Святой трилиственник

Во время крестовых походов, спустя несколько лет по завоевании Святого гроба Готфридом Бульоном жил в Германии рыцарь Венфрид, старый, скупой, угрюмый. Никогда веселость не заходила в его пустынный замок, никогда не оглашали его восклицания пиршества; уединение и вечное молчание в нем обитали. Дряхлый Венфрид год от году становился дряхлее, шатался от старости, лицо его беспрестанно покрывалось новыми морщинами, голова седела и наклонялась. Наконец время рассчитываться со смертью наступило. Рыцарь затрепетал, увидев перед собою ужасного косаря. Хотелось еще пожить на свете, еще любоваться на милые червонцы, но грозное страшилище было глухо к молитвам грешника, а набожные монахи редко посещали замок, ибо рыцарь Венфрид, щедрый на молитвы, был скуп на деньги! Нечего было делать, надлежало расстаться со светом; рыцарь уныло посмотрел на крепкие сундуки, окованные железом, охнул раза два и отдал Богу душу.

Его имение осталось трем дочерям в наследство. Две, рожденные от первого брака, были уже в летах; третья, которую прижил он с другою женою в старости, была еще очень молода и цвела, как роза. Скупость отца лишила их удовольствия супружества. Старшая, Гертруда, могла назваться живым изображением покойного: та же сухощавость, тот же крюком нос, впалые глаза и щеки, острая борода и на спине сутулость. Словом, редкая красавица! Но красота ее могла тронуть чувствительное сердце только с помощью порядочного приданого. Условие, которого родитель не подумал исполнить, и добрая Гертруда принуждена была довольствоваться состоянием целомудренного одиночества. По счастию, мужеский пол представлялся ей не с самой блестящей стороны своей: рыцарь Венфрид совсем не имел знакомых, никогда не позволял дочерям посещать турниров, а рыцарские слуги своим исчахлым и голодным видом скорее располагали к мыслям о ничтожестве, нежели к размножению бытия своего; иногда, но редко, нечто похожее на чувство пробуждалось в девственном сердце Гертруды, она старалась победить искушение лукавого и, наконец, очистившись благочестием, решилась всю жизнь свою посвятить посту и молитве. Такое богоугодное намерение привязало к ней родителя. Приятно было видеть отца и дочь, окруженных кучами червонцев, в сладком, восхитительном созерцании, забывших телесный мир, унижавший удовольствия пылкой юности: один – потому, что они стоили денег, другая – потому, что никогда их не испытала. Гертруда по праву старшинства была наставницею своих сестёр и каждый час твердила им о преимуществах девственной, безупречной жизни, сладостях уединения и прелестях духовного сообщения с Богом.

Бригитта, средняя, слушала с великим рассеянием проповеди Гертруды и забывала их в объятиях патера Феликса, толстого, рыжего, красноносого служителя Белиалова с лисьим взглядом, смирною наружностию, робкою поступью и черным предательским сердцем. Он один посещал Венфридов замок, успокаивал рыцаря, когда ему случалось увидеть страшный сон, и очень часто нарушал приятные сны Бригитты.

Аделина, младшая сестра, осталась пятнадцати лет по смерти Венфрида и имела такое же сходство с Гертрудой и Бригиттой, как майское светлое утро имеет с дождливою сентябрьской ночью. Один миннезингер, которому случилось видеть Аделину, когда она, раскрасневшись, бежала с кружкою к колодцу, чтобы напоить больную старушку, лежавшую при дороге, сравнивает в своих стихах цвет ее лица с белою лилией, озаренной розовым блистанием вечера, голубые чистые глаза со светлым ручьем, в который смотрится полный месяц, губы – с свежим соком вишни, которая сама собою от спелости разрывается; короче, добрый стихотворец, описав ее в минуту вдохновения, не сказал ничего лишнего и многое, может быть, выразил слабо. Гертруда, хотя от природы имела завистливое сердце, нередко засматривалась на миловидную Аделину, любила расчесывать гребнем и завивать в кудри ее светлорусые волосы, мягкие, как шелк, и называла ангелом Божиим; Бригитта очень часто целовала её горячие розовые щеки и берегла цветы, которые Аделина приносила ей с поля. Патер Феликс божился, что не видал ни одного образа Богоматери, подобного по красоте Аделине. Добродушие и невинность украшали ее, сияли на лице ее и в темных голубых глазах, осененных густыми ресницами. Нежный, благовонный цветок, который необходимо увянул бы в стенах пустынного замка Венфрида, и взоры нежного супруга никогда не насладились бы его красотою, когда бы старый отец очень кстати не вздумал кончить своей ничтожной и тягостной жизни.

