Сюрприз для любимого

«О, а я его весь день искал. Мне звонили?»

«Не знаю, он, кажется, отключился. Наверное, кончился заряд».

Какой бы был отличный диалог, и можно было бы дальше жить-поживать да добра наживать! Но к переменам, кажется, я была не готова. У меня было много дел. Надо было закончить детскую учебную четверть без троек. Надо было возить на танцы Лилю, у нее скоро конкурс, и необходимо было еще сшить к нему костюм. Не каждый ребенок в девять лет попадет на конкурс бального танца, так что следовало постараться и сотворить чудесный костюм. И потом, я действительно собиралась скоро с детьми в Турцию на три недели, а муж (какой добрый, просто добрячок!) заботливо выкупил нам путевки в прекрасный семейный отель, не пожалел денег и вовсю сокрушался, что никак не может поехать с нами. И все это только для того, чтобы остаться с этой «Н.»? Кто она вообще такая, эта «Н.», откуда взялась на мою голову? Как вообще такое могло произойти со мной? Этот вопрос не выходил у меня из головы весь вчерашний вечер. Если быть до конца честной, он один занял всю мою голову, не оставив там места ни на Дашкино сочинение, ни на спагетти «Болоньезе». Дашка даже не поверила своему счастью. Она несколько часов тихо сидела в своей комнате, старательно придумывая отговорки, чтобы не писать сочинение «Гагарин и влияние первого полета в космос на наш мир». А я даже не зашла к ней ни разу. Я сварила пельмени (какой кошмар, и это детям!), пробормотала что-то мужу про головную боль, старательно избегая его взгляда, и забилась в уголок гостиной, на диване. Муж заботливо (сволочь!) прикрыл мне дверь и выключил свет, потому что при мигренях я не выношу света и он прекрасно об этом знает. В итоге я так и уснула на диване, а Дашка пришлепала ко мне уже в половине одиннадцатого.

– Мам, – тихонько прошептала она. – Ты как?

– Я в порядке, – еле слышным голосом ответила я. Слезы предательски капали из глаз, но темнота – друг не только молодежи, но и рыдающих женщин.

– А что с сочинением-то мне делать?

– Мне все равно. Делай что хочешь, – устало вздохнула я. – Только меня сегодня не трогай.

– Ладно, – изумленно согласилась она и тихо-тихо закрыла дверь, чтобы не побеспокоить меня ни одним лишним звуком.

В общем и целом семья убедилась, что у меня начался страшный приступ головных болей, на чем и успокоилась. А я лежала, старалась ритмично дышать и постепенно проваливалась в тяжелый беспокойный бред. Кажется, выдуманная причина вскоре стала приобретать реальные черты, моя голова зазвенела от настоящей боли. Или мне это приснилось? Я не очень понимала, что чувствую, я в общем-то совсем ни о чем не думала. Я вспоминала, что когда-то давно у нас с мужем была большая любовь. Он не был красавцем в классическом смысле этого слова (кто вообще понимает, что это значит?), но у него было симпатичное, очень подвижное лицо. В молодости он отличался какой-то суетливостью, но это только из-за того, что он старался успеть сделать десять дел сразу. И надо сказать, у него это получалось. И он очень много шутил. Очень много. Он всегда был выдумщиком. Я помню, как на нашей первой квартире, на пятом этаже в маленькой однушке-хрущевке, сосед снизу невыносимо курил в окно. Прямо-таки высовывался весь по пояс в окно, гад, чтобы не дымить в квартире. И весь дым, естественно, шел к нам, а я как раз тогда была беременна Дашкой, так что совсем не переносила табачного дыма.

– Может, с ним поругаться? Может, заявление написать? Ну, он же наносит этот… ущерб, – возмущалась я, в очередной раз выветривая злосчастный дым, а Лешка только сосредоточенно грыз ногти. Все попытки поговорить с соседом по-хорошему кончались бранью и криками: «Я у себя дома буду делать, что пожелаю». А однажды Лешка приволок домой… что бы вы думали? Кормушку для птиц. Да-да, такую большую, громоздкую штуку с жердочками и желобками для зерна.

