Её кожа - моя собственность

Пролог

Рафаэль.

Душно. Мокро. Дэн смог вывернуть и возвести в абсолют одно простое слово — «Пошумите». Вуд не должны были умирать тихо. Шум создаёт страх. Паника рождает ошибки. Ошибки рождают надежду. А надежда — самое жестокое чувство перед смертью. Когда человек ещё верит, что сейчас всё закончится хорошо, стоит только пережить ещё несколько секунд. Ещё один вдох. Ещё один шаг. Ещё одно закрытое на замок помещение.

Можно было сделать всё чище.

Подключить снайперов. Перестрелять их с двухсот метров через огромные окна гостиной. Не по одному, а сразу всех, когда они так удачно собираются всей семьёй на общем диване воскресным вечером. Никто бы даже не успел понять, что происходит. Первый выстрел, второй, третий. Стекло только после этого сообразило бы разлететься на тысячи осколков.

Ставить огромный диван напротив панорамных окон частного дома достаточно самонадеянно. Или же Стэн Вуд таким образом действительно надеялся на быструю смерть. И это тоже было слишком самонадеянно.

Нет. Нужен был шум. Погром. Крики.

Быстрая смерть — благословение для людей, которые достойно служили многие годы и лишь на секунду позволили себе усомниться в собственных действиях. Ошибка бывает разной. Кто-то ошибается от страха. Кто-то от жадности. Стэн ошибся потому, что решил стать умнее остальных.

Он слишком долго ебал мне мозг своими вертлявыми схемами, пытаясь урвать больше, чем полагается такой гниде, как он. Каждый разговор превращался в торг. Каждая сделка — в попытку незаметно изменить правила. Каждый взгляд говорил одно и то же: «Авось прокатит».

Слишком долго.

И то, что он вместе со своей семьёй прожил до этого момента, уже было недостойным его благословением.

Лишь из сочувствия к его родне.

Возможно, они действительно ни в чём не виноваты. Возможно, даже не понимают, почему сейчас их дом впитывает запах крови хозяина. Почему дорогой паркет, который хозяйка натирала до блеска, теперь жадно пьёт густую красную жижу. Почему привычный запах выпечки, кофе и деревянной мебели исчез за несколько минут, уступив место металлу, сырости и пороху.

Но Стэн не мог уйти один.

За такое один не уходит.

Вуд не мог оставить на свете двух своих сыновей и так же не мог оставить женщину, выносившую его детей. Сочувствие — непозволительная роскошь в долгой перспективе.

Пройдут годы. Они озлобятся. Начнут искать виноватых. Начнут точить клыки. Месть редко бывает опасной. Чаще всего она жалкая и предсказуемая. Но даже жалкая месть способна испортить хороший день, если вовремя не вырвать её с корнем. Оставлять подобную помеху слишком неосмотрительно. Вдобавок ко всему Стэн совершил грех, за который одной кровью не расплатишься. Поощрить подобное одной казнью — и каждый второй учует слабость. Каждый второй решит, что наказание оказалось терпимым. Каждый второй однажды попробует повторить.

Нельзя.

Дэн идиот. Нужно было просто разгромить дом, а потом спалить его дотла вместе с трупами. Огонь многое прощает. Огонь жрёт отпечатки, кровь, запах, мебель, воспоминания и фотографии в одинаковом темпе.

Но этот придурок умудрился сорвать стояк.

Теперь весь первый этаж был покрыт водой. Не глубоко. Всего несколько сантиметров. Ровное мутное зеркало, по которому лениво плыли щепки, битое стекло, клочья обоев, осколки фарфора и чьи-то детские рисунки.

Мои кожаные ботинки к такому готовы не были. Каждый шаг даётся тяжелее предыдущего. Подошва сначала прилипала к паркету, потом с противным хлюпаньем отрывалась, поднимая вокруг себя мелкие брызги. Вода просачивалась внутрь, холодила носки, а вместе с ней в обувь забивалась древесная пыль и мелкие осколки.

Мерзость. Под ногами постоянно что-то мешалось. Разбросанные вещи. Куски мебели. Оторванная дверца шкафа. Детская машинка. Раздавленный фоторамкой семейный снимок, лица на котором размыло водой и кровью до неузнаваемости.

