Общество Аполлона

Глава 1. Чужой абзац

К третьей неделе в Святом Аврелии я поняла две вещи. Во-первых, здесь все знали, где твоё место, раньше тебя. Во-вторых, если ты сама его не займёшь, кто-нибудь обязательно сделает это за тебя.

В аудиторию профессора Моро я пришла за двенадцать минут до начала и всё равно обнаружила, что свободными остались только два стула: возле двери и в первом ряду.

Я выбрала первый ряд.

Не из любви к преподавателям. Просто возле двери уже сидел парень с таким количеством цепочек на брюках, что весь семинар пришлось бы слушать под звон металла.

Сентябрь в Варене неожиданно закончился. Ещё два дня назад люди обедали на ступенях главного корпуса, а сегодня в аудитории пахло мокрой шерстью, кофе и старым отоплением, которое включили слишком поздно.

Я достала распечатку.

Двенадцать страниц.

Рассказ, который накануне отправила профессору Моро без имени.

Так проходили её семинары: авторы сдавали тексты анонимно, остальные разбирали их вслух, а уже потом выяснялось, кто сидел в комнате и слушал собственное вскрытие.

Мне эта система нравилась ровно до сегодняшнего дня.

— Хартманн.

Я обернулась.

Миа стояла в проходе, держа в одной руке кофе, в другой телефон.

— Ты заняла мне место?

— Нет.

— Какая неожиданная жестокость.

— За двенадцать минут до пары было полно свободных.

— Я пришла за три.

— Именно.

Она села через ряд позади и тут же наклонилась ко мне:

— Сегодня твой?

Я сделала вид, что не слышу.

— Значит, твой.

— Миа.

— Всё. Я вообще тебя не знаю.

В аудиторию вошла профессор Моро, положила папки на кафедру и сняла мокрый шарф. За ней появились ещё несколько студентов.

Последним вошёл Адриан Восс.

Я знала его имя задолго до того, как увидела его в университете.

Так здесь было со многими.

Сын Маттиаса Восса. Своя первая персональная выставка в двадцать один. Премия молодых художников в Париже. Председатель Общества Аполлона.

В университетской среде существовал особый тип знаменитости: тебя могли не узнавать на улице, зато двадцать преподавателей знали, где ты провёл прошлое лето и с кем ужинал после выставки.

Адриан относился именно к таким.

Он сел сбоку, рядом с двумя студентами художественного факультета. На указательном пальце правой руки было тонкое серебряное кольцо в форме лавровой ветви.

Я отметила его автоматически и тут же разозлилась на себя.

Профессор Моро начала без вступления.

— Сегодня один текст. Если останется время, перейдём ко второму.

У меня неприятно сжался желудок.

Она раздала копии.

Мой рассказ.

Я увидела знакомый первый абзац вверх ногами на соседнем столе.

Девушка входила в дом умершей бабушки и находила тридцать семь одинаковых конвертов, перевязанных зелёной лентой. Все были адресованы одному человеку. Человеку, которого, судя по всему, никогда не существовало.

Никакого убийства.

Никакой семейной тайны, которую следовало раскрыть на последней странице.

Мне хотелось написать про одиночество и про то, как иногда человеку нужен не адресат, а возможность представить, что его кто-нибудь слушает.

Разумеется, именно это я больше всего боялась объяснить.

Первые десять минут прошли лучше, чем ожидала.

Кто-то похвалил дом.

Кто-то сказал, что бабушка получилась убедительной, хотя почти не присутствовала в тексте.

Студент в красном свитере счёл письма слишком очевидным символом.

Я мысленно пожелала ему небольшого несчастья.

Потом профессор Моро спросила:

— Концовка?

Молчание продержалось секунды три.

Адриан поднял глаза от страницы.

— Последний абзац лишний.

Не «я бы убрал».

Не «мне показалось».

Лишний.

Я посмотрела на него.

Он продолжил:

— До него рассказ оставляет открытым вопрос, зачем она писала письма. Потом автор объясняет. Причём подробно.

— Может, автор хотел, чтобы это было понятно, — сказала девушка возле окна.