Опустив в могилу родительские кости, сестры начали советоваться о том, что делать, какой род жизни выбрать. И Гертруда в присутствии патера Феликса сказала следующее Бригитте и Аделине:

– Милые сестры, все тленно, розы и лилии вянут, дни исчезают, осень и зима следуют за весной и летом. Бренность суть жребий человека; жизнь наша – обман и привидение, женская красота блистает минуту, и ложные удовольствия любви суть призрак един, мгновением уничтожаемый. Бойтесь опасной приманки сердца; бойтесь сего летучего огня, который заводит в болота и пропасти.

Бригитта и патер Феликс взглянули друг на друга; ясные взоры Аделины выражали спокойствие непорочности.

Гертруда. Мы, женщины, служим игрушкою властолюбия и суетной гордости мужчин: они почитают нас созданными для их забавы; ласкают в надежде поработить и мучают, имея во власти. Милые сестры, не должно ли нам стремиться избегнуть такой жестокой неволи. Дающий другим, беднеет сам. (Тут сморщилось важное лицо патера Феликса.) Грешный свет охотно занимает и редко платит. Но царь небесный всегда отдает сторицей. (Тут патер Феликс опять начал смотреть весело.) Блаженной памяти наш родитель оставил нам такое великое богатство для расточения! О нет! Беречь и умножить его – наша должность. Каким же средством, милые сестрицы? Посвятив себя Господу Богу. (Патер Феликс, кивнул головою, с улыбкой согласился.)

Гертруда продолжала:

– Я знаю, что ни одна из вас не захочет погубить души исканием удовольствий, которых сама церковь Божья не одобряет; грех иногда имеет приятную наружность, супружеские радости привлекательны на первый взгляд – но после! О, друзья мои, плач и скрежет зубов. Напротив, жизнь целомудренная и чистая приятна Богу, она венчается райским венцом, блистающим, как звезды небесные! Вожделенная награда! Милые сестры, хотите ли заслужить ее вместе со мною, хотите ли?

– Хочу, хочу, – воскликнула Бригитта, – супружество мне противно, и не надеюсь найти в нем никаких новых удовольствий, разве только одни новые печали. Не правда ли, патер Феликс?

Патер. Совершенная правда! Супружество – несчастие!

Гертруда. А ты, Аделина?

Аделина. Сестрица, я не знаю, что такое супружество.

Гертруда. Супружество – как бы тебе сказать – супружество есть неволя! Вообрази человека, брошенного в подземную тюрьму, темную, сырую, наполненную змеями, скорпионами, всякими гадами, которые сосут его кровь: вот состояние супруги.

Аделина. Боже мой, какой ужас! А целомудренная жизнь, которую вы так хвалите…

Гертруда. Странный вопрос!.. она – она…

Патер. Да она…

Аделина. Видали ли вы моих голубков, которые живут так дружно, беспрестанно друг друга целуют, трогают крылышками; вместе сидят, вместе свивают гнезда… не это ли называется целомудренность?

Патер. Бог с тобою, Аделина! Это супружество!

Аделина. Бедные голуби!

