Курс забытых языков

Глава 1. Шесть мест

В первый день в Аурелианском университете Мара потерялась трижды.

Первый раз — между вокзалом и общежитием, хотя дорога занимала двенадцать минут и почти всё время шла вверх.

Второй — внутри факультета исторической филологии, где лестницы соединяли этажи в порядке, понятном, вероятно, только архитектору XV века.

В третий раз она заблудилась намеренно.

На третьем этаже висела небольшая латунная табличка:

СТУДЕНТАМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН.

Мара остановилась перед ней секунд на пять.

Потом пошла дальше.

Она уже видела официальный Аурелиан: белые скатерти на приветственном завтраке, декана в мантии, двор с фонтаном, библиотеку, которую фотографировали для каждого буклета последние лет тридцать. Всё это было красиво и немного похоже на декорацию.

Ей хотелось увидеть университет, который не показывали новым студентам.

Коридор за табличкой оказался разочаровывающе обычным. Каменный пол, высокие окна, тёмные двери с латунными номерами. На стенах висели портреты бывших преподавателей.

В основном мужчин.

Они смотрели на Мару с выражением людей, которым ещё при жизни сообщили, что они войдут в историю, и с тех пор они никому не позволяли об этом забыть.

У последнего портрета Мара остановилась.

Женщина лет тридцати. Тёмные волосы, строгий взгляд.

Под рамой:

САБИНА ВАРГА

1968–

И всё.

Ни должности.

Ни кафедры.

Ни даты смерти, раз уж после тире оставили место.

Под табличкой на стене виднелся более светлый прямоугольник. Когда-то там висело что-то крупнее.

— Обычно новые студенты начинают нарушать правила хотя бы со второй недели.

Голос раздался за спиной.

Мара обернулась.

Высокий мужчина примерно её возраста стоял у окна с книгой в руке. Тёмное пальто было расстёгнуто, волосы слегка намокли от дождя, но в остальном он выглядел слишком собранным для человека, которому ещё не исполнилось тридцать.

Нет. Двадцати пяти.

На обложке книги крупно стояло:

FALK. EVIDENTIALITY IN EXTINCT LANGUAGES

Мара перевела взгляд с фамилии на его лицо.

— Я перевелась. Мне можно ускоренную программу.

Он почти улыбнулся.

— Мара Эрен.

Теперь уже она прищурилась.

— Мы знакомы?

— Нет.

— Тогда откуда вы знаете моё имя?

— В этом году четыре переведённых студента. Из них только одна на исторической лингвистике.

— Очень успокаивает.

— Я не пытался.

Мара снова посмотрела на портрет.

— Кто это?

— Сабина Варга.

— Я умею читать.

— Уже плюс для факультета.

Она повернулась к нему.

— Я спрашиваю, кем она была.

— Не знаю.

Ответ прозвучал чуть быстрее, чем остальные.

Совсем немного.

Мара отметила это автоматически.

— Удивительно.

— Что?

— Что здесь существует что-то, чего вы не знаете.

Теперь он улыбнулся точно.

— Адриан Фальк.

— Я догадалась.

— По книге?

— Ваша фамилия стоит примерно на половине списка литературы.

— Большая часть не моя.

— Пока.

На секунду его выражение изменилось.

Будто Мара случайно сказала что-то не совсем смешное.

Но он тут же посмотрел в сторону лестницы.

— Здесь камеры.

— Это предупреждение?

— Наблюдение.

— И что мне грозит?

— Скорее всего, ничего. Вы новый стипендиат, вас пока любят.

Мара почувствовала знакомое раздражение.

— Откуда вы знаете про стипендию?

— В Аурелиане любят списки.

Она уже собиралась ответить, когда в дальнем конце коридора что-то глухо ударило.

Потом послышался скрежет.

Мара повернула голову.

— Там кто-то есть?

— Вероятно.

— Очень содержательно.

— Вы задаёте вопросы, на которые хотите получить более интересные ответы, чем существуют.

— А вы всегда так разговариваете?

— Нет.