— Тогда всё получилось.

Несколько человек засмеялись.

Адриан даже не улыбнулся.

— Но текст от этого становится слабее.

Профессор Моро опёрлась бедром о край стола.

— Почему?

— Потому что автор не доверяет тому, что уже сделал.

Он перелистнул страницу.

— Вот здесь.

Палец остановился примерно там, где лежали мои тридцать семь конвертов.

— Эта сцена работает. Девушка пересчитывает письма, понимает, что их ровно тридцать семь, замечает зелёную ленту, складывает обратно и не открывает последнее. Всё. Мне достаточно.

— Вам, — сказала я.

Он посмотрел.

Я уже открыла рот, поэтому отступать было поздно.

— Простите?

— Вам достаточно. Другой читатель может понять иначе.

— Конечно.

— И это вас не беспокоит?

— Нет.

Ответ пришёл слишком быстро.

— Совсем?

— А должен?

Несколько голов повернулось ко мне.

Прекрасно.

Теперь я не просто слушала разбор собственного текста, а добровольно полезла под нож.

— Если читатель понимает сцену не так, как задумал автор, — сказала я, — иногда это означает, что автор плохо написал.

— Иногда.

— А иногда?

— Читатель неправ.

По аудитории прошёл тихий смех.

Адриан пожал плечом.

— Это тоже случается.

Я неожиданно улыбнулась.

Совсем немного.

— Тогда зачем убирать абзац?

— Потому что право читателя ошибиться интереснее, чем потребность автора всё проконтролировать.

Вот тут я перестала улыбаться.

— Вы сейчас довольно уверенно говорите о намерениях человека, которого не знаете.

— Я говорю о тексте.

— Нет. Вы только что сказали, что автору нужно всё контролировать.

— Это видно в тексте.

— Или вам так кажется.

Профессор Моро не вмешивалась.

Более того, судя по выражению лица, ей было хорошо.

Я начинала понимать, почему студенты обожают её семинары.

— Хорошо, — сказал Адриан. — Скажем иначе. Первые одиннадцать страниц позволяют читателю сделать работу самому. На двенадцатой автор приходит и проверяет, правильно ли он её сделал.

— Очень снисходительно к автору.

— Я не пытаюсь быть приятным.

— Заметно.

На этот раз засмеялись громче.

Адриан посмотрел на меня чуть внимательнее.

Не обиженно.

Скорее как будто разговор наконец перестал быть скучным.

— Есть ещё одна проблема, — сказал он.

Я подумала: конечно.

— Рассказ слишком безопасный.

— Что это значит?

— Всё важное происходит на правильном расстоянии. Бабушка умерла до начала. Письма адресованы человеку, которого нет. Героиня может уйти из дома, ничего не разрушив.

— И?

— Автор хорошо чувствует момент, когда становится опасно, и отступает.

Я не ответила.

Потому что это было ближе, чем мне хотелось.

Профессор Моро наконец вмешалась:

— А что вы предлагаете?

Адриан снова посмотрел в текст.

— Не знаю. Я не автор.

Спасибо хоть за это.

— Но хороший текст иногда должен оставлять место для читателя, который окажется неудобнее художника.

Я записала эту фразу на полях.

Не потому что согласилась.

Чтобы потом сформулировать, почему она меня раздражает.

Семинар продолжился.

К концу часа разговор ушёл в сторону того, должна ли героиня вообще открыть последний конверт. Я почти успокоилась.

Профессор Моро собрала свои бумаги.

— На следующую неделю два новых текста. И автор сегодняшнего, если хочет, может раскрыться сейчас либо сохранить анонимность.

Это был мой шанс промолчать.

Очень хороший шанс.

Я подняла руку.

— Мой.

Тишина продержалась ровно столько, чтобы я успела пожалеть.

Миа за моей спиной тихо произнесла:

— О господи.

Адриан посмотрел на меня.

Никакого удивления.

Это почему-то разозлило сильнее всего.

После пары я медленно складывала вещи. Обычно люди подходили к автору, говорили что-то хорошее, чтобы компенсировать предыдущий час.

Сегодня тоже.