Дом Вуда ещё день назад напоминал уютное семейное двухэтажное гнёздышко. Тёплые бежевые стены. Не тот дешёвый жёлтый оттенок, который напоминает гниль, а глубокий, дорогой цвет, делающий помещение мягче. Повсюду мебель. Повсюду бесполезные мелочи. Китайская расписная ваза, осколки которой теперь хрустели под ногами. Стеклянные фигурки. Какие-то статуэтки птиц. Фотографии в деревянных рамках. Сувениры из каждого уголка света. Магниты. Колокольчики. Маски. Камни. Даже засохшая морская звезда под стеклом.

Если не знать, откуда у него такая коллекция, это выглядело бы почти мило.

Фу, блять.

Огромные стеллажи с уже выбитыми стеклянными вставками медленно вываливали наружу всё содержимое, будто сами устали держать жизнь Вуда внутри себя. Книги распухли от воды. Альбомы раскрылись. Какие-то бумаги прилипли к стенкам мебели. Смотреть на это было жалко.

Я бывал здесь раз десять. И каждый раз дом всё сильнее напоминал нору хоббита. Казалось, каждая свободная поверхность обязательно должна быть чем-то заставлена. Если оставался квадратный сантиметр, через неделю на нём уже стояла очередная бесполезная безделушка.

Наверняка его жена стирала и убиралась сутками. Подтирала пыль на очередном фарфоровом слоне с поднятым хоботом. Протирала стеклянные полки. Расставляла рамки. Полировала мебель. Потом начинала сначала.

Ведь Вуд ненавидел чужих людей в собственном доме и до усрачки боялся прислуги, оправдывая это одной и той же фразой:

«А жена мне на что?»

Будто забота о доме была проявлением любви. На самом деле — обычная трусость. Лишние люди слишком много видят.

Иронично.

Единственный раз, когда дом заполнили неизвестные, закончился кучей трупов и полным разгромом.

Может, в чём-то Стэн был прав. Не стоит пускать чужаков. Или же... Не стоит иметь дело с чужаками. Да. Так правильнее.

Сколько людей ни корми, им всегда мало. Даёшь кроху — хотят кусок. Даёшь кусок — тянут руки к тарелке. Позволяешь сесть рядом — начинают примеряться к твоему месту во главе стола. А Стэн хотел всю тарелку целиком, вместе с моей головой на десерт. Забавно наблюдать, как жадность постепенно стирает человеку чувство самосохранения. Сначала он осторожничает, проверяет границы, будто случайно переступая черту носком ботинка. Потом делает ещё шаг. Потом ещё. В какой-то момент ему начинает казаться, что черта исчезла вовсе. Что раз никто не отрубил ему руку в первый раз, значит, можно засунуть её по локоть. Люди слишком быстро привыкают к чужому терпению. Принимают его за слабость. А потом искренне удивляются, когда за этим терпением наконец приходит расплата.

Я медленно прохожу мимо опрокинутого бильярдного стола. Зелёное сукно намокло и пошло тёмными разводами, болезнью расползаясь по ткани прямо на глазах. Вода лениво стекала с перевёрнутой столешницы, срываясь тяжёлыми каплями и разбивая ровную гладь на полу. Кии раскатились по комнате, переплетаясь между собой. Один из шаров застыл у ножки кресла, отражая перевёрнутую комнату и размытые силуэты. Раньше я играл здесь с ним, и он всегда жульничал — по мелочи,, думая, что никто не замечает. Незаметно подталкивал шар пальцем. Чуть сильнее наклонял стол. Делал вид, что случайно задел кий. Замечали. Просто до поры терпели. Потому что это была всего лишь игра. Тогда казалось, что если человек мелочно мухлюет в бильярде, то этим всё и ограничится. Ошиблись.

Так уж устроены люди: сначала они благодарны за спасение, потом считают его должным, а затем начинают требовать больше. Вечно голодные псы, грызущие руку, что их кормит. Стоило один раз проявить щедрость, и вот уже в твою спину смотрят через прицел, прикидывая, как бы перекроить маршруты под себя. Они никогда не спрашивают, сколько сил стоило построить всё то, на что теперь претендуют. Они видят только результат. Деньги. Власть. Возможности. А всё, что было до этого, для них будто не существовало. Будто нужное место само по себе оказалось свободным. Люди обожают чужие вершины, но терпеть не могут смотреть на путь, который к ним ведёт.