– Тише едешь, дальше будешь, – заявил он и на следующий же день повесил ее, подмигивая мне и хитро улыбаясь. Что же дальше? Дальше птички быстро смекнули, что у нас открылся халявный стол, и прилетали к нам столоваться всей толпой. Голуби, воробьи, вороны… Надо сказать, в Москве тогда было гораздо больше птиц. И постепенно, день за днем соседский подоконник согласно всем законам физики был заляпан птичьим пометом по самое «не балуйся». Что тут началось!

– Уберите немедленно вашу дрянь! Весь карниз заляпали! – возмущался сосед, старательно вытирая грязь.

– Мы у себя дома птичек кормим, и вообще, природу надо любить, – флегматично замечал мой муж, чем доводил соседа до бешенства.

А через пару недель сосед выбросил белый флаг. В обмен на обещание не курить в нашу сторону он потребовал перевесить птичью столовую на дерево во дворе.

– Не вопрос, – невозмутимо кивнул мой Лешка, и они ударили по рукам.

Как мы тогда смеялись! Как много я вообще с ним смеялась. Если честно, то и сейчас, несмотря на его живот и частичное отсутствие волос на затылке, я все еще люблю его. Люблю?! Но теперь-то это не имеет никакого значения. Теперь-то у него есть какая-то «Н.», а меня можно оставить плакать в гостиной.

Я закрыла глаза и отвернулась к стене. Надо как-то отвлечься, расслабиться. Никто не говорит, что я прямо сейчас обязана принимать какое-то решение. Если оно вообще есть, это решение.

«Надо представить ЕГО», – подумала я, прорисовывая перед глазами детали.

Белые каменные стены, большие окна, которые распахиваются прямо на утренний бриз. Ситцевые цветастые занавески в деревенском стиле слегка покачиваются от ровного теплого морского бриза. Я слышу шум волн. Я вижу бесконечную голубую синеву, переливающуюся солнечными искрами. Кругом бескрайнее тепло и свет, каждая клеточка моего тела чувствует это тепло и свет.

«Когда уезжают твои дармоеды?» – вдруг отчетливо раздалось в моей голове. Да, в этот раз мне не мог помочь даже спасительный домик у моря. Почему это мы – дармоеды? Он что, действительно так думает? Для человека, задарма получающего свой хлеб, я слишком много работаю, слишком сильно устаю. Дармоеды. Надо же было такое написать!

Я открыла глаза в 6.30, как всегда вот уже много лет подряд. Теперь уже мне для этого не был нужен даже будильник, хотя я по привычке все равно каждый день заводила и заводила его, но всегда открывала глаза на пять минут раньше звонка. Машка говорит, что это и есть то самое внутреннее программирование. Она верит, что мы вообще все программируем в своей жизни. Тогда я хотела бы запрограммировать удаление некоторых файлов.

– Дашка, подъем! Лиль, не делай вид, что ты меня не слышишь, вставать пора. Зубы чистим при мне.

Я совершала привычные утренние дела, улыбалась, варила кофе, делала сандвич для мужа и кашу девочкам. Я даже выслушала все мужние новости о политике. В мире все еще решали, кто же крайний в пресловутом финансовом кризисе. Сходились на том, что во всем виновата Америка. Это было правильно, потому что ей (Америке) было на это наплевать, она была далеко и занята какими-то своими делами. У нее вообще уже был вечер и рабочий день кончился. А нам так было проще мириться с ростом цен и безработицей.

– Ты где будешь ужинать, дома? – по привычке спросила я, когда Лешка закончил излагать политический прогноз на неделю.

– Даже не знаю. Я позвоню, – ответил он, кажется, даже не задумавшись, о чем я спросила.

Я вдруг подумала, что сейчас могу с точностью до минуты сказать, как и что будет делаться дальше. Он поинтересуется, как дела у девочек в школе, но, если я вдруг и действительно стану ему об этом рассказывать, он моментально отвлечется, начнет копаться в портфеле или потеряет ключи от своего «Мицубиси», а я начну злиться.

– Я уже опаздываю, поговорим вечером, ладно? – Он нетерпеливо крутил брелок. – Девочки, быстро в машину! Мне нельзя задерживаться.

– Ладно, – вздохнула я. Аргументы о работе работают всегда (каламбурчик). Он – кормилец, он – добытчик. Его нельзя нервировать. Правда, сегодня мне очень-очень хотелось его понервировать. Хоть немного.