— Только с новыми студентами?

— Только с теми, кто заходит за табличку «вход запрещён», а потом удивляется звукам за закрытыми дверями.

Он прошёл мимо неё.

У лестницы остановился.

— Через двадцать минут ориентация.

— Я знаю.

— Вы идёте в другую сторону.

Мара посмотрела на коридор.

Потом на него.

— Я проверяла вас.

— И?

— Разочарована.

Он пошёл вниз.

— Тогда добро пожаловать в Аурелиан.

• • •

Аурелианский университет существовал с 1498 года и относился к своей древности как богатая семья к фамильному серебру: пользовался ежедневно, но постоянно напоминал гостям о происхождении.

Главный корпус был бывшим монастырём. Студенческие общежития занимали дома XVII и XVIII веков. Часы на башне Беллер звонили каждые пятнадцать минут, будто университет не доверял молодым людям самостоятельно следить за временем.

Мара выбрала Аурелиан не из-за башни.

И не из-за латинских девизов.

Она отказалась от места в Лионе, потратила почти все накопления на переезд и прошла три этапа стипендиального конкурса ради одного: здесь работали с языками, о которых в большинстве университетов рассказывали в прошедшем времени.

На приветственной встрече декан говорил о традиции, ответственности и исключительных возможностях.

Мара услышала слово «исключительный» семь раз.

На восьмой перестала считать.

В актовом зале над кафедрой было выбито:

VERBA MANENT.

Слова остаются.

Мара посмотрела на пустое место слева.

Полная латинская фраза начиналась иначе:

Verba volant, scripta manent.

Слова улетают, написанное остаётся.

Кто-то намеренно оставил только вторую половину.

— Вы тоже заметили?

Рядом стояла невысокая девушка с короткими светлыми волосами.

— Что?

— Что они отрезали половину цитаты.

Мара посмотрела на неё.

— Да.

— Отлично. Значит, здесь есть хотя бы два занудных человека.

— Я предпочитаю «внимательных».

— Селеста Арман.

— Мара.

— Знаю.

Мара вздохнула.

— Здесь правда все знают списки?

— Здесь знают всё, что позволяет определить, кто выше тебя в академической пищевой цепочке.

— Звучит уютно.

— Подождите академического ужина.

Они вышли из зала вместе.

Селеста занималась социолингвистикой и за двадцать минут успела объяснить Маре университетскую иерархию лучше, чем официальная ориентация за два часа.

Старые семьи.

Новые деньги.

Преподавательские династии.

Стипендиаты.

Студенты, которых приняли за достижения, и студенты, которым всю учёбу будут напоминать размер финансовой помощи так, будто университет лично покупает им обед.

— Кстати, — сказала Селеста, когда они дошли до факультета. — Вы подаётесь к Арендту?

— К кому?

Селеста остановилась.

— Вы серьёзно?

— Я здесь с утра.

— Люциан Арендт. Linguae Oblitae. Официально — семинар непереводимых текстов.

— А неофициально?

— Курс забытых языков. Так его называют уже лет двадцать.

Мара фамилию знала.

Конечно.

Она читала две его статьи и спорила с одной из них почти весь прошлый семестр.

— Его семинар?

— Закрытый. Шесть человек.

— По каким языкам?

— Каждый год по-разному. Иногда неопубликованные рукописи. Иногда тексты из частных коллекций. Говорят, в этом году может быть Орсен.

— Кодекс Орсен?

Селеста посмотрела уже с уважением.

— Всё-таки знаете.

— Только название.

— Большинство знает только его. Сто девять заявок в прошлом году. Взяли шестерых.

— Когда отбор?

Селеста посмотрела на часы.

— Через два с половиной часа.

• • •

В 16:30 перед Комнатой 17 стояли тридцать восемь человек.

— Тридцать семь, — сказал знакомый голос.

Мара обернулась.

Адриан Фальк стоял у противоположной стены.

Без пальто. В тёмном свитере, с папкой под мышкой.

— Что?

— Тридцать семь кандидатов.

— Я насчитала тридцать восемь.