Я перешагиваю через оплывший канделябр. Серебро теперь покрыто водяной пылью и кровавыми разводами, свечи растоптаны, фитили превратились в грязную кашу. Рядом валяется перевёрнутая бутылка дорогого вина. Бордовая лужа смешалась с водой, и уже невозможно понять, где заканчивается алкоголь и начинается кровь. Семейный уют.

Вода под ногами идёт мелкой рябью. Дэн приближается, разгоняя мутные потоки тяжёлыми сапогами. Он не идёт, а будто специально давит каждую лужу, заставляя воду расходиться по комнате широкими кругами. Брызги ударяются о мебель, оседают на стенах и снова медленно сползают вниз. За его спиной остаётся след из грязных разводов, будто сам дом пытается запомнить каждого, кто сегодня через него прошёл.

— Она в подвале. Забивалась в угол как мышь.

— Не сбежала.

Дэн ухмыляется краем рта. Улыбка выходит короткой и какой-то ленивой, будто ответ был очевиден с самого начала.

— Не успела. Двери с улицы были перекрыты. Гнида могла догадаться и отправить её в подвал.

Я перевожу взгляд на тёмный провал лестницы. Оттуда тянет холодом, сыростью и затхлым воздухом. Внизу темно настолько, что свет от луны с первого этажа растворяется уже через несколько ступеней. Почему он сам туда не пошёл? Почему не отправил младших сыновей вместе с женой? Почему именно её? Он ведь прекрасно знал, как поступают с последним из семьи предателя. Значит, выбор был осознанным. Нелюбимая дочь? Может, жена однажды погуляла на стороне, а он долгие годы носил в себе эту гниль, улыбался за семейным столом, покупал подарки на дни рождения, фотографировался на праздниках и каждый раз видел в её лице чужого мужика. Терпел. Ждал. А теперь просто скинул лишний груз, понимая, что самому уже не выбраться. Интересно. Люди редко признаются в подобных вещах вслух, зато перед смертью очень любят принимать решения, за которые потом отвечать уже не придётся.

— Так что с ней? Быстро или медленно? Решайте скорее. Девка не в адеквате. Пыталась кинуться на Мэтта с розочкой. Хорошо, он успел руку подставить.

Голос Дэна вытаскивает меня из мыслей.

Бойкая.

Как и раньше.

Таких приятнее ломать. В их глазах дольше остальных теплится огонь. Они до последнего уверены, что смогут что-то изменить. Кричат. Кусаются. Царапаются. Верят, что ещё немного — и обязательно получится вырваться. А потом наступает момент, когда надежда ломается громче костей. Его всегда видно по глазам. Они перестают искать выход.

Я чеканю каждое слово:

— Вырубить, обезвредить, связать. Обязательно проверить все места, особенно рот. Могла спрятать там лезвие до подходящего момента.

Дэн шумно выдыхает.

— Раф, она, конечно, не в минозе, но ты ж слышал, как она визжала. Какое лезвие во рту? Скорее в пиз...

— Там тоже проверить.

Я обрубаю его прежде, чем он закончит.

Недовольно морщится, но спорить не пытается. За годы работы уже должен был понять одну простую вещь: я не люблю сюрпризы. Особенно те, которые можно было предотвратить парой лишних минут.

Одновременно отмечаю про себя другую деталь.

Я не слышал ни звука.

Ни визга.

Ни крика.

Ничего.

Значит, подвал оборудован звукоизоляцией. Информация сейчас бесполезная, но память не выбирает, что сохранить. Когда долго живёшь подобной жизнью, начинаешь собирать мелочи автоматически. Однажды именно какая-нибудь забытая мелочь может сохранить тебе голову на плечах.

Дэн сначала скривился так, будто ему предлагают голыми руками распотрошить полежавшую на жаре свиную тушу. Потом провёл ладонью по белому ёжику волос, коротко выдохнул и несколько секунд молча смотрел куда-то мне за спину. Наверное, мысленно перебирает, кому из ребят поручить эту работу, чтобы самому не возиться. Или взвешивает в голове стоит ли со мной поспорить. В конечном итоге приходит к правильному решению.

