Где твой принц?

Пролог

Соулмэйты... В последние годы все просто посходили с ума по этой связи. Каждому подавай вторую половинку, предписанную ему самой судьбой, и каждый живёт в ожидании того самого долгожданного дня, когда вы всё-таки встретитесь. Как будто после этого разом исчезнут все твои проблемы. Как будто не существует кучи неприятных нюансов, которые легко могут последовать за этим. А их, поверьте, немало. Например, твой соулмэйт может совершенно не подходить тебе по возрасту: связь однажды возьмёт и решит, что вот тебе, шестнадцатилетней девочке, идеально подходит семидесятилетний старик. Бррр. Или, допустим, твой соулмэйт окажется психопатом, маньяком или убийцей. Он может сделать что-нибудь с тобой или, даже если не с тобой, в конечном итоге угодить за решётку, а ты всю оставшуюся жизнь будешь привязана к человеку в тюрьме и страдать из-за этой самой «романтичной» связи. А ещё твой соулмэйт может оказаться просто невосприимчивым. Ты готова жизнь за него отдать, а ему абсолютно плевать, и в итоге страдать будешь только ты. Но все эти романтичные до мозга костей люди оправдывают многочисленные нюансы одним простым словом — «любовь». Любовь победит все невзгоды, а раз так решил кто-то сверху, значит, такая у вас судьба. Бред. Я хочу вскрыть себе вены от одного представления, что мне придётся похоронить всю свою жизнь и планы ради неудачной ошибки судьбы. Судьба ведь тоже может ошибаться. Просто ошибка в системе, которую другие оправдывают, потому что правду принять слишком сложно. Я бы никогда не хотела находить своего соулмэйта, пока существует такой огромный перечень нюансов.

А, да! Я совсем забыла о самой главной фишке всего этого праздника жизни. Если ты найдёшь его, то вы оба сможете читать мысли друг друга, просто прикоснувшись и посмотрев друг другу в глаза. Здорово, правда? Чтобы какой-то левый человек ковырялся в твоих мыслях и воспоминаниях, выворачивая тебя наизнанку, словно старый рюкзак с порванной подкладкой. Это просто... прекрасно. Мало мне собственных тараканов в голове, так ещё и чужого туда впустить. Причём добровольно. Или, что ещё веселее, поверить в то, что судьба якобы лучше тебя знает, кому именно можно дать ключи от твоей головы...

1

— Хэйли, ты вообще меня слышишь?

Я оборачиваюсь к Эмме и только тогда понимаю, что не слышала ни слова из её монолога за последние несколько минут, полностью утонув в собственных мыслях. Становится неловко, и я, оглянув на всякий случай всю аудиторию, снова поворачиваюсь к ней. Преподаватель продолжает что-то говорить у доски, остальные студенты сосредоточенно делают вид, что слушают, поэтому я быстро поднимаю тетрадь, прикрывая ею наш разговор. Иногда мне кажется, что половина моей жизни состоит именно из попыток не попасться преподавателям на глаза в тот момент, когда я занимаюсь чем угодно, кроме учёбы. А вторая половина состоит из мыслей о том, как я собираюсь всё это когда-нибудь выучить.

— Извини, — тихо произношу я, чуть наклоняясь над тетрадью, чтобы нас точно никто не услышал. — Эти экзамены пожирают мои мысли. Я уже начинаю подозревать, что однажды проснусь ночью и обнаружу у себя в голове конспект по истории вместо нормального мозга. Причём именно тот конспект, который я всё равно не запомнила.

Эмма смотрит на меня несколько секунд, а потом закатывает глаза так выразительно, будто я только что лично сообщила ей о конце света. Я едва сдерживаю улыбку, потому что знаю: сейчас начнётся.

— Боже, — выдыхает Эмма, откидываясь назад, и её рыжие кудри комично подскакивают. — Умеешь же ты испортить настроение. Вообще не хочу об этом думать! Эта пенсия снова заставит меня пересдавать просто потому, что ему жена дома не дала или потому, что Овен в Меркурии, или ещё фиг пойми зачем!

Последние слова получаются слишком громкими, и пожилой преподаватель истории тут же бросает взгляд на задние ряды, прямо в нашу сторону. Мы как по команде пригибаемся ниже, прячась за спинами впереди сидящих студентов, и я слышу, как Эмма тихо давится смехом. Несколько секунд мы сидим совершенно неподвижно, как две идиотки, которых поймали на месте преступления.