— Один ждёт девушку.

Мара проследила за его взглядом.

Действительно. Молодой человек у окна через минуту обнял вышедшую из соседней аудитории студентку и ушёл вместе с ней.

— Вы считали?

— Нет.

— Тогда откуда…

— Он ничего не держит. Все кандидаты получили серые папки.

Мара посмотрела на собственную.

Потом на него.

— Невыносимо.

— Мне говорили.

На стене рядом с дверью висела выдержка из статьи Арендта:

Ошибка переводчика состоит не в том, что он не способен найти точное слово. Ошибка начинается тогда, когда он уверен, что точное слово обязано существовать.

На ксерокопии кто-то когда-то написал карандашом:

Самодовольно. Но верно.

— Согласны? — спросила Мара.

Адриан посмотрел.

— Со второй частью.

— А с первой?

— Тоже.

— Тогда зачем уточнение?

— Мне нравится быть точным.

— Не заметила.

Он проигнорировал.

Мара кивнула на дверь.

— Вы тоже на отбор?

— Да.

— Первый раз?

— Третий.

Это удивило.

— Вас дважды не взяли?

— Один раз не взяли. Один раз взяли.

— И вы вернулись?

— Да.

— Почему в первый не прошли?

Адриан посмотрел на неё.

— Мне было девятнадцать. Я потратил сорок минут на доказательство того, что в одном задании есть ошибка.

— Была?

— Да.

— Тогда в чём проблема?

— Остальные задания я не закончил.

Мара улыбнулась.

— Приятно знать, что у вас есть слабости.

— У меня их много.

— Назовите ещё одну.

Дверь открылась.

— Следующая группа.

Адриан посмотрел на Мару.

— Недостаток времени.

• • •

В Комнате 17 было шесть столов.

Это Мара заметила сразу.

Небольшая доска на стене была вытерта плохо: под свежими следами мела проступали старые слова и знаки.

За преподавательским столом стоял Люциан Арендт.

Пятьдесят с небольшим. Седина на висках, рубашка без галстука, рукава закатаны. Он совсем не выглядел человеком, которого студенты годами цитировали в диссертациях.

— Арман. Эрен. Фальк. Ковач. Мерсер.

Он посмотрел на часы.

Пять человек.

Шесть столов.

— Садитесь.

Селеста заняла место рядом с Марой.

Хана Ковач, тихая девушка с длинными тёмными волосами, села у стены.

Джулиан Мерсер осмотрел комнату.

— Уютно. Похоже на место, где сообщают завещание.

Арендт поднял на него взгляд.

— Надеюсь, вас в нём нет.

Джулиан улыбнулся и сел.

Арендт раздал листы.

Шесть коротких строк неизвестного письма. Под ними транслитерация.

nair

eth

nairem

— У вас сорок минут. Словарей нет. Телефоны выключены. Напишите всё, что можете установить о системе.

Джулиан поднял руку.

— Перевод?

— Если хотите.

— Вы не хотите?

— Мне всё равно.

— Это ловушка?

Арендт посмотрел на него.

— Теперь точно.

Мара наклонилась к листу.

Через пять минут перестала видеть аудиторию.

Повторы.

Окончания.

Смена формы.

nair — nairem.

Последовательность слишком короткая для уверенности.

Можно было придумать десяток красивых систем.

Это и было опасно.

Она написала несколько вариантов.

Потом:

nair, вероятно, кодирует отношение говорящего к источнику сообщения. Возможна эвиденциальная функция.

Ниже:

часть значения без контекста, возможно, принципиально не восстанавливается.

Рядом Адриан писал быстро.

Мара заставила себя не смотреть.

Когда Арендт объявил конец, Джулиан выглядел довольнее остальных.

Плохой знак.

Листы собрали.

— И? — спросил профессор.

— Глагольная система, — сказал Адриан.

Мара повернулась.

— Почему?

— -em ведёт себя как грамматический показатель.

— Это не делает nair глаголом.

— Позиция делает.

— В шести строках?

Он посмотрел на неё.