Девушка возле окна сказала, что ей понравились письма.

Парень в красном свитере сообщил, что концовка «вообще-то нормальная».

Это была, видимо, его версия поддержки.

Я поблагодарила обоих.

Когда аудитория почти опустела, Адриан проходил мимо моего стола.

— Вы знали, что текст мой, — сказала я.

Он остановился.

— До того, как вы сказали?

— Да.

— Откуда?

Я ожидала какой-нибудь университетской сплетни.

Он кивнул на мою распечатку.

— Вы не делали заметок во время первых двух страниц.

— И?

— Потом начали.

— Очень убедительно.

— На сцене с письмами перестали.

Я нахмурилась.

— Вы следили, как я делаю заметки?

— Я сидел напротив.

— Это не ответ.

— Хорошо. Ещё вы задерживали дыхание каждый раз, когда кто-то критиковал конкретную фразу.

Я уставилась на него.

Он сказал это без флирта.

Без попытки впечатлить.

Просто перечислял признаки.

От этого стало неуютнее.

— Ужасная привычка, — сказала я.

— Какая?

— Наблюдать за людьми вместо текста.

— Одно другому не мешает.

Я застегнула сумку.

— Вы всегда такие уверенные?

— Кто?

— Люди, которые уже в двадцать три знают, как всем остальным надо заканчивать рассказы.

Он чуть улыбнулся.

— Нет. Обычно хуже.

Я встала.

— Кстати, рассказ хороший.

Я остановилась.

— Это попытка исправить впечатление?

— Нет.

— Тогда почему не сказали на семинаре?

— Сказал.

— Вы назвали его безопасным.

— Хороший и безопасный не противоречат друг другу.

— Потрясающий комплимент.

— Вы правда хотите комплимент?

Я уже собиралась ответить резко.

Передумала.

— Нет.

— Тогда хорошо.

Он направился к двери.

Я окликнула:

— Восс.

Он обернулся.

— Если убрать последний абзац, что останется?

Он задумался. На этот раз по-настоящему.

— Вопрос.

— Какой?

— Писала она конкретному человеку или ей просто нужно было писать так, будто человек существует.

Именно тот вопрос, который я боялась оставить.

Это было неприятно.

— А если читатель выберет неправильный ответ?

Адриан взялся за ручку двери.

— Тогда у него будет собственный рассказ.

— Вы ужасно раздражающий человек.

Уголок его рта дёрнулся.

— Это уже не про текст.

— Наконец-то мы в чём-то согласны.

Он ушёл.

Я стояла ещё несколько секунд, после чего достала распечатку.

Последний абзац занимал чуть больше половины страницы.

Мой любимый.

Конечно.

***

В общежитии Миа лежала на животе и ела хлопья прямо из коробки.

— Ну?

— Что?

— Ты его убила?

— Кого?

— Восса.

— Почему я должна была?

— Ты последние двадцать минут семинара смотрела так, будто выбираешь способ.

Я бросила сумку на стул.

— Он сказал убрать концовку.

— Я слышала.

— И что рассказ безопасный.

— Тоже.

— Ты могла бы возмутиться из солидарности.

— Я соседка, а не профсоюз.

Я открыла ноутбук.

Миа приподнялась.

— Ты сейчас будешь менять?

— Нет.

Открыла файл.

— Конечно нет, — сказала она.

Я перечитала последние две страницы.

Одиннадцатая заканчивалась тем, что героиня держит в руках тридцать седьмой конверт и впервые замечает: на нём нет марки.

Двенадцатая объясняла, что бабушка никогда не собиралась отправлять письма.

Что адресат был выдуман.

Что иногда достаточно знать: слова могли бы дойти.

Я любила этот абзац.

Он был аккуратный.

Чёткий.

Закрывал всё, что я открыла.

Курсор мигал перед первой буквой.

— Если удалишь, я ему не скажу, — сказала Миа.

— Замолчи.

Я выделила абзац.

Нажала Delete.

На экране осталось пустое место.

Я перечитала предыдущую страницу.

Потом ещё раз.

Рассказ действительно стал лучше.

Хуже всего было не это.