Гертруда. Я вижу, что ты совершенно еще ребенок рассудком. Лучше не думай ни о чем, слушай нас и патера Феликса, последуй нашему примеру и вместе с нами будь…

Патер. Монахиней.

Гертруда. Нет, просто отшельницею.

Бригитта. Прекрасная мысль, сестрица. Иногда и мне то же самое приходило в голову: беспрестанно беседовать с господом Богом! Какая жизнь, какое счастие! Вот истинная и верная дорога к Царству Небесному.

Гертруда. И ко святости на земле. Слушайте: в поместьях покойного батюшки у самого почти монастыря святой Урзулы, находятся три холма, очень близкие один от другого. На каждом построим по келье и часовне…

Патер. Святая Гертруда, Божия благодать говорит твоими устами.

Гертруда. Нет, преподобный отец. Я повторяю Ваши уроки, но выслушайте до конца смиренную свою ученицу. Мы поселяемся каждая в своем уединении; кельи затворим, или лучше сказать, шалаши, убежище от зноя и холода, бедный древесный мат – наша постеля, дубовый отрубок – подушка, малую часть нашего времени посвятим работе в саду, чтобы не умереть с голода, остальную – молитвам, божественному пению, сладким беседам с Господом Богом и его святыми угодниками. Белое полотно, веющее над часовней, будет знаком, что все благополучно в келье, что грешная сестра здорова, любит своих сестер и поминает в молитвах. Напротив, черное должно возвещать болезнь или несчастие. Сокровища, нам оставленные покойным родителем, положим на престол вашего храма, патер Феликс. И если по воле Божией переселимся в вечную жизнь, то братия вашего монастыря наследует наше имущество.

Патер Феликс благословил намерения смиренной Гертруды. В короткое время построены кельи и часовни. Монахи прославили затворниц. Со всех сторон бежали к ним богомольцы и паломники. Гертруда и Бригитта отпускали их с молитвою; добрая Аделина помогала страждущим, лечила больных, плакала с несчастными, давала деньги неимущим и всех утешала своим невинным, веселым взглядом. Скоро везде заговорили о чудесах Святого трилиственника – так называла Гертруда себя и сестер. И в самой схиме Гертруда была примером покаяния, мучила свое тело постом и дисциплиною, а небо беспрестанно жарко молила о святости и спасении. Бригитта следовала набожным увещаниям патера Феликса и была довольна. Аделина в непорочности сердца жила весело и беззаботно, смотрела за цветами, любовалась игрою своих голубков; иногда только в часы безмолвного, нечувствительно воцаряющегося вечера, когда в дыхании весеннего ветерка разливалось вокруг неё сладкое очарование, она вздыхала, вздыхала, и юная грудь стеснялась, и в ясных глазах показывалась меланхолическая томность. Приближалось время, в которое сердцу Аделины надлежало почувствовать любовь, любовь со всеми сладостями, со всеми волнениями и муками.

Не в дальнем расстоянии от келий был крепкий и славный замок Фельзек. Там жил прекрасный юноша, рыцарь Виллибальд, один из лучших и благороднейших людей того времени: мужество и ревность к вере увлекли его в Палестину вместе с рыцарем Германом Герсбруком, старым опытным воином и названным братом. Неверные испытали могущество его мышцы, но рыцарь Виллибальд, возвратясь в отечество, был уже не тот, что прежде: угрюмый и погруженный в меланхолическое сумасшествие любви, он бегал от людей и прятался в древних стенах неприступного замка Фельзека.