— Будет сделано.

Он уже разворачивается, тяжёлые сапоги снова поднимают на полу мелкие волны. Через пару шагов всё-таки не удерживается и, даже не оборачиваясь, бросает через плечо:

— И пошёл ты.

Я только усмехаюсь.

Дэн посылает всех почти так же часто, как дышит. Иногда кажется, что если он перестанет посылать людей нахуй, то просто задохнётся.

Я остаюсь один и поднимаю взгляд на разбитые панорамные окна. За ними шумит лес. Верхушки деревьев медленно качаются под ночным ветром, будто ничего не произошло. Луна освещает почти всё помещение холодным серебристым светом. Вода на полу отражает её лучи, превращая комнату в дрожащее зеркало. Осколки стекла вспыхивают под ногами россыпью маленьких звёзд. Почти красиво.

Если не смотреть чуть правее.

Туда, где голова Стэна Вуда, неестественно откинутая на спинку дивана, расколота топором надвое. Лезвие вошло так глубоко, что рукоять торчит вверх под нелепым углом. Кровь уже перестала течь и густыми тёмными дорожками сползла по обивке дивана, смешавшись с водой на полу. Выражение лица застыло где-то между удивлением и попыткой что-то сказать. Он так и не успел договорить.

Впрочем, теперь уже и не успеет.

1

Вивьен.

Холодно.

Мысль появляется раньше, чем я открываю глаза.

Она медленно впивается в спину, тонкими ледяными пальцами пробирается под кожу, ползёт между рёбрами и заставляет тело сжиматься само по себе. Кажется, что я лежу на куске льда, который за ночь успел прирасти ко мне.

Голова отдаёт тупой, вязкой болью. Каждый удар сердца отдаётся за глазами тяжёлой волной. Я морщусь и поднимаю руку ко лбу. Пальцы касаются виска раньше, чем мне удаётся полностью согнуть локоть. Рука кажется чужой. Хочется открыть глаза. Не получается. Получается только со второй попытки. Веки склеили между собой густым и липким. Будто кто-то оставил на них тонкий слой засохшей крови, и теперь мне приходится буквально вырывать себя из этой темноты.

Темно.

Настолько, что я не понимаю — глаза вообще открыты или нет. Несколько раз моргаю, но ничего не меняется. Вокруг всё та же густая, вязкая чернота, которая забивается внутрь, заполняя каждую пустоту.

Я медленно приподнимаю голову. Шея протестующе ноет. Стоит оторвать затылок от пола всего на пару сантиметров, как в позвоночник загоняют раскалённый металлический прут. Боль проходит вниз по спине, заставляя мышцы судорожно напрячься. Я с тихим выдохом снова опускаюсь обратно, чувствуя, как холод пола принимает меня назад.

Чёрт...

Со второй попытки получается сесть. Тело забывает, что должно двигаться, будто я пытаюсь оживить что-то давно мёртвое. Всё затекло. Спина ломит. Колени ноют. Поясница горит тупой болью. Ноги вообще перестали казаться частью меня. Я осторожно вытягиваю руку перед собой. Ладонь касается пола. Холодный. Очень холодный. Не дерево. Не ковёр. Что-то гладкое. Камень или бетон.

По поверхности тянется едва заметная сырость, и от неё к пальцам липнет неприятный холод. Подвал. Наверное, я всё ещё дома. Наверное... Пальцы машинально скользят выше, цепляясь за ткань на собственном бедре. Мягкая. Гладкая. Атлас или шёлк. Я замираю.

Нет.

Нет...

Ладони начинают торопливо ощупывать собственное тело. Талия. Живот. Грудь. Плечи. Лямки. Тонкие. В голове медленно складывается силуэт. Сорочка. Я... Я была не в ней.

Резко чихаю.

От сырости или холода — не понимаю.

Голова тут же взрывается новой волной боли, и я непроизвольно зажмуриваюсь, прижимая ладонь ко лбу. Тише... Тише... Пытаюсь вспомнить. Что произошло? Последнее...

Мысли цепляются друг за друга и тут же рассыпаются.

