рыбинск»). Проректор сказал мне: отчисляйся по собственному желанию, а в ЯрГУ мы тебе оформим перевод. Дело в том, что в то время ЯрГУ давали многие негласные полномочия. Сам ЯрГУ задумывался как источник подготовки классных специалистов для Ярославской области. Проректор университета предупредил, что я могу перевестись только на второй курс (разница в программе). Я в спешке написал заявление на отчисление по собственному желанию и пошел к Силину. Силин был зол, но сделать ничего не мог (я, конечно, не говорил ему о договоренности с проректором ЯрГУ). С подписанным заявлением я направился к декану. Евстафий Степанович прочитал мое заявление, посмотрел на меня и ехидно спросил: «А кто же отчисляется?». Дело в том, что в запарке я написал: «Прошу отчислить меня по собственному желанию». Но не поставил свою фамилию. Силин со злости заявление не прочел. В общем, пришлось переписывать заявление и опять идти к ректору. Вы понимаете, как он меня встретил!!! Но все закончилось хорошо, и я официально значился, что был переведен с 4-го курса РГАТА на второй курс физико-математического факультета ЯрГУ.

Из учебы в РГАТА мне особенно запомнилось несколько эпизодов. Когда мы сдавали зачет по электронике, одним из вопросов был вопрос о p-n переходе в полупроводниках. Никто из нашей группы, включая отличников, не смог раскрыть физику этого перехода. Я этот материал не учил, но каким-то образом сочинил на ходу физику перехода, и она оказалась правильной. Только я и получил зачет. Еще эпизод. Сдавали коллоквиум по теоретической механике. Я снова плохо готовился и начал что-то придумывать. Доцент Могильницкий, повертев листок с моим ответом, весело сказал, что у меня феноменальная двойка. Через две недели я пересдал коллоквиум. На сей раз, Могильницкий сказал, с уважением, что теперь у меня феноменальная пятерка. На экзамене по теоретической механике я решил задачу, которую никто из студентов не мог решить. Причем решил способом, которому удивился преподаватель. Еще помню, что был единственный, кто получил пять баллов по начертательной геометрии. У меня тогда было хорошее пространственное воображение. Преподаватель так и сказала, что с теорией плохо, но задачи (и дополнительные) я решил все. Конечно, при несерьезном отношении к учебе в РГАТА, я получал и двойки. Например, я с трудом пересдал сопромат. А из-за марксистко-ленинской философии я чуть не вылетел из вуза с «волчьим» билетом. Меня интересовал диалектический материализм в области, связанной с физикой. исторический материализм я игнорировал. Однажды я пропустил несколько семинаров, а их надо было отрабатывать. Но в это время у меня возникло несколько вопросов по диамату. Я пришел на отработку, честно сказал преподавателю, что отработаю в следующий раз, а сейчас у меня есть вопросы по диамату. Препод меня прогнал, он решил, что я выпендриваюсь и обещал завалить меня на экзамене и, заодно, на пересдаче. А вылететь из вуза из-за марксистко-ленинского предмета в то время было… Но на мое счастье экзамен по философии был последним. Остальные я сдал и пошел в деканат, чтобы получить разрешение для досрочной сдачи экзамена, так как я уезжаю с родителями на гастроли. Мне дали допуск, и досрочно (опять на 4) сдал экзамен милой старушке, которая любила поговорить о любви. Ребята из группы рассказывали, что препод, который должен был принимать экзамен у меня, был в бешенстве. На экзамен по Теории вероятностей я опять практически не готовился. Теплое лето, отдых на Волге с приятелями. За час до экзамена лихорадочно пролистал чужие лекции (своих в РАТИ у меня не было) и опять единственный, кто решил все задачи и вместо пары получил четыре.

Но эпизод был мне полезен: больше никогда я не задавал вопросов о марксисткой, короче, той философии.

Однако хочу заметить, что философию любил. Не школьную и не институтскую. Хотя понимал, что я, конечно, не философ. Впрочем, в нынешнее время философы в той или иной степени социологи. И это не их вина. Во времена Ломоносова знания о природе были ограничены… Сейчас, и это правда, кем-то похожим на философа может стать физик или математик.