Хуже всего было то, что Адриан Восс никогда об этом не узнает.

Глава 2. Люди, которых здесь знают

В пятницу Миа заставила меня пойти на открытие выставки.

Слово «заставила» означало, что она сорок минут ходила по комнате, спрашивала, чем именно я собираюсь заниматься вечером, и на каждый ответ говорила:

— Это можно сделать завтра.

К восьми я сдалась.

Выставку открывали в бывшей часовне Святого Иеронима — одном из университетских зданий, которые Святой Аврелий особенно любил показывать в рекламных буклетах.

Высокие своды.

Каменные колонны.

Старые витражи, пережившие несколько войн и реставраций.

Теперь под ними наливали дешёвое вино студентам художественного факультета.

— Не говори никому, что оно дешёвое, — предупредила Миа, взяв два бокала.

— Я его ещё не пробовала.

— Я пробовала в прошлом году.

— Ты была здесь в прошлом году?

— На открытии выпускной выставки.

— Ты учишься на литературе.

— Именно поэтому я могу ходить куда угодно без профессиональной ответственности.

Она передала мне бокал.

Я огляделась.

Через три недели после поступления я уже начала различать внутреннюю географию Святого Аврелия.

Люди здесь двигались не случайно.

Некоторые студенты подходили к профессорам без колебаний, как к старым знакомым. Некоторые ждали, пока их представят. Одни здоровались с кураторами через весь зал. Другие делали вид, что не замечают.

Невидимые границы становились особенно заметными на таких вечерах.

Миа толкнула меня локтем.

— Смотри.

У дальней стены стояли семеро.

Не вместе в буквальном смысле. Они разговаривали с разными людьми, перемещались, кто-то отходил за вином.

И всё же было понятно: одна компания.

Адриан я уже знала.

Рядом с ним — девушка в длинном чёрном платье, которую невозможно было не заметить. Тёмные волосы, яркая помада, выражение лица человека, которому редко приходилось повторять сказанное.

— Селеста Вернье, — сказала Миа.

— Поэт?

— Да.

— Конечно.

Селеста писала стихи. Её имя я видела на афишах университетских чтений.

Следующим был Ноа Леру — театральный факультет, режиссёр и драматург, с лицом человека, которого регулярно прощают до того, как он успевает извиниться.

Тео Марен стоял возле рояля с бокалом воды. Композитор.

Изабель Рей я узнала по камере.

Кассиан Блейк — философия, автор эссе и человек, которого, по словам Мии, запрещали приглашать на один студенческий подкаст после того, как он сорок минут спорил с ведущим о смысле слова «искренность».

Марк Сильван держался чуть в стороне.

Скульптор.

О нём Миа знала меньше всего.

— Это всё Общество? — спросила я.

— Да.

— И ты знаешь каждого?

— Я знаю имена. Это разные вещи.

Адриан повернул голову.

На несколько секунд наши взгляды встретились.

Я отвела первой.

— Он тебя увидел, — сказала Миа.

— Люди обычно видят то, что находится перед глазами.

— Не притворяйся скучной. Тебе не идёт.

Я допила вино.

Оно действительно было дешёвым.

***

Работы студентов занимали весь первый этаж и бывший алтарь.

Я начала с фотографий.

Потом ушла в боковую галерею, где выставляли живопись.

У одной картины задержалась.

Женщина сидела за столом после ужина.

Не позировала.

По крайней мере так казалось.

Тёмное платье, тарелка с разрезанными гранатами, два бокала. За окном — вечер.

Лицо почти не проработано.

Зато гранаты были написаны настолько тщательно, что хотелось протянуть руку и проверить, не липкий ли сок.

На табличке:

ADRIAN VOSS

After Supper

Разумеется.

Я отошла на шаг.

Попыталась решить, нравится мне картина или просто раздражает, что нравится.

— Вы долго смотрите на работу человека, которого не переносите.

Я не вздрогнула только из принципа.

Адриан стоял справа.

Без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами.

— К счастью, картина не разговаривает.

— Иногда это преимущество.

— Ваше особенно.

Он улыбнулся.

— Что не так с гранатами?