— Никогда бы не хотела знать, о чём ты думаешь, — шепчет Эмма, параллельно подглядывая за преподавателем из-за края парты.

Я медленно поворачиваю к ней голову и едва заметно усмехаюсь. Вот и я бы никогда не хотела, чтобы кто-то знал, о чём я думаю. Особенно человек, которому достаточно одного взгляда, чтобы получить доступ ко всему, что я годами прячу даже от самой себя. Эмма встретила своего соулмэйта полгода назад, и история их знакомства одновременно комичная и трагичная. Она совершенно спокойно переходила дорогу, когда её сбил велосипедист. Хорошо, конечно, что не КамАЗ, но приятного всё равно мало.

Когда они оба, валяясь на асфальте, начали приходить в себя, Эмма уже собиралась покрыть парня отборным матом, но так и застыла каменным изваянием. А дальше всё было как в кино: один взгляд на двоих, одно сбившееся дыхание — и искра. По её словам, в тот момент весь мир будто исчез, а они остались посреди дороги совершенно одни. Я, конечно, не очень представляю, как можно романтично смотреть друг на друга, лёжа на асфальте после столкновения с велосипедом, но Эмма уверяет, что именно так всё и было. И каждый раз, когда она рассказывает эту историю, её глаза начинают сиять так, будто она до сих пор находится в том самом моменте.

— Я знаю, о чём ты думаешь...

— Мы вроде не соулмэйты, — улыбаюсь, услышав, как с передних рядов на нас шикают.

Эмма только закатывает глаза и продолжает выводить какие-то узоры ручкой в тетради, где уже давно должен был находиться конспект. Бросаю короткий взгляд на её страницу и понимаю, что там за последние десять минут не появилось ни одной записи, зато возникло несколько сердечек, цветочков и какая-то подозрительно похожая на кота клякса. Видимо, лекцию мы сегодня обе решили благополучно проигнорировать, просто каждая делает это по-своему.

— Да у тебя на лице всё написано, — продолжает она уже серьёзнее, не отрывая взгляда от тетради. — Найти связь не так плохо. Вам всегда хорошо вместе, вы всегда понимаете друг друга с полусло...

— Ненка, — заканчиваю я за неё и тихо усмехаюсь. — А ещё вы каждый день едите радугу и катаетесь на пони. Эмма поднимает на меня взгляд, явно пытаясь решить, обидеться ей или рассмеяться. — Эм, если тебе повезло, это ещё не значит, что и мне повезёт. Пусть уж лучше никак, чем так, как может быть в худшем случае.

Я снова опускаю взгляд в тетрадь, делая вид, что записываю дату, хотя на самом деле просто пытаюсь закончить этот разговор. Мне совершенно не хочется думать о том, что где-то существует человек, которого судьба уже могла выбрать для меня, пока я даже не знаю о его существовании.

Эмма тяжело выдыхает, выпрямляется и начинает делать вид, что действительно слушает лекцию, параллельно продолжая говорить мне вполголоса. Она даже кивает в сторону преподавателя с таким серьёзным выражением лица, будто только что услышала что-то невероятно важное и сейчас собирается записать каждое слово. Я едва не смеюсь, потому что ещё секунду назад она рисовала в тетради сердечки, а теперь изображает из себя примерную студентку.

— Спорить с тобой бесполезно, — шепчет она, не поворачивая головы. — Когда встретишь его, сама всё поймёшь. А ещё поймёшь, что далеко не всегда всё заканчивается худшим образом.

Я хмыкаю, хотя в чём-то с ней согласна. Наверное, действительно не всё на свете обязательно должно заканчиваться плохо.

Но почему-то я всегда умудряюсь представить именно самый худший вариант. Бывают же люди, которые будто были рождены для вечного испытания, словно жизнь с самого первого дня решила проверить, сколько всего они способны выдержать, прежде чем окончательно сломаются. Я не считаю себя великим мучеником и не собираюсь размахивать своим прошлым перед каждым встречным, требуя сочувствия, но и сказать, что моё детство сложилось лучшим образом, тоже не могу. Когда мне было восемь, родители попали в страшное ДТП, столкнувшись со встречной машиной, и оба погибли на месте. Это произошло в мой день рождения, когда они ехали с работы, чтобы забрать меня и отвезти в кафе на празднование. Наверное, именно поэтому мой день рождения с тех пор пахнет для меня не тортом и свечами, а мокрым асфальтом, больничными коридорами и чужими голосами, которые слишком осторожно произносили слово «соболезную».