В период учебы в РГАТА я ходил в зимние походы. Первый раз это был поход по лесам и замершим озерам Карелии. Профсоюз выделил несколько путевок на турбазу вблизи Петрозаводска. За неделю мы прошли десятки километров, побывали на водопаде Кивач, ночевали в зимовьях. Обтирались по утрам снегом. В один из самых первых дней похода, упав в снег, я обнаружил перед собой какие-то продукты. Еще раз, упав, я опять обнаружил банку тушенки. Решил, что кто-то, впереди идущий, «маркирует» трассу. После третьего падения, я обнаружил перед носом собственные запасные ботинки. Но зато, в дальнейшем, я научился грамотно собирать рюкзак. По окончанию похода полагалось попариться в финской бане и искупаться в проруби. Мороз был около 30 градусов. Я побаивался. Но оказалось, что когда распаренное в бане тело погружается в воду нулевой температуры на время в пару минут, то холод практически не чувствуется. Однако невдалеке проходила женская группа, которая, хихикая, посматривала на нас.

Второй поход на Урал был самодеятельным. Мы перевалили Уральские горы на уровне ближе к полярному Уралу. Меня пригласили в группу из шести человек опытных туристов. В Перми мы отметились в местном туристическом клубе и отправились на небольшом поезде по узкоколейке к месту высадки. Ночь мы провели на маленькой станции. Мороз ночью был 51 градус. Утром потеплело (немного холоднее 40). Местный шофер из лесозаготовок подбросил нас ближе к предгорьям. Причем получилось сэкономить целый день. Но подниматься мы начали во второй половине дня. Прошли леса, поднялись выше. На открытых склонах дул приличный ветер. Казалось бы, при 43—44 градусов мороза, относительно легко одетые (чтобы не мешать движению), мы должны были заледенеть. Но молодые организмы «бежали» быстро, и разгоряченные тела не чувствовали холода. Голову и лицо закрывали «фантомаски» (наподобие тех, что носят спецотряды). Однако уже было темно, ни зги не видно (в общем, ни хрена не видно). Ночевать на открытом месте и без костра это самоубийство. Решили возвращаться в лес. Но в это время увидели пламя (метрах в двухстах выше). Уральские горы пологие, это не крутизна Кавказа. Костер горел рядом с зимовьем в специально вырытой яме. В зимовье обосновались две группы. Одна из двух профессионалов из Свердловска, другая не помню из скольких человек, из Киева. Профессионалы решили за пару выходных дней и пары отгулов размяться и пробежаться налегке через горы. Люди из Киева были упакованы весьма тепло и тяжело. У нас возникло опасение, что они могут не дойти.

Нары были плотно заняты, а я не люблю спать в тесноте, так что спал в спальнике под нарами, причмокивая от сонного удовольствия.

На следующий день обе группы ушли, а мы остались передохнуть. Рано утром следующего дня выдвинулись и мы. К позднему вечеру мы были на другой стороне перевала в очередном зимовье. Ребят из Свердловска не застали (что естественно), не обнаружили и киевлян (что наводило на нехорошие мысли). На следующий день катались на более чем километровом относительно пологом склоне. И тут один из нас (Игорь) при падении вывихнул руку. Причем вывих очень серьезный. Пришлось остаться. На следующее утро двое из нас, самые крепкие и быстрые, побежали за подмогой в поселок на восточном от нас склоне гор (около сорока километров). Игоря ночью по очереди поддерживали, чтобы он мог хотя бы немного вздремнуть, опираясь на соседнее плечо. Игорь вел себя мужественно (хоть это и выспренно звучит), несмотря на боль. Через день мы услышали стрекот винтов. Рядом приземлился вертолет с медиком. Мы отправили на нем Игоря, одного из тех, кто бегал за подмогой (он стер ноги) и единственную женщину, которая была с нами, в Пермь. На следующий день мы должны были пройти больше 30 километров до лесозаготовок. От них до поселка оставалось всего километров 7. В наших рюкзаках оставался лишний груз. Это было спиртное, которое мы взяли как НЗ на всякий случай. Мы им не пользовались. Выбрасывать было жалко, тащить тяжело, и мы его приговорили. На следующий день через час похода через зимнюю тайгу и при наличии молодых здоровых организмов, похмелье сдалось и покинуло нас. Мы прошли через лес, и пошли по замерзшей реке. И это оказалось (по крайней мере, для меня) тяжелее. В тайге постоянно напряжено внимание, а монотонное скольжение по ровной поверхности с относительно небольшим слоем снега здорово выматывает. К вечеру добрались до лесозаготовок, переночевали в избушке рабочих. Перед сном я впервые услышал от одного из наших поэму Баркова «Лука Мудищев».