Я посмотрела на картину.

— Почему с ними обязательно что-то не так?

— Вы уже минуту смотрите именно на них.

Опять.

Наблюдение.

— Они слишком красивые.

— Это проблема?

— На этой картине — да.

— Объясните.

— Всё остальное будто произошло случайно. Женщина устала. Стол не убран. Вино осталось. А гранаты написаны так, чтобы я обязательно смотрела именно туда.

— Художники иногда направляют внимание.

Я повернулась.

— Интересно.

— Что?

— На семинаре вы защищали право читателя смотреть куда угодно.

— Читателя.

— А зрителя надо вести за руку?

— В живописи иначе работает композиция.

— Удобно.

— Очень.

Я снова посмотрела.

— И почему два бокала?

— А что вы видите?

— Она кого-то ждёт.

— Нет.

— Тогда зачем спрашивать?

— Хотел узнать вашу версию.

Я вздохнула.

— Один бокал её. Второй того, кто должен прийти.

— Тот, кому принадлежал второй бокал, уже ушёл.

Картина изменилась.

Сразу.

Я посмотрела на женщину.

Раньше она ждала.

Теперь осталась.

— Нечестно, — сказала я.

— Что именно?

— Вы дали мне информацию, после которой невозможно увидеть первоначальную версию.

— Я ничего не заставлял.

— Но теперь знаю.

— Иногда знание портит интерпретацию.

— Или создаёт новую.

Он посмотрел на меня.

— Именно.

Мы помолчали.

Неудобства не было.

Это раздражало.

Я кивнула на картину:

— Хорошая.

— Спасибо.

— Гранаты всё равно манипуляция.

— Переживу.

Я собиралась уйти.

— Вы убрали абзац?

Остановилась.

— Какой?

— Последний.

Я посмотрела на него.

— Это вас беспокоило всю неделю?

— Нет.

— Тогда почему спрашиваете?

— Любопытно.

Я могла соврать.

Не стала.

— Убрала.

— Лучше?

— Да.

Он кивнул.

— Это было очевидно.

— Господи.

— Что?

— Вы могли хотя бы один раз позволить мне получить удовольствие от решения.

— Я рад, что стало лучше.

Прозвучало неожиданно нормально.

Я даже не сразу нашла, чем ответить.

— Спасибо.

К нам подошла Селеста.

Вблизи она оказалась ещё более эффектной. Не из-за лица даже — из-за спокойствия, с которым занимала пространство вокруг себя.

— Адриан, тебя ищет Рот.

— Зачем?

— Предполагаю, чтобы напомнить, что искусство существует ради администрации.

Он вздохнул.

— Простите.

— Идите. Я постараюсь не повредить картину.

— Не уверен.

Он ушёл.

Селеста посмотрела на меня.

— Лена?

— Да.

— Я читала твой рассказ.

В Святом Аврелии анонимность была удивительным социальным экспериментом.

— Похоже, его читали все.

— Нет. Это Святой Аврелий. Здесь секретом считается информация, которую знают меньше тридцати человек.

Я рассмеялась.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Я автор. Ты должна говорить да.

— Тогда нет.

Я посмотрела.

Она улыбнулась.

— Понравилось.

— Спасибо.

— Особенно без последнего абзаца.

Я закрыла глаза.

— Кто вам всем сказал?

— Адриан.

— Он сообщил всему университету, что я отредактировала рассказ?

— Нет. Я спросила, оказался ли он прав.

— И?

— Он сказал: «К сожалению».

Это было настолько похоже на него, что я засмеялась.

Селеста взяла бокал с подноса проходящего официанта.

— Ты собираешься подаваться куда-нибудь с текстом?

— Думаю на конкурс Святой Агнессы.

— Подавай.

— Настолько уверенно?

— Ты уже написала. Осталось нажать кнопку.

— Удивительно, сколько жизненных проблем решается этой логикой.

— Не всех. Но дедлайны — почти всегда.

Она посмотрела через зал.

У главной лестницы ректор поднялся на небольшую сцену.

Разговоры постепенно стихли.

— Сейчас будет обязательная культурная часть, — сказала Селеста. — Потом все продолжат пить.