— У вас есть лучше?

— -em может маркировать эпистемическую дистанцию.

— На основании?

— Смена контекста.

— Контекста нет.

— Именно.

Адриан на секунду замолчал.

Мара поняла, что попала.

Он протянул руку к лежавшей между ними копии.

Она одновременно сделала то же.

Пальцы соприкоснулись.

Мара первой убрала руку.

Арендт вернулся к столу и увидел их наклонившимися над одним листом.

— Прекрасно.

Непонятно, к чему именно это относилось.

• • •

Через несколько минут профессор уничтожил все их выводы одним предложением.

— Этого языка не существует.

Джулиан перестал улыбаться.

— Простите?

— Я придумал его вчера вечером.

Арендт подошёл к доске.

— Морфология собрана из трёх существующих систем. Синтаксис — из двух. Часть лексики произвольна.

Селеста спросила:

— Зачем?

— Мне было интересно, как вы ведёте себя, когда систему невозможно проверить.

Он взял лист Джулиана.

— Большинство людей начинает придумывать уверенность.

— Я перевёл все шесть предложений, — сказал Джулиан.

— Да. Вы дали мне шесть примеров того, как не надо переводить.

Хана тихо улыбнулась.

Арендт посмотрел на её работу.

— Госпожа Ковач заметила, что значение некоторых форм меняется в зависимости от перспективы говорящего. Госпожа Арман предположила социальную функцию двух форм обращения. Мистер Фальк реконструировал большую часть искусственной грамматики.

Он взял последний лист.

— Госпожа Эрен единственная написала, что часть текста может быть принципиально непереводима без внешнего контекста.

— Я написала «без контекста».

— Да.

— Не «непереводима».

— Какая разница?

— Большая.

Арендт улыбнулся.

— Хорошо.

Он положил лист.

— Разве другой человек не может быть контекстом?

Мара не сразу поняла вопрос.

И именно поэтому запомнила.

• • •

Взяли всех пятерых.

Шестой участник, сообщил Арендт, присоединится в понедельник.

Перед уходом они получили чёрные папки.

На каждой — фамилия.

Внутри лежали карта доступа в Старую библиотеку, расписание и соглашение о неразглашении.

На последнем листе — правила.

Шесть пунктов.

Мара прочитала последний дважды.

6. Участникам запрещено самостоятельно изучать материалы предыдущих исследовательских групп, включая личные архивы бывших участников проекта.

— Проекта? — спросила она.

Арендт уже собирал бумаги.

— Что?

— Здесь написано «проекта». Не «семинара».

— Потому что часть работы относится к текущему исследовательскому проекту.

— Какому?

— Узнаете в понедельник.

Мара посмотрела на Адриана.

Он уже читал ту же строку.

После занятия она догнала его.

— Что было в прошлом году?

— Фрагменты неизвестного письма из частной коллекции.

— А в этом?

Адриан убрал папку в сумку.

— Если повезёт, ничего.

— Очень обнадёживает.

— Возможно, Кодекс Орсен.

Мара остановилась.

— Вы знаете?

— Нет.

— Но думаете.

— Да.

— Почему «если повезёт, ничего»?

Он посмотрел на неё.

— Потому что про Орсен обычно говорят люди, которые хотят его увидеть. Почти никто из тех, кто с ним работал.

• • •

В общежитии Мара вместо ужина открыла ноутбук.

Про Кодекс Орсен почти ничего не было.

Название.

Архивный номер.

Несколько упоминаний в старых каталогах.

Зато она нашла публикации Арендта.

Статьи шли регулярно.

Потом, двадцать семь лет назад, почти четырёхлетний провал.

После него изменилась тема исследований.

В первой статье после перерыва стояла благодарность:

S. Varga

Мара вспомнила портрет.

Сабина Варга. 1968–

Она снова открыла папку.

Прочитала шестое правило.

В мелком тексте:

включая личные архивы бывших участников проекта.

Она была почти уверена, что днём читала слово «семинар».

Почти.

Мара закрыла папку.

На внутренней стороне обложки виднелась бледная карандашная строка.