Вот, что случилось с ним в Иерусалиме. Город был уже взят, крестоносцы бегали по улицам. Кололи и грабили. Рыцарь Виллибальд без шлема, с изрубленным щитом, усталый до крайности, перескочил через низкий забор одного сада, желая отдохнуть под его тенью; вдруг слышит тихий, приятно-унылый голос женщины, идет и видит сарацинку, прекрасного ангела не более пятнадцати лет, совершенную невинность, в слезах, на коленях, молящую христианского Бога о жизни семерых ее братьев, которые скрывались в ближнем киоске. Какое зрелище для человека, видевшего за минуту все ужасы сражения. Рыцарь стоял неподвижно, пораженный, растроганный. Невинность и миловидное лицо сарацинки, ее печаль, молитва, приятная гармония голоса, глаза, украшенные скорбию, прелестные руки, простертые к небу, волосы, разбросанные по плечам, гибкий стан, беспорядок одежды, юная, обнаженная грудь, которая быстро поднималась и опускалась, – всё вместе составляло совершенство девственной красоты, которая произвела глубокое впечатление на душе Виллибальда. «Я спасу твоих братьев», – воскликнул он, показавшись из-за деревьев. Незнакомка вздрогнула, побледнела, сложила руки, наклонила свою прелестную голову и сказала:

– Христианин, убей меня, но пощади моих братьев.

– Скорее сам погибну.

– Ах, не обмани меня, – продолжала Зулика (имя сарацинки), упавши в восхищении на грудь Виллибальда, который покрыл поцелуями нежные щеки ее, орошенные слезами. – Ты добр, христианин, для чего не все иноземцы твои с тобою сходны?

Между тем братья Зулики увидели в саду крестоносца и бежали к нему с обнаженными саблями. Зулика остановила их. «Он ваш спаситель», – сказала она, и рыцарь в знак уважения наклонил меч. В сию минуту множество бежавших христиан ворвалось в сад. Не внемля ни просьбам, ни угрозам Виллибальда, они, как исступленные, напали на сарацин, рыцарь защищал их мечом, рубил своих единоверцев, но превосходство числа победило, сарацины все побиты, и сам Виллибальд с глубокою раною на голове упал замертво на землю. Очувствовавшись, увидел он близ себя Зулику, окровавленную и мертвую. Милые глаза ее были тусклы, юная грудь неподвижна; единый легкий оттенок улыбки остался на устах, которые за несколько минут так трогательно молились. Бешенство овладело рыцарем. По счастию, Герсбрук находился в ту минуту при нем: он спас его жизнь и вылечил рану, но страшное воспоминание осталось в душе Виллибальда: образ Зулики его преследовал, он впал в глубокую меланхолию, беспрестанно задумывался, иногда приходил в бешеное исступление, часто заливался слезами и совершенно помутился в рассудке. Рыцарь Герман привез его в отечество, где в рощах замка Фельзека развел точно такой сад, в каком увидел и потерял Зулику. Там во всякое время под сумраком сеней скитался он, уединенный и мрачный; горемычная душа его находила сладкую пищу в тоске и воспоминании.

Герсбрук, услышав о чудесах Святого трилиственника, прославленного монахами, вздумал прибегнуть для излечения своего несчастного друга к молитвам затворниц. Но теплое усердие Гертруды и Бригитты осталось безуспешно. Аделина, всегда чувствительная к страданию ближних, хотя смиренно признавалась, что не имеет той сильной веры, которая движет морем и горами, по просьбе рыцаря Герсбрука побывала в замке Фельзек. Герман встретил ее как вестницу спасения. Аделина, прекрасная, как ангел, в приближении своем казалась благодатью, сходящей с небес. Виллибальда на то время не было в замке, он бегал по лесу, стрелял из лука птиц и белок – единственное занятие, приносившее ему удовольствие. Аделина желала видеть сад, о котором столько наслышалась. Герман проводил ее и оставил одну, воображая, что она хочет молиться и для того ищет уединения.