После этого моя жизнь окончательно свернула куда-то не туда. Я попала под опеку единственного объявившегося родственника — папиного брата, и уже тогда быстро поняла, что родство по крови совершенно ничего не гарантирует. Не хочу об этом вспоминать. Правда, не хочу, потому что некоторые вещи лучше похоронить настолько глубоко, чтобы даже случайный сон не смог их оттуда вытащить. Если когда-нибудь действительно найдётся человек, который сможет залезть в мою голову и потрошить мои воспоминания, мне будет гораздо проще сбежать от него куда-нибудь на край света, чем позволить ему увидеть хотя бы половину того, что там хранится.

Эмма постоянно твердит, что влюбилась в своего соулмэйта с первого взгляда, и каждый раз её голос становится мягче, когда она говорит о нём. Я смотрю на неё и понимаю, что, возможно, именно это она и хочет мне доказать: связь не обязательно должна быть клеткой, иногда она действительно может оказаться чем-то хорошим.

Я не знаю, были ли мои родители связаны судьбой, потому что никогда не спрашивала об этом и теперь уже не у кого спросить. Но я точно знаю, что они любили друг друга. Может быть, любовь вообще не нуждается ни в каких предписаниях, знаках и магических связях, чтобы быть настоящей. Возможно, однажды я тоже смогу кого-нибудь полюбить — не потому, что так решила какая-то невидимая система, а потому, что сама этого захочу. И если мне повезёт, тот человек будет держать меня за руку не потому, что судьба связала нас, а потому, что он сам выбрал меня.

***

Входная дверь снова не поддаётся, и мне приходится навалиться на неё всем весом, чтобы замок наконец-то щёлкнул. Вообще здесь целая система: нужно сначала немного приподнять дверь, потом навалиться на неё плечом и только после этого провернуть ключ, иначе можно хоть до утра стоять в коридоре и разговаривать с этой рухлядью по душам. Минусов в этой квартире достаточно, но есть один жирный плюс — стоимость. Цена аренды настолько низкая, что я без проблем могу оплачивать её со своих смен официанткой в кафе за углом, не переживая каждый месяц, хватит ли денег хотя бы на самое необходимое. Поэтому я давно смирилась с тем, что дверная ручка держится на честном слове, трубы иногда издают звуки, будто внутри них живёт умирающий динозавр, а батарея зимой работает по принципу «сегодня хочу — грею, завтра передумала».

Дверь наконец поддаётся, и я захожу внутрь, привычно прикрывая её ногой. Квартира встречает меня знакомым запахом старого дерева, стирального порошка и чего-то чуть пыльного, хотя я регулярно убираюсь и стараюсь не превращать своё жильё в склад забытых вещей. Она маленькая, настолько, что если распахнуть одновременно дверь в ванную и дверь шкафа в прихожей, между ними можно устроить небольшую войну за территорию. Слева стоит узкая вешалка, которая досталась мне вместе с квартирой и давно потеряла один крючок, а рядом — небольшая тумба с потёртой поверхностью, на которой хозяева почему-то оставили старую керамическую вазу. Ваза мне совершенно не нравится, но я ни разу не решилась её убрать, потому что есть ощущение, будто хозяева каким-то образом заметят её отсутствие даже через закрытую дверь. Поэтому она стоит там уже второй год и торжественно собирает пыль, изображая предмет интерьера.

Из прихожей открывается вид на небольшую комнату, которая одновременно служит мне спальней, гостиной и местом, где я пытаюсь делать вид, что у меня есть личное пространство. У стены стоит старый диван с выцветшей обивкой, оставшийся от предыдущих жильцов, и я даже не хочу знать, сколько людей успело на нём спать до меня. Напротив него расположился небольшой телевизор на низкой тумбе, а рядом — книжный шкаф, настолько древний, что однажды я обнаружила на его задней стенке следы какого-то неизвестного мне ремонта. Полки заставлены моими книгами вперемешку с чужими, которые хозяева почему-то решили не забирать.