Она поднесла ближе к лампе.

Не переводите последнее слово.

Мара провела пальцем по графиту.

Он размазался.

Свежий.

В этот момент университетские часы ударили двенадцать раз.

Она посмотрела на телефон.

23:15.

Глава 2. Человек, который всегда прав

Утром часы показывали правильное время.

Мара специально прошла через площадь Беллер.

08:12.

Её телефон показывал 08:12.

Она постояла ещё минуту, чувствуя себя человеком, который подозревает башенные часы в личной неприязни.

Потом пошла на факультет.

В папке по-прежнему было написано:

Не переводите последнее слово.

Перед выходом Мара сфотографировала надпись.

Просто чтобы больше не сомневаться в том, что видела.

• • •

На доске Комнаты 17 Арендт написал:

ЗНАЧЕНИЕ

ПАМЯТЬ

СВИДЕТЕЛЬСТВО

Под ними:

Что именно знает человек, когда знает слово?

— Несправедливый вопрос для восьми утра, — сказала Селеста.

Джулиан поставил кофе на край стола.

— У меня до девяти нет самосознания.

Хана открыла тетрадь.

— Это многое объясняет.

В 08:00 вошёл Арендт.

Вместе с ним Адриан.

Волосы у него были влажными после дождя.

Мара посмотрела на часы.

— Вы опоздали.

— Восемь ровно.

— Вы вошли после профессора.

— Одновременно.

— Технически после.

Адриан сел напротив.

— Вы начали вести моё расписание?

— Пока только нарушения.

— Успехи?

— Разочаровывающие.

Арендт посмотрел на них.

— Рад, что вы оба готовы.

• • •

Первые сорок минут они обсуждали языковую относительность.

Хана сформулировала осторожно: язык способен влиять на привычные способы категоризации, но не определяет мысли жёстко.

Селеста добавила:

— Отсутствие отдельного слова не означает отсутствие понятия. Я могу не иметь слова для определённого чувства и всё равно его испытывать.

— Конечно, — сказала Мара. — Но если слово появляется, может измениться то, как человек замечает чувство. Или запоминает.

Адриан поднял голову.

— Не только замечает. Категоризация может менять последующий опыт.

— Это уже трудно проверить.

— Трудно не значит невозможно.

— Если человек выучил слово, потом иначе описал ощущение и мы объявили, что язык изменил опыт, мы ходим по кругу.

— Только при плохом эксперименте.

— А хороший?

— Контрольная группа.

— С памятью?

— Почему нет?

— Потому что память реконструируется.

Арендт вмешался:

— Отлично. Значит, вопрос становится интереснее.

Он стёр нижнюю строку на доске.

Написал:

Насколько ваша память принадлежит вам?

Хана нахмурилась.

— «Принадлежит» здесь метафора.

— Разумеется.

— Память реконструируется. На неё влияют рассказы других людей, фотографии, позднейшая информация. Это не делает воспоминания буквально чужими.

— Пока достаточно.

Арендт раздал карточки.

Мара получила:

Вы стоите на кухне в доме, где провели детство.

Окно открыто. На улице идёт дождь.

На столе лежит разрезанный лимон.

Кто-то в соседней комнате смеётся.

— Прочитайте один раз. Закройте. Представьте сцену. Через минуту запишите всё, что запомнили.

Мара закрыла карточку.

Кухня появилась легко.

Окно.

Дождь.

Лимон.

Смех.

Потом мозг добавил тёмный сад за стеклом.

На холодильнике — детский рисунок синей птицы.

Она записала.

После этого карточки сравнили.

Адриан сидел неподвижно.

— Что? — спросил Арендт.

Он показал свой лист.

Его исходная карточка была другой:

Вы стоите в гостиной незнакомого дома.

За окном идёт дождь.

На столе лежит открытая книга.

Из кухни доносится звон посуды.

В его записи появилось:

тёмный сад

и

детский рисунок синей птицы

Мара почувствовала неприятный укол.

— Мы обсуждали птиц?

Адриан посмотрел на неё.

— Нет.

— Сад?

— Нет.

Хана взяла оба листа.

— Сад не очень специфичен. Дождь, окно, дом — обычная ассоциация.

— Птица? — спросил Джулиан.

Хана помедлила.

— Менее обычная.

Арендт забрал листы.

— Один случай ничего не доказывает.

— Вы специально дали нам разные карточки? — спросила Мара.

— Всем разные.

— И ожидали совпадений?

— Нет.

Он сказал это спокойно.

Мара не была уверена, что поверила.

• • •

После перерыва Арендт включил проектор.

На экране появилась страница старого пергамента.

Неровные строки тёмных знаков.

Две разновидности чернил.

На нижнем поле — рисунок двух рук: одна раскрыта ладонью вверх, вторая лежала поверх.

Мара сразу выпрямилась.

— Орсен?

Арендт посмотрел.

— Откуда знаете?

— Фальк.

Все повернулись к Адриану.

Он пожал плечами.

— Я назвал вероятность.

— Теперь вероятность стала фактом.

Арендт сменил слайд.

MS A-113

— Сто восемьдесят шесть листов. Пергамент датирован примерно 1440–1490 годами. Пять основных почерков, несколько составов чернил. В университетский архив рукопись поступила в 1887 году с библиотекой закрытого монастыря Святого Орсена.

— Язык? — спросила Хана.

— Не установлен.

— Семья?

— Не установлена.

— Другие тексты?

— Не найдены.

Джулиан поднял руку.

— То есть существует один текст на языке, на котором, насколько мы знаем, никто больше ничего не написал?

— Да.

— Удобно.

— Для кого?

— Для человека, который его придумал.

В комнате стало тихо.

Арендт слегка улыбнулся.

— Одна из рабочих гипотез.

Он увеличил страницу.

— Мы не уверены даже в том, что слово здесь является устойчивой единицей значения.

Дверь открылась.

В комнату вошёл мужчина с двумя архивными коробками.

— Простите. Лифт умер между этажами.

Он поставил коробки.

— Я решил, что позвоночник менее ценен, чем коллекция.

— Наш шестой участник, — сказал Арендт. — Нико Петреску.

Нико оглядел группу.

На Адриане задержался.

— Вы опять здесь?

— Очевидно.

— Соболезную остальным.

Мара улыбнулась.

Нико заметил.

— Эрен?

— Почему вы все знаете мою фамилию?

— Обрабатывал часть документов по стипендиям.

— Читали заявку?

— Только рекомендации.

Мара прищурилась.

— Шучу.

— Не уверена.

— Отлично. Быстро учитесь.

• • •

Следующие два часа им запретили переводить.

Только смотреть.

Мара обнаружила это сложнее, чем ожидала.

Когда перед тобой находится текст, мозг автоматически пытается найти значение.

Она заставила себя смотреть на материал.

Чернила.

Расстояния.

Форму строк.

На каждом шестом промежутке возле края виднелась очень слабая графитовая отметка.

Современная?

Нет. Скорее след старой разметки.

— Профессор.

Арендт подошёл.

— Здесь что-то повторяется каждые шесть строк.

— Может быть.

— Вы видели?

— Сейчас вижу.

Ответ раздражал.

Напротив Адриан работал с увеличенной копией.

— Один знак написан не той же рукой.

Нико подошёл.

— Где?

Адриан показал.

— Повреждение.

— Посмотрите на движение пера.

Нико посмотрел внимательнее.

— Возможно.

Мара подняла глаза.

— Это заразно?

— Что? — спросил Нико.

— «Возможно».

Адриан едва заметно улыбнулся.

Мара снова вернулась к своим отметкам.

Шесть строк.

Ещё шесть.

Ещё.

На двадцать третьей был слабый след, похожий на точку.

— Здесь четвёртая, — сказал Адриан.

Он уже стоял рядом.

— Я вижу.

— Вы её пропустили.

— Я собиралась найти.

— Конечно.

— У вас свой почерк.

— Уже закончил.

— Невыносимо.