Глазам Аделины представилась пустыня: густая, сумрачная роща, в которой извивалась тропинка, окружала маленький луг, орошаемый источником. В роще царствовала совершенная тишина; изредка нарушало ее веяние ветерка сквозь листья и порхание горлицы. Сросшийся кустарник и падшие и падавшие деревья, густая трава, мрачные тополи и сосны, дрожащие осины, развесившиеся березы – все представляло картину мрачности и пустоты, которая невольно располагала душу к унынию. Ручей, пересекая луг, сливался в маленькое озеро, на берегах его росли акации, дикие вишни и кустарник; далее, над самым озерком, в том месте, где оно вдавалось в рощу, возвышался пригорок, обсаженный шиповником, а на пригорке белый крест, надгробный камень и человеческий череп. Солнце, склонявшееся к закату, видимое в промежутке деревьев, над голубою отдаленностью, посылало на них свое последнее сияние, и они ярко отсвечивались в прозрачных, недвижных водах озера. Аделина была задумчива; сумрак вечера, уединение, очаровательность места, слабое журчание ручья, который с приятным блеском переливался в тростнике и кустарнике, таинственный холм, надгробный камень – все трогало ее сердце; легкий покров ее груди, как будто лобзаемый ветерком, волновался быстрее. Новые чувства, неизвестные, но приятные в ней пробудились. Аделина с тайною радостию приближается к холму; вдруг видит в беседке из акаций, переплетенных с лилиями и розами, спящего юношу: легкое веяние вечернего воздуха взвевало его кудри, небрежно разметанные по щекам, которые от сна и дневного зноя разгорелись; на милом лице, совершенно открытом, заметен был полуизглаженный след прискорбия. Одна рука незнакомца покоилась на траве, другая держала дротик.

Аделина, изумленная и неподвижная, боялась дышать; прекрасный незнакомец казался ей жителем рая, слетевшим с неба для украшения земли, она приблизилась, наклонилась, рассматривая прекрасные черты, спрашивала у самой себя: человек он или ангел? И сердце её тайно говорило: «Ах! Если бы он был простой смертный». Уже! Любовь, любовь сияла в её взорах: она без страха смотрела и не могла насмотреться на милого красавца; невидимая сила удерживала её на месте, она казалась обвороженною, и душа её переселилась во взоры.

Уже солнце касалось одним краем горизонта, весь пламень его падал на Аделину; вдруг спящий сделал движение, вздохнул, открыл глаза большие и полные огня. Какое видение! Перед ним стояло прелестное неведомое существо, дух, облаченный в чистую одежду, из розовых лучей сотканную; из взоров его лилось приятное блистание, цветущие уста улыбались:

– Боже, – воскликнул он, – Зулика преображенная! О! Помедли! Не оставляй Виллибальда!

– Виллибальд! – сказала Аделина с удивлением и закрасневшись.

– О голос, восхитительно приятный! Звуки небесной арфы! Давно не отзывались вы в моем сердце! О! Тебя ли вижу, моя Зулика? Отколе? В какой далекой, неведомой сфере твое жилище! Или душа твоя, ты ли мой хранитель, мой спутник беседуешь невидимо со мною в минуты печали, ты ли даешь утешение моему сердцу, преследуешь и окружаешь меня в моих уединенных прогулках, спускаешься в свежем ветерке на мою грудь, когда покоюсь в объятиях глубокого сна! О, помедли, преображенная!

Аделина смотрела ему в глаза с сострадательным чувством, слезы блистали на ее прекрасных ресницах; она вздохнула, взяла его за руку и сказала: «Несчастный милый Виллибальд, ты ошибаешься, я не Зулика, я Аделина Венфрид». Виллибальд содрогнулся, почувствовав прикосновение нежной руки; с живостью прижал ее к сердцу, долго молчал, устремив изумленные глаза на Аделину, наконец воскликнул: «Ты не Зулика? Но кто же ты? Ужели содрогание моего сердца, ужели радость, внезапно его растворившая, обманули? Нет, нет, Зулика существует! Одна она может иметь такую прелесть, одна она может иметь такую пленительную гармонию в голосе! Небо, смягченное моею скорбию, в образе Аделины возвратило мне Зулику».