У окна стоит маленький письменный стол, купленный мной на распродаже, и обычный деревянный стул, который скрипит при каждом движении так, будто жалуется на свою тяжёлую жизнь. На столе лежат учебники, тетради, зарядки, несколько ручек и кружка, которую я обещаю себе помыть уже второй день подряд. Рядом с окном висит старенькая штора с мелким цветочным узором, и я понятия не имею, почему именно такой узор вообще существовал в природе, но менять её пока не собираюсь. Здесь почти всё принадлежит хозяевам: шкаф, диван, стол в кухне, стулья, зеркало в прихожей и даже этот ужасный торшер с кривым абажуром. Моих вещей в квартире не так много, поэтому она всё равно выглядит скорее как временное жильё, чем место, которое действительно можно назвать домом.

Небольшая кухня отделена от комнаты узким проходом, и там ситуация ничем не лучше. Старые деревянные шкафчики местами покрыты мелкими царапинами, на столешнице есть пятно, которое не получилось отмыть даже с помощью средства, обещавшего уничтожить всё живое и неживое в радиусе пяти метров. Холодильник гудит так громко, что иногда мне кажется, будто он пытается взлететь, а одна из конфорок на плите работает только после третьей попытки. На подоконнике стоят две маленькие кружки с засохшим базиликом, который я зачем-то купила весной, искренне решив, что способна содержать растение живым. Он продержался почти месяц, что, если честно, уже можно считать моей личной победой.

Бросаю сумку на стул и несколько секунд просто стою посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. После университета она кажется почти оглушительной, хотя на самом деле здесь постоянно что-нибудь да шумит: холодильник, трубы, соседи сверху или старый лифт в подъезде. Но мне нравится эта тишина. Здесь никто не требует от меня улыбаться, никто не спрашивает, почему я опять задержалась, никто не заглядывает в мою голову и не пытается решить за меня, что будет лучше. Это не идеальная квартира, далеко не идеальная, но она моя — пусть даже временно, пусть с кривым дверным замком, чужой мебелью и холодильником, который звучит как самолёт перед взлётом. И, наверное, именно поэтому, закрывая за собой дверь, я каждый раз чувствую одно простое и почти непривычное чувство — я дома.

Потом принимаю душ, смывая с себя запах улицы, университета и бесконечного дня, который почему-то кажется длиннее, чем был на самом деле. Горячая вода приятно стекает по плечам, и я впервые за несколько часов позволяю себе никуда не торопиться. Стою под душем дольше, чем нужно, просто наслаждаясь тем, что сейчас от меня ничего не требуется. Ни конспектов, ни экзаменов, ни разговоров, ни необходимости изображать заинтересованность в том, что происходит вокруг. После душа я натягиваю домашнюю одежду, кое-как вытираю волосы полотенцем и наконец чувствую себя немного больше похожей на человека, а не на ходячий комок усталости.

Из холодильника достаю лазанью, которая осталась ещё со вчерашнего дня, и ставлю её разогреваться. Пока микроволновка гудит, я успеваю открыть холодильник ещё пару раз, просто чтобы убедиться, что там каким-то чудом не появилась еда получше. Разумеется, чуда не происходит, поэтому я забираю свою лазанью, хватаю вилку и устраиваюсь на диване перед телевизором. Смена в кафе только завтра, а значит, сегодня у меня официально есть право на маленький праздник под названием «делать ничего». Можно наесться до отвала, посмотреть какую-нибудь бессмысленную передачу и лечь спать тогда, когда глаза сами начнут закрываться. Иногда именно такие вечера кажутся мне настоящей роскошью.

Забираюсь с ногами на диван, ставлю тарелку на колени и включаю телевизор, даже не особо выбирая, что именно смотреть. На экране кто-то громко выясняет отношения из-за совершенно нелепой причины, и я понимаю, что это именно тот уровень интеллектуальной нагрузки, который мне сегодня необходим. Лениво ковыряю лазанью вилкой и периодически поглядываю на экран, совершенно не пытаясь запомнить имена героев или разобраться в происходящем. Мне всё равно, кто с кем встречается, кто кому изменил и почему очередная женщина сейчас плачет на фоне идеально уложенных волос. Я просто хочу тишины в голове хотя бы на несколько часов. И если для этого придётся потратить вечер на совершенно бессмысленную телевизионную драму, я готова пожертвовать собой ради искусства.