– Пока-пока.

Муж небрежно целует меня в щеку, думая о чем-то своем, а я вспоминаю, что когда-то между нами всегда была острая связь. Нас тянуло друг к другу, словно внутри каждого был магнит, сопротивляться которому было невозможно и изнурительно. Иногда, когда Дашка и Лиля были в садике, он брал меня с собой, катал по городу на машине, и мы разговаривали. Или просто сидели рядом и молчали, иногда касаясь друг друга руками или коленями. Тогда у нас была только «восьмерка», и нам хотелось просто провести день рядом, вместе. Сейчас… сейчас, возможно, он только и ждет, когда доберется до работы и притянет к себе другую женщину, в которой, наверное, какой-то другой магнит.

– Что ты решила? – спросил меня он, стоя в дверях.

Я вздрогнула, подняла на него глаза. Я не поняла вопроса. О чем это он, он же ничего не знает? Я же не говорила. То есть это я ничего не знаю, не должна ничего знать.

– Что? – Голос дрожал, не слушался.

– О моем приеме. Ты сможешь тут все организовать? – нахмурился он.

Ах да, он же хотел устроить прием в честь какого-то контракта, который заключил на пару со своим шефом. Что-то там связанное с запуском каких-то новых пельменных линий. Мой муж, который никогда в жизни не станет есть пельмени, делает их для народа, причем в немыслимых количествах.

– Не проблема. Когда?

– В воскресенье.

– Ладно, – я пожала плечами.

Я ведь действительно все решила. Я буду молчать. Да, это невыносимо, да, противно. Когда я смотрю на него, такого уверенного в себе, все еще достаточно молодого и полного сил (даже более чем), я понимаю, что надо все делать по-другому. Надо взорвать какой-нибудь мост, просто так, криком. Надо визжать на ультразвуковых частотах, чтобы разлетелась в осколки вся наша посуда. Надо вышвырнуть его из дома и потребовать развода. Надавать ему пощечин. Найти и разорвать на куски эту его «Н.». Но…ничего этого я делать не буду. Вообще ничего. Буду готовиться к приему. И знаете, почему? Потому что сегодня утром я проснулась и поняла, что сама по себе моя семья мне нужнее, чем любовь мужчины, который спит со мной рядом уже более двенадцати лет. Вот это я как раз готова потерять, но… есть еще мои девочки, есть привычный жизненный уклад и еще много чего. Ради всего этого стоит остановиться и не спешить с резкими телодвижениями. А как же наш дом, празднование Нового года, семейные праздники, на которые приезжают друзья, мои родители? Им, кстати, Лешка никогда не нравился.

«Он тебе не пара, – ворчал мой папа, к слову сказать, интеллигентнейший и добрейшей души человек, всю жизнь преподавал филологию. – Он простой и ничего про тебя не понимает».

«Он простой, да. Но что в этом плохого? Он смешной».

«Да уж, ухохочешься», – кривилась мама.

У них с папой всегда было одинаковое мнение – папино. Всю жизнь.

«Я его люблю».

«Это-то и проблема. Я это вижу и сам», – вздыхал папа.

А потом я забеременела, папа с мамой попеняли на жизнь, да и забабахали нам свадьбу, а в качестве свадебного подарка преподнесли нам ключики от хрущевки, оставшейся от моей бабушки, папиной мамы. Как же там было хорошо! Мы прожили там почти пять лет, пока не переехали в квартиру побольше. Но и потом, после хрущевки, когда Лешка уже начал подниматься на ноги (странная фраза, более подходящая к младенцам, а не к взрослым серьезным мужчинам), все было очень хорошо. Он любил девочек, я любила девочек, мы любили друг друга. Я занималась домом, он занимался тем, чтобы этот дом был – полная чаша. Я организовывала вечеринки, он на них шутил и развлекал народ. Когда он на меня смотрел, я чувствовала себя красавицей. Когда-то ведь он постоянно на меня смотрел. Мы всегда были не разлей вода, вот только я забыла, в какой момент в нашей постели появилась эта «Н.». У меня муж гуляет, а я почему-то думаю только о том, что скажет мой папа.