Рыцарь был в исступлении: плакал, вздыхал, руки его трепетали, сердце сильно билось, в изнеможении лежал он у ног Аделины, покрывал их поцелуями, повторял: «Аделина, Зулика!» – и более не мог сказать ни слова, грудь его спиралась рыданием. Аделина робкая, растроганная, стояла неподвижно, пламень виллибальдовой страсти невольно переливался в её душу; она не могла без сильного внутреннего волнения видеть прелестного юношу у ног своих, чувствовать его лобзания, слышать, что он называет ее своею Аделиною, своею Зуликою. Она краснела и вздыхала. Тайная радость, недоумение, сострадание, робость, сладкая надежда попеременно владели её сердцем. В улыбке её было что-то нежное и меланхолическое, взоры томные и затмеваемые легким сумраком уныния выражали чувство первое, чистое, девственное чувство любви и симпатии.

Впечатления, произведенные видом Аделины, имели счастливые следствия: мысль, что Зулика воскресла, что он видит ее перед собою в другом привлекательном образе, что она живёт и будет жить для любви, вдруг успокоила волнующуюся душу Виллибальда. Сильный внезапный удар привел её в расстройство, другому, столь же сильному и внезапному, надлежало привести её в прежний порядок. Виллибальд не мог отвратить взора от милого лица Аделины: воображение сливало с ним образ Зулики; радостная, благодетельная мечта, которой мрачность судьбы его рассеялась, с которою исчезло прежнее ужасное воспоминание, и вся природа снова ожила и украсилась в глазах его. «Аделина, Зулика, – повторял он. – Ангел-утешитель, посланный самим богом для исцеления моей печали! Моя невеста, моя супруга. Рыцарь-затворник… Нет, нет! Моя невеста, моя супруга!» – восклицал Виллибальд, прижимая к сердцу и целуя с жадностью ее руку. – «Благодарю тебя, небесный Отец. Она посланница твоего милосердия».

В сию минуту, схватив ее в объятия, он побежал стремительно в замок; и прежде, нежели испуганная Аделина могла придти в себя, окружили их все жители Фельзека, оруженосцы и слуги Виллибальда, созванные звуком его рога.

– Друзья, – сказал Виллибальд, – радуйтесь вместе со мною! Страдание мое миновалось, вот моя избранница, мое спасение, подруга, данная мне самим Богом! Она моя! Хотя бы должно было заплатить за нее кровью, сразиться с целым округом, со всем собранием рыцарей и монахов. Будьте готовы, точите мечи, исправьте щиты, панцири и шлемы.

Герсбрук поморщился:

– Виллибальд, – сказал он, – прилична ли благородному рыцарю такая поспешность. Тебя назовут похитителем! Аделина обручница Божия.

Виллибальд. Обручница Божия! Правда ли, Аделина?

Аделина. Спроси патера Феликса и сестрицу Гертруду!

Виллибальд. Но ты сама дала ли какую-нибудь клятву?

Аделина. Никакой, я молчала; мне указали мою келью, подали четки, надели на меня рясу, более ничего. С тех пор молюсь Господу Богу с усердием, живу уединенно, хожу за цветами, стараюсь помогать всякому несчастному человеку, и меня называют затворницею!

Виллибальд. Герман, она свободна. Я не хищник!

Герман. Но она имеет сестер.

Виллибальд. Завтра увижусь с сестрами и буду говорить, как должно рыцарю!

Герман. Но уверен ли ты в собственном согласии Аделины?

Виллибальд. О! Уверен, уверен, как в том, что я живу, что жизнь без неё – мученье! Скажи, милая, – продолжал он, опустив на землю Аделину и с выражением нежности смотря ей в лицо, – что чувствует ко мне твое сердце?

Аделина. Сама себя не понимаю! Еще никогда не испытала я такого сладкого внутреннего смятения; глаза мои наполняются слезами. Унылость и радость в моей душе! Я без трепета не могу почувствовать прикосновения твоей руки. Ах, если это любовь, то я люблю тебя несказанно, пылаю, когда на меня взглянешь.