Я сама не замечаю, как засыпаю. Телевизор продолжает что-то бормотать на фоне, тарелка давно стоит на журнальном столике, а я проваливаюсь в сон прямо на диване, даже не успев нормально укрыться. Просыпаюсь от резких толчков в дверь и несколько секунд вообще не понимаю, что происходит. Сознание отчаянно пытается собрать происходящее в какую-то логичную картину, пока я сонно смотрю в сторону прихожей и убеждаю себя, что мне это снится. Потом очередной удар оказывается настолько сильным, что стены будто вздрагивают вместе со мной, и сон моментально слетает с меня, как тонкое одеяло. Я даже не успеваю подняться, когда дверь с оглушительным грохотом вылетает из дверного проёма, с треском ударяется о стену и падает прямо в коридоре.

Внутри всё леденеет. Я несколько секунд просто сижу на диване, вцепившись пальцами в край одеяла и не в силах заставить тело пошевелиться. Сердце колотится где-то в горле так сильно, что каждый удар отдаётся в ушах, а дыхание становится коротким и рваным. В голове одновременно появляется миллион вопросов, но ни один из них не может пробиться сквозь оглушающий страх: кто это, почему они здесь, что им нужно и почему, чёрт возьми, моя дверь лежит на полу?

Из коридора доносятся мужские голоса, и от их совершенно спокойного тона мне становится ещё страшнее. Они разговаривают так, будто не только не замечают разрушенную дверь, но и вообще не считают происходящее чем-то необычным. Один голос звучит устало и раздражённо, а второй, наоборот, громко возмущается.

— Итан, прошу, помолчи. Голова болит.

— Раскомандовался он ещё. Голова болит... Да ты и так нифига не делаешь!

Я смотрю на дверной проём, пытаясь понять, что мне делать дальше. Может быть, если я буду сидеть совершенно неподвижно, они решат, что квартира пустая, и уйдут? Звучит глупо, но мозг в состоянии паники вообще не отличается особой изобретательностью. Я медленно подтягиваю ноги к себе и стараюсь не делать резких движений, хотя пальцы дрожат так сильно, что я едва могу их удержать вместе. В этот момент в дверном проёме появляется невысокий парень в очках и останавливается прямо напротив входа в комнату.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Несколько секунд мы просто молча пялимся друг на друга, будто оба пытаемся понять, кто из нас первым скажет что-нибудь нормальное. Затем он переводит взгляд на комнату, потом в сторону кухни, словно проверяет, действительно ли оказался не там, где собирался. После этого снова смотрит на меня, протяжно выдыхает и поправляет очки. У меня в голове миллион вопросов, но изо всех возможных вариантов наружу вырывается самый тупой.

— Ты кто?

Парень несколько секунд смотрит на меня, потом снова переводит взгляд на помещение, будто мой вопрос каким-то образом способен помочь ему разобраться в ситуации. Наконец он поворачивается в сторону коридора, где теперь вместо моей двери зияет пустой проём. Он снова поправляет очки и обращается куда-то за пределы моего поля зрения.

— Сет, слепой ты мудень, дверь не та.

Из коридора тут же доносится голос:

— Квартира правильная, ищи лучше.

Парень в очках резко оборачивается и проводит ладонью по лицу, устало произносит:

— Да сам иди ищи! Здесь девка, а этого нет!

— Шлюха или родственник. Забери деньги и поехали.

У меня от этих слов внутри всё переворачивается. Страх на секунду уступает место такому чистому возмущению, что я даже забываю испугаться ещё сильнее. Я смотрю на парня в очках и не могу поверить, что он только что совершенно спокойно обсуждает меня так, будто я какой-то предмет мебели, который нужно проверить перед отъездом. Возмущение наконец пробивает оцепенение, и я сжимаю кулаки, пытаясь заставить голос не дрожать. Если они думают, что я сейчас молча позволю незнакомым людям ворваться в мою квартиру, назвать меня шлюхой и забрать какие-то деньги, то у них явно серьёзные проблемы с головой.

— А сам не хочешь?! — раздраженно перебивает мои попытки очкарик.

После этого на несколько секунд повисает странная тишина.

— Закат сегодня слишком красивый.