«Я же говорил!» – скажет он, а дальше я услышу его короткий огорченный вздох. И ладонь на кармане рубашки, той, в области сердца. Нет уж, к этому я вообще не готова. Папино сердце надо беречь, а то, не дай бог, опять… Да о чем я, он, скорее всего, вообще промолчит, чтобы не ранить мои чувства, однако… так будет еще хуже. Нет. Я ничего не буду делать. Ничего не стану менять. У меня есть семья, я хозяйка дома, в котором я очень нужна и в котором мне очень хорошо. И подумаешь, мой муж спит с другой. И что, мне из-за этого рушить свою жизнь? Остаться одной, без средств к существованию, без мужа, но с двумя детьми? А разве это будет справедливо, если виноват он, а развалится МОЯ жизнь? Нет уж, я надену на себя улыбку, как стальное забрало, через которое не пройдет ни одна стрела. Что там по списку? Стирка? Ванна и туалет? Где мои перчатки?

Я терла и скребла свой дом, гладила и раскладывала по шкафам вещи, пытаясь прикинуть, смогу или не смогу жить с окаменевшей душой. И если не смогу, то через сколько закричу и забьюсь в истерике. Причем обо всем этом я думала как-то отвлеченно, как о ком-то со стороны. Как о Машке или Любке. И о том, что бы я посоветовала им в таком случае. Из нас четверых об измене мужа знала только Карина. Это произошло несколько лет назад, и он совсем слетел с катушек. Мог неделями дома не ночевать. Позвонить и реально предложить Каринке «самой что-нибудь придумать».

– Вот подонок! – зверела Машка. Ее стремление срочно действовать, мощное и полноводное, как Волга по весне, разбивалось о ледяное спокойствие Карины.

– Я все придумаю. Я все перенесу. Не лезьте, – твердила она, отворачивалась от нас или просто отводила глаза.

Мы даже какое-то время не общались. Во-первых, чтобы действительно не мешать, а во-вторых, я остро чувствовала, что не нужна ей и никто из нас не нужен. А потом, где-то через полгода, раздался звонок, и Карина как ни в чем не бывало, тем же самым своим обычным мягким голосом пригласила нас с Лешей на день рождения своего мужа Бориса. Мы пришли. И Машка пришла. И Любка. И все улыбались и делали вид, что ничего не было. Все все знали. И мы, и муж, и Карина. Но на столе стояло Каринкино коронное сациви, наши дети весело носились по квартире, а Каринкин Боря весело щебетал о русском особенном пути с моим Лешкой.

– Сечешь? – подмигнула мне Машка.

– Чего? О чем ты?

– Как будто ничего не произошло. Борька как новенький. Может, она его в химчистку сдавала?

– Возможно, – улыбнулась я, – главное, что Карина счастлива. Вроде как.

– Вот именно что «вроде». Эх, дуры мы, дуры, – горестно вздохнула Машка и пошла улыбаться мужикам. Раз уж у нас у всех все так хорошо.

И вот теперь, отмывая семейный унитаз, я стояла и думала: а я-то сама как долго смогу быть «вроде как счастлива»? Смогу ли я, как Каринка? Надо смочь, если я тоже хочу, чтобы все было хорошо. Она вовремя смогла сдержаться, потому что она умная женщина. И отчасти потому что у нее вообще нет никакого образования и профессии. Чистая домохозяйка.

А я что – другая? Да, когда-то папочка потратил кучу сил и средств, чтобы я получила прекрасное образование. И я была – была его солнышком, рисовала акварелью, училась в Суриковском. Он считал, что у меня есть талант и какие-то там надежды. Прошло столько лет, что я почти ничего уже не помню. Хотя, наверное, смогу нарисовать акварелью простенький пейзаж. Но двенадцать лет! Я домохозяйка вот уже двенадцать лет. И вообще, кому нужны в нашем капиталистическом обществе акварельки? Иллюстрировать сказку про Колобка разве что. Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел, я от жены ушел… Каринка давно успокоилась, значит, успокоюсь и я. Хорошо бы поговорить с ней, она-то знает, она-то сможет сказать мне, как, когда и каким образом будет у меня ехать крыша. А в том, что она будет ехать, сомневаться не приходилось.