Виллибальд. О милое признание непорочности! Аделина, чистая, ангельская душа. Моя супруга.

Аделина. Супруга, Виллибальд? Но патер Феликс называет супружество горькою неволею.

Виллибальд. Патер Феликс хочет обмануть твою непорочность. Верь мне, моя Аделина, супружество так же сладостно, как пещерная тень и свежая вода источника для бедного пешехода, которого зной и жара постигли среди песчаной степи.

Аделипа. Ах, могу ли верить.

Пришли сказать, что два монаха из монастыря святой Урзулы стоят у ворот и спрашивают Аделину от имени Гертруды и Бригитты, которых беспокоила продолжительность её отсутствия. Рыцарь Виллибальд велел их впустить.

– Последнее решительное слово, Аделина, – сказал он. – Ты моя?

– От всего сердца и навеки, – отвечала Аделина. Он поцеловал ее в алые уста, накрыл покрывалом.

– Завтра, – прибавил, – увижусь с твоими сестрами. Тут вошли урзулинские монахи.

– Преподобные отцы, – продолжал рыцарь, – вот и затворница, и угодница Бога: взгляд её целителен! Единым словом прекращает она страдания! В знак благодарности моей к Богу обещаю соорудить в храме святой Урзулы алтарь, на котором день и ночь будут гореть свечи. А ты, святая, не забудь обо мне в своих молитвах.

Аделина покорно подала руку монахам, простилась с обоими рыцарями и оставила замок. Виллибальд с высокого терема долго следовал взором за нареченной своей невестою, которая шла тихо, дружески разговаривала с монахами и часто оборачивала прекрасные глаза на высокие зубчатые стены замка Фельзек. Всю ночь провела она беспокойно, видела сны, беспрестанно просыпалась, смотрела, не занимается ли заря; наконец первые лучи солнца ударили в разноцветные стекла маленького окна кельи; она встала, вышла по обыкновению в сад взглянуть на цветы, но возвратилась, забыв поднять розу, нагнувшуюся от ветра. Солнце златило высокие башни замка Фельзек, куда обращены были взоры Аделины, в монастыре начали звонить к заутрене, она не слыхала; вдруг на стене замка затрубили в рог, она вздрогнула, взбежала на кровлю своей часовни и видит на равнине толпу вооруженных, в блестящих панцирях, скачущих во весь опор и перед ними рыцаря Виллибальда. Поравнявшись с кельею и не замечая Аделины, снимает он с себя перевязь, свертывает, бросает в сад и скачет далее; скоро Виллибальд и Герсбрук остановились у двери Гертрудиной кельи, входят; Аделина бежит в часовню, падает на землю перед распятием и молится с теплым усердием.

Гертруда, гордая мечтой о святости, не удивилась посещению Виллибальда, но удивилась его требованию; замужество Аделины, думала она, помрачит навеки славу Святого трилиственника. «Всякий, увидя меня и Бригитту, скажет: не добродетель и приверженность к вере, но старость – хранитель их целомудрия». Такая мысль возмутила её надменное сердце. Она обошлась очень сухо с Виллибальдом, отвечала двусмысленно – ни да, ни нет, говорила о препятствиях, о данном обете вечного целомудрия, о том, что скажут свет и преподобные отцы монахи; рыцарь разгорячился, начал грубо спорить и, наконец, сказал, что Аделина с ним согласна, что она будет его женою вопреки всем лицемерным богомолкам и монахам, что он соглашается ждать не более трех дней, ибо он хочет непременно услышать ее последний ответ, благоприятный или неблагоприятный, для него все равно, потому что он решился, чего бы то ни стоило, вступить в супружество с её сестрою. Он оставил Гертруде пятнадцать своих служителей, велел беречь келью Аделины, а сам вместе с остальными и рыцарем Германом поспешил в замок Фельзек.