Шум. Крики. Кажется... Выстрелы. Громкие. Один за другим.

Я застываю, стараясь ухватиться хоть за что-нибудь ещё. Ничего. Пустота. Память заканчивается ровно в том месте, где всё должно было только начаться. Шумно сглатываю. Во рту сухо. Горло неприятно саднит. Попробовать встать. Да. Нужно просто встать. Я упираюсь ладонями в холодный пол и осторожно переношу вес вперёд. Ноги дрожат ещё до того, как полностью выпрямляются. Стоит попытаться подняться, как колени тут же подкашиваются. Успеваю выставить руку и снова оказываюсь на полу.

Больно.

Собственное тело решило, что сегодня оно больше не на моей стороне. Я медленно подтягиваю колени к груди, насколько позволяет слабость, и начинаю растирать ладонями плечи. Кожа покрывается мурашками. Дыхание облачками оседает где-то перед лицом, хотя я даже не вижу его в темноте.

Тишина.

Такая густая, что её почти можно потрогать. Она давит сильнее холода. Сильнее боли. Я вдруг понимаю, что не хочу издавать ни звука. Не потому, что боюсь собственной тишины. Потому что боюсь того, кто может её услышать.

Иногда молчание кажется последней дверью между тобой и чем-то неизвестным. Пока она закрыта, остаётся крошечная, почти детская надежда, что с другой стороны никого нет. Что весь мир просто исчез, оставив меня одну в этой темноте, как забытый кусок мяса на холодном полу.

Стоит только позвать кого-нибудь... И неизвестность обязательно ответит. Я крепче обнимаю себя за плечи. Считаю вдохи.

Раз.

Два.

Три.

Сердце постепенно перестаёт колотиться где-то в горле. Паника никуда не исчезает, но забивается глубже. Сколько времени прошло, я не знала. Может, час. Может, три. Здесь время не существовало вовсе, потому что в кромешной темноте невозможно было понять, где заканчивается одна минута и начинается следующая, а собственное дыхание становилось единственным подобием часов, только и они постоянно сбивались, стоило боли в голове усилиться.

Несколько раз пыталась считать секунды, но каждый раз теряла счёт, потому что мысли внезапно уносило куда-то в сторону, а возвращаясь, я уже не могла вспомнить, на каком числе остановилась. В какой-то момент я решила, что это даже неважно. Главное — я всё ещё была жива.

За это время я успела обойти всё помещение, насколько позволяли ноги и темнота. Потом ещё раз. И ещё. Здесь оказалось несколько небольших помещений, соединённых между собой узкими проходами, и я ощупывала каждую стену, каждый угол, каждый сантиметр пола, надеясь наткнуться хотя бы на что-нибудь — дверь, лестницу, окно, щель, забытую кем-то вещь, да хоть ржавый гвоздь.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Каждая комната была такой же пустой, как и предыдущая. Отсюда явно вынесли всё, что могло хоть каким-то образом помочь человеку выбраться. Самая большая из них была примерно пять широких шагов в ширину и пять в длину, и я несколько раз прошла её от стены до стены, запоминая расстояние почти на ощупь, словно эти пять шагов могли стать моим единственным доказательством того, что я ещё способна ориентироваться в пространстве.

Только голые стены, холодный пол и темнота, которая лежит на глазах чёрной повязкой, пропитанной кровью. Я вытягивала руки перед собой, но всё равно периодически врезалась плечом в стену, потому что расстояние в темноте переставало быть расстоянием, а становилось чем-то обманчивым и живым.

Я уже начинала ненавидеть эти стены за то, что они молчали.

Но хуже всего было другое. Пока я ходила, воспоминания начали возвращаться.

Они приходили кусками и хаотично. Кто-то высыпал содержимое моей памяти на пол, перемешал ногами, а теперь заставлял меня собирать его обратно окровавленными пальцами. Одно воспоминание появлялось на секунду, следом за ним другое, совершенно не связанное с первым, и каждый такой обрывок приносил новую волну боли.

Я останавливалась, хваталась за стену и закрывала глаза, хотя это было совершенно бессмысленно, потому что вокруг и так царила абсолютная темнота. Голова начинала пульсировать сильнее, и мне приходилось пережидать приступ, прижав пальцы к вискам и заставляя себя не думать.