Когда Лешка вечером вернулся домой (около девяти вечера), я неожиданно для самой себя устроила ему скандал. Вообще-то я скандалов не устраиваю. Почти никогда. Спокойствие кормильца – наша главная задача на все времена. Но тут просто что-то случилось со мной. А всего-то и делов-то, что он прошел в грязной обуви в ванну и начал полоскать в раковине какую-то грязную тряпку.

– Что ты делаешь? – тихо, сжав зубы, спросила я.

– Что? А, номера надо протереть, – через плечо бросил он.

– А нельзя было ботинки снять? – еще тише спросила-потребовала я.

– Нельзя, – нахмурился он.

– И почему?

– Мне надо обратно вернуться, завтра времени не будет. И не злись, пожалуйста.

– Не злись? – совсем тихо уточнила я. – То есть то, что я тут час на коленях все отмывала, что я эту самую раковину, которая опять черная как сажа, отмыла добела, – это не важно? Это не считается? Тебе лень ботинки снять, а я должна снова тут все драить?

– Что с тобой такое сегодня? – расстроился он. Вечер не обещал быть томным.

– Я даже не успеваю маникюр себе сделать, только и драю тут все, а ты…

– Так не драй! – рявкнул он. – Кто тебя просит все тут полировать, мы бы пережили, если бы ты хоть разок оставила все тут в своем виде!

– Что? – онемела я.

– Делай себе свой маникюр, только не трепи мне нервы. Я работаю, между прочим, пока вы тут развлекаетесь. Мне надо отдыхать. Черт, все настроение испортила!

– Я? Я развлекаюсь? – окончательно онемела я. Не выдержала, бросила на пол губку, которую держала в руке, села на пуфик в коридоре и заплакала.

– Что с тобой? Ну-ну, не надо! – испугался он.

– Надо! Ты вообще ничего не понимаешь, тебе плевать! Я тут весь день корячусь, а тебе что – кажется, что я развлекаюсь?!

– Ну… нет, конечно. Это, в общем, тоже дела сложные… наверное, – робко пожимал он плечами. По всему его виду было понятно, что дела мои он считает чем-то вроде раскладывания фотографий в фотоальбомы. Дело муторное, требующее и времени, и вкуса, и каких-никаких усилий, но… в целом непыльное и, что самое главное, никому на фиг не нужное.

– То есть только ты тут работаешь, а я загораю? То-то у меня кожа как у вампира – снег белый и тот загорелее!

– Ну, успокойся ты. Через пару недель все наверстаешь.

– В каком смысле? – От острой обиды на жизнь я все поперезабывала.

– В Турции, – услужливо пояснил муж. – Там и отдохнешь от меня наконец. Тебе действительно надо отдохнуть, ты почему-то какая-то нервная.

– В Турции? – переспросила я, чуть не задохнувшись.

Все мысли этих двух дней хлынули и поглотили меня. Мне так много надо было сказать мужу, но ничего этого я сказать ему просто не могла. Я так решила. Решила, что буду молчать, и едва не давилась этим молчанием. От такого напряжения я зарыдала, просто завыла белугой. Уронила, как говорится, лицо в ладони. Лешка, конечно, не зверь, при виде женских слез он немедленно отступает. Он обнял меня за плечи, сказал все положенные в таких случаях успокоительно-бессмысленные слова, отвел меня в спальню, велел девочкам меня не беспокоить (ха-ха, как будто меня беспокоят они!). В общем, он проделал все то, что раньше моментально вернуло бы мне ощущение справедливости и внутрисемейного счастья. Когда угодно, но не сегодня. Сегодня мне не стало легче. А стало еще хуже, потому что после стресса (а скандал для меня – всегда стресс) я долго не могу заснуть. Я лежала в кровати, совершенно голая, потому мой муж всегда любил, чтобы я так спала. За эти годы я привыкла так спать, зная, что в любую минуту могу прижаться всем телом к любимому теплому и родному человеку – моему мужчине, но теперь жалела об этом. Мне захотелось надеть самую толстую и страшную пижаму на свете. Я смотрела в потолок, слушала Лешкин храп и вдруг отчетливо понимала, насколько я теперь несчастна. И что я совершенно ничего не могу с этим сделать. Это то, с чем мне теперь придется жить.