Я моргаю, совершенно не понимая, что происходит. В голове появляется новая пачка вопросов, причём теперь я даже не уверена, хочу ли знать ответы хотя бы на половину из них. Очкарик тяжело вздыхает, словно эта ситуация окончательно достала его, и начинает что-то быстро бормотать себе под нос. Я слышу только отдельные слова, но даже их достаточно, чтобы понять, насколько сильно он не хочет заниматься происходящим.

— Да почему этим вечно занимаюсь я, — протараторил он себе под нос, после чего снова поворачивается ко мне. — Кори знаешь?

Я медленно смотрю на него и чувствую, как внутри что-то неприятно холодеет. Потому что имя мне знакомо. Очень знакомо. И если они действительно пришли сюда из-за него, то моя сломанная дверь — это, кажется, только начало проблемы.

Я автоматически отрицательно качаю головой. Мой дядя был азартным игроком, и это ещё одна монетка в копилку моего «счастливого детства». Он проигрывал всё, что попадалось под руку, а каждый новый проигрыш заставлял его ещё сильнее верить, что следующая ставка обязательно отыграет предыдущую. Выигрыш же опьянял его до состояния эйфории, после которой почти всегда следовал запой, а потом всё начиналось заново. Всё, что мне досталось от родителей наличными деньгами в наследство, он умудрился проиграть меньше чем за час, будто речь шла не о моём будущем, а о мелочи, случайно завалявшейся в кармане. Поэтому, если эти люди пришли выбивать из него долги, лучшей моей стратегией будет притвориться, что я вообще никогда его не знала.

— Ой, да не пизди, — Итан морщится от моей лжи так, будто она была очевидна до зубной боли. — Говори, где он, или всё с тебя возьмём.

— Да не знаю я! Не видела его сто лет и ещё бы столько же не видеть!

Он устало потирает переносицу, забираясь пальцами под очки, после чего несколько раз проводит ладонью по лицу. Затем снова осматривается, медленно переводя взгляд с дивана на шкаф, с кухни на старую мебель в прихожей, сканирует пространство в поисках хоть какой-нибудь вещи, которая могла бы выдать присутствие мужчины. Но в моей квартире таких вещей нет. Здесь полно бесполезного хлама, оставленного хозяевами ещё до моего заселения, но всё это настолько безликое и старое, что привязать его к какому-то человеку просто невозможно. Может быть, они сейчас убедятся, что его действительно нет, плюнут и уйдут, оставив меня хотя бы с остатками моей двери? Я почти цепляюсь за эту мысль, как утопающий за кусок дерева, хотя прекрасно понимаю, насколько хрупкая у неё основа.

— Сет, его здесь нет. Могу ей кости переломать, чтобы послание быстрее дошло.

Что?.. На одно короткое мгновение я перестаю слышать вообще всё. Слово «кости» ударяет меня прямо в грудь, и вместе с ним из головы исчезают все попытки придумать мирный выход. Страх, который до этого сидел где-то под рёбрами, мгновенно вырывается наружу и разливается по всему телу ледяной водой. Я смотрю на узкий коридор и впервые замечаю то, что должна была понять ещё несколько минут назад: он слишком тесный, чтобы нормально развернуться, а значит, если я попытаюсь пробежать мимо Итана, мне придётся буквально протиснуться рядом с ним. Но даже если каким-то чудом получится проскочить первого, дальше подъезд, а там второй человек, и я понятия не имею, где он сейчас стоит и насколько быстро сможет меня перехватить. Мозг начинает работать с бешеной скоростью, перебирая варианты один за другим, и каждый заканчивается одинаково плохо: удар, падение, чужие руки, закрытая дверь или лестница, с которой я могу просто не успеть убежать.

Итан начинает разминать пальцы и запястья, медленно сгибая их. Я смотрю на это движение и понимаю, что времени на размышления больше нет. Сердце колотится так сильно, что мне кажется, его слышно на всю квартиру, а ладони становятся липкими от холодного пота. Уже почти готова сорваться с дивана и босыми ногами бежать куда угодно, даже если впереди будет незнакомый район, темнота и чёрт знает что ещё. Мне всё равно, куда именно, лишь бы подальше отсюда. Но прежде чем я успеваю сделать хоть одно движение, из подъезда доносятся приближающиеся шаги.