Сначала удар.

Короткий всплеск памяти. Чужая рука. Резкая боль. Звук, который я сама даже не смогла сразу определить — то ли хруст, то ли глухой стук. Потом темнота.

Я провела пальцами по волосам и остановилась, когда нащупала болезненное место, и от одного прикосновения меня прошиб холодный пот. Значит, это было не сном. Меня действительно ударили по голове. Я действительно потеряла сознание.

Потом отец.

Я увидела его так ясно, будто он стоял прямо передо мной, хотя вокруг по-прежнему не было ничего, кроме черноты. Он что-то сказал мне. Что-то обычное, настолько бытовое, что от воспоминания об этом сейчас стало почти тошно.

Вино.

Он попросил меня принести вино из подвала. Просто спуститься вниз и принести бутылку. Я помнила его голос. Помнила интонацию.

А потом шум.

Крики.

Я остановилась посреди комнаты и прижала ладонь ко рту, потому что воспоминание ударило слишком резко. Крики смешались между собой, мужские голоса, голоса моих родных, грохот, удары, что-то падающее на пол. Я слышала это снова — не целиком, а обрывками, как запись, которую кто-то постоянно обрывает в самом страшном месте.

Один крик. Потом тишина. Другой. Тишина. Ещё один. И снова ничего.

Медленно опустилась на пол, не чувствуя холода под коленями. Крик означает, что человек ещё может кричать. А тишина после него может означать что угодно. Может быть, человек просто замолчал. Может быть, потерял сознание. А может быть, больше никогда не сможет открыть рот.

Нет.

Нет, нет, нет.

Я затрясла головой, будто могла таким образом вытряхнуть эти мысли из себя. Не смей. Даже не думай об этом. Они живы. Они должны быть живы. Если меня не убили, значит, могли не убить и остальных. Возможно, они просто оглушили всех, как меня, и растащили по разным помещениям. Возможно, сейчас кто-то из них тоже сидит в темноте и думает обо мне. Возможно, мама зовёт меня. Возможно, отец пытается найти выход. Возможно, братья уже что-нибудь придумали.

Братья.

Мои младшие братья-близнецы слишком хорошо знали этот дом. Лучше многих взрослых. Они выросли в нём, и для них особняк давно перестал быть просто домом — он был лабиринтом, набитым маленькими секретами, потайными проходами и лазейками, о которых большинство людей даже не подозревало.

Я помнила, как они в детстве исчезали из одной комнаты, а через несколько минут появлялись совершенно с другой стороны дома, довольные собой и уверенные, что совершили величайшее преступление века. У них были свои ходы. Узкие. Неприметные. Такие, через которые взрослому человеку пришлось бы протискиваться боком, зато они могли проскользнуть туда почти бесшумно.

Они могли успеть.

Эта мысль впервые за долгое время заставила меня вдохнуть чуть глубже. Конечно, могли. Они младше, быстрее и знали этот дом до последнего скрипа половиц. Если нападавшие вошли с одной стороны, близнецы могли уйти с другой. Могли спрятаться. Могли выбраться через одну из своих лазеек. Могли сейчас сидеть где-нибудь в старой кладовой или в соседнем здании и ждать момента, чтобы позвать на помощь. Я уцепилась за эту возможность так крепко, будто она была настоящей верёвкой, свисающей с потолка.

Я заставила себя кивнуть, хотя никто этого не видел. Именно так всё и должно быть. Все эти мужчины...

Попыталась вспомнить их лица, но перед глазами снова вспыхнула боль. Ни одного знакомого. Ни одного. Все мужчины, которые спустились за мной в подвал, были чужими. Я не знала их. Не знала голосов, не знала лиц, не знала имён, не знала, откуда они пришли и куда ушли после того, как ударили меня.

Снова почувствовала, как сердце ускоряется, но на этот раз заставила себя не поддаваться. Не сейчас. Я не имею права развалиться здесь на куски, потому что паника ничего мне не даст. Она не откроет дверь. Не приведёт братьев. Не вернёт родителей. Не объяснит, что произошло. Только отнимет силы, а силы мне ещё понадобятся.

Они живы.

Я повторила это про себя.

Они живы.

Ещё раз.

Они живы.