Ректор говорил о новом учебном годе, талантливых студентах, выпускниках и университетских традициях.

Потом назвал Общество Аполлона.

Аплодисменты стали заметно громче.

— В этом году председателем Общества вновь станет Адриан Восс.

Миа, появившаяся рядом неизвестно откуда, тихо сказала:

— «Вновь». Как будто должность наследственная.

За нами кто-то прошептал:

— Воссов там всегда любили.

Я повернула голову.

Не успела понять, кто сказал.

Только запомнила множественное число.

Воссов.

Не Восса.

***

В понедельник профессор Моро начала лекцию фразой:

— Писатель почти всегда вор.

Несколько человек оторвались от ноутбуков.

— Хорошее начало, — прошептала Миа.

Профессор прошла между столами.

— Жесты. Интонации. Чужие истории. Ссоры родителей. Фразы друзей. Страхи бывших партнёров. Запах квартиры, в которой автор никогда не жил, но однажды был в гостях.

Я перестала писать.

— Обычно вопрос не в том, берёт ли художник из жизни. Берёт. Вопрос — что он делает с взятым.

На экране появилась цитата из эссе.

Я узнала раньше, чем прочитала имя.

Моё вступительное эссе.

Искусство превращает человека в материал, а затем нередко требует благодарности за предоставленное бессмертие.

Я медленно подняла голову.

Профессор Моро смотрела прямо на меня.

— Госпожа Хартманн. Вы всё ещё так думаете?

По аудитории прошёл шорох.

— В целом да.

— Даже если произведение великое?

— Великие произведения тоже создают люди.

— Это не ответ.

— Тогда зависит от того, кого спрашивают, хочет ли он быть бессмертным.

Кто-то тихо хмыкнул.

Профессор улыбнулась.

— Представим: роман использует частную историю человека без разрешения. Роман оказывается великим. Это меняет оценку поступка?

Я подумала.

— Произведения — да.

— А поступка?

— Не обязательно.

Она кивнула.

— Хорошо.

Не «правильно».

Именно хорошо.

Лекция продолжилась.

Я записывала, но часть внимания всё время возвращалась к вопросу:

зачем профессор достала именно моё эссе?

В группе было больше двадцати человек.

У половины сильнее академическая подготовка.

У многих громче фамилии.

А она помнила мою формулировку.

Это было приятно.

Я позволила себе признать это.

Совсем ненадолго.

Глава 3. То, что замечают

Чёрный конверт появился во вторник.

До него оставалось два дня.

Утром я об этом, конечно, не знала.

Я сидела в библиотеке и пыталась найти фотографию.

Несколько недель назад в книге об университетских обществах я увидела старый снимок: восемь человек возле главного корпуса, под ним подпись про ранний период Общества Аполлона.

Тогда число меня не заинтересовало.

Теперь — да.

Семь участников.

Семь искусств.

Семь мест в ежегодной программе.

Почему на фотографии восемь человек?

Книга лежала на том же месте.

Страница — тоже.

Фотографии не было.

На бумаге остался тонкий прямоугольник более светлого цвета.

Я проверила соседние страницы.

Ничего.

Подошла к библиотекарю.

— Простите, из книг иногда забирают вложенные фотографии?

Женщина подняла глаза.

— Если это архивная копия, фотография могла быть на временном хранении.

— Где это можно проверить?

Она посмотрела название книги.

— Общество Аполлона?

— Да.

— Их архив частный.

— Университетский?

— Формально университетский. Доступ по разрешению Общества.

— Удобно.

Она не отреагировала.

— Можно узнать хотя бы номер фотографии?

— Оставьте запрос.

Я записала данные.

Вернулась к столу.

На листе рядом с конспектом написала:

Почему восемь?

Через час у меня была лекция Беатрис Моро.

Я сунула лист в папку и пошла.

***

После лекции профессор попросила меня задержаться.

Миа у двери выразительно посмотрела.

Я сделала вид, что не понимаю.

Когда аудитория опустела, Беатрис собрала маркеры.

— Вы подали рассказ на Святую